Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
... молчаливые поручители историй, которыми была
богата и горда душа Иакова, которые внушали такую робость перед его
задумчивостью и которые мы обстоятельно, то есть со всеми их
обстоятельствами, излагаем, - так, как они происходили с ними здесь
доподлинно, в убедительном согласии с горой и долиной. Здесь это было, все
точно и правильно, мы сами с трепетом спускались в бездну и с западного
берега зловонного моря Лота удостоверились воочию, что все сообразно и
верно. Да, эти синеватые возвышенности на востоке по ту сторону щелочного
моря - Моав и Аммон, земли детей Лота, отверженных, которых прижили от
него его дочери. А там, далеко на юг от моря, виднеется область Едом,
Сеир, Козлиная земля, откуда в смятении выступил навстречу брату Исав,
который встретился с ним у Иавока. Верно ли указаны Гилеадские горы, как
место, где Лаван догнал зятя, и их положенье относительно потока Иавока, к
которому затем пришел Иаков? Совершенно верно. Название Гилеад
распространялось, правда, и на земли, уходящие восточнее Иордана далеко на
север, вплоть до реки Иармук, сливающей свои бурные воды с водами Иордана
близ озера Киннерет или Геннисарет. Но горы Гилеад в узком смысле - это
высоты, тянущиеся с запада на восток, по обоим берегам Иавока, и с них
можно спуститься к его кустарникам и к броду, который и выбрал Иаков,
чтобы перевести через реку свою семью, а сам он остался на ночь и в
одиночестве пережил приключенье, навсегда сделавшее его походку
прихрамывающей. Как естественно, кстати, что, вступив здесь в жаркое
поречье, он не стал со своими усталыми людьми и животными спускаться в
собственно родные места, а направился прямо на запад, в долину Сихема у
подножий Гаризима и Гевала, где надеялся передохнуть. Да, все в точности
сходится и надежно свидетельствует, что не лгут песни пастухов и
прекраснословные их беседы...
Навсегда останется неясно, каково же, собственно, было на душе у
Лавана, персти земной, во время его ожесточенной погони; ибо его поведенье
у ее цели было для Иакова приятным сюрпризом, что, как он, Иаков, поздней
отмечал, находилось опять-таки в прекрасном соответствии с неожиданным
поведением Исава во время их встречи. Да, пускаясь в путь, Лаван явно
пребывал в таком же смятенье, как Красный. Он негодовал и гнался с оружием
за беглецом, но потом он назвал его действия всего-навсего безрассудными и
в ходе беседы признался племяннику, что во сне его посетил бог, бог его
сестры, и предостерег его, чтобы он не сказал Иакову ничего худого. Это
вполне возможно, ибо Лавану достаточно было знать о существовании бога
Авраама и Нахора, чтобы уже признавать этого бога таким же действительным,
как Иштар или Адад, даже не причисляя себя к его почитателям. Но мог ли
он, иноверец, и в самом деле услыхать и увидеть во сне Иего,
единственного, - это вопрос спорный; учители и комментаторы высказывали
свое недоуменье по этому поводу, и всего вероятней, что видением он для
выразительности назвал какие-то охватившие его в дороге тревожные чувства,
какие-то соображенья, возникшие у него в глубине души, - Иаков тут тоже
толком не разобрался и удовлетворился этой формулировкой. Двадцать пять
лет научили Лавана считаться с тем, что перед ним - человек
благословенный, и если вполне понятно, что он вознегодовал, когда Иаков
вместе с собой похитил у него силу своего благословенья, ради которой
Лаван принес столько жертв, то не менее понятно, что первое его побуждение
- применить силу - вскоре было заглушено робостью. Не было в общем-то
никаких доводов и против увода жен, его дочерей. Они были куплены, они
принадлежали Иакову душой и телом, и Лаван сам когда-то презирал нищего,
которому некуда было увести их из дома родителей в свадебном шествии. Как,
однако, боги все изменили и позволили этому человеку его обобрать! Яростно
догоняя Иакова, Лаван едва ли собирался отнять у него богатство силой
оружия, влекла Лавана вперед, скорее, смутная потребность смягчить ужас
окончательной утраты всего, что перешло из его рук в Иаковлевы, хотя бы
прощанием с удачливым вором и миром с ним: тогда ему стало бы легче. И
только одним он был действительно возмущен, и только с одним не намерен
был примириться - с кражей терафимов. Среди туманных и темных мотивов
преследовательской его ярости это был единственно определенный и четкий:
своих божков он хотел вернуть себе, и кто, несмотря на всю грубую
черствость этого халдейского законника и деляги, способен хоть как-то ему
посочувствовать, тому и сегодня еще будет неприятно и грустно, что он так
их и не получил обратно.
Встреча беглеца и преследователя протекала на редкость мирно и тихо,
хотя, судя по ярости, с какой Лаван пустился в погоню, можно было ожидать
чуть ли не схватки. На Гилеад опустилась ночь, и, раскинув свой лагерь на
влажном горном лугу, Иаков только что велел привязать верблюдов и кучно
согнать мелкий скот, чтобы животные согревали друг друга, когда молча
появился Лаван, молча, как тень, разбил по соседству шатер и исчез в нем,
чтобы этой ночью вообще не показываться.
А наутро он тяжелой поступью подошел к палатке Иакова, перед которой
тот несколько растерянно ждал его, и они прикоснулись пальцами ко лбу и
груди и опустились наземь.
- Какая удача, - начал Иаков щекотливую беседу, - что я еще раз вижу
своего отца и дядю. Надеюсь, что тяготы путешествия не нанесли ни
малейшего ущерба здоровью его тела!
- Я не по годам прыток, - ответил Лаван. - И ты, несомненно, помнил об
этом, навязывая мне эту поездку.
- Как это понимать? - спросил Иаков.
- Как это понимать? Милый мой, углубись в себя и спроси себя, как ты со
мной поступил, если тайком убежал от меня и от нашего договора и
безжалостно увел от меня моих дочерей, как пленниц, добытых мечом! По
моему представленью, ты должен был навсегда остаться у меня по договору,
который стоил мне крови, но которого я, по обычаю нашей земли, свято
держался. Но уж если тебе так не терпелось уйти в свою вотчину, почему ты
не раскрыл рта и не поговорил со мной по-сыновнему? Мы бы с опозданием
сделали то, что помешали нам своевременно сделать твои обстоятельства, и
проводили бы вас, как подобает, с кимвалами и арфами, по сухопутью или же
по воде. А ты что сделал? Неужели ты всегда должен красть, и днем и ночью,
неужели у тебя нет сердца и чувствительных внутренностей, если ты не
позволил мне, старику, поцеловать своих детей напоследок? Я тебе скажу,
как ты поступил, ты поступил совсем безрассудно - вот как я определил бы
твои действия. А если бы я захотел и если бы я вчера не услыхал во сне
голоса, - возможно, что то был голос твоего бога, - и этот голос не
отговорил меня ссориться с тобой, то, поверь, у моих сыновей и рабов
хватило бы железа в руках, чтобы отплатить тебе за твое безрассудство,
поскольку мы догнали тебя как вора.
- О да, - отвечал тогда Иаков, - что правда, то правда. Сыновья моего
хозяина - это вепри и юные львы, и будь их воля, они давно бы обошлись со
мной, как вепри и львы, если не днем, то ночью, когда я спал бы, а ты бы
охотно поверил, что меня растерзал зверь, и оплакивал бы меня, не щадя
сил. Ты спрашиваешь, почему я ушел потихоньку, без долгих разговоров? А
как же мне было не опасаться, что ты не отпустишь меня и отнимешь у меня
моих жен, твоих дочерей, и уж, во всяком случае, навяжешь мне новые
условия за разрешенье уехать и заберешь у меня все мое добро? Ведь мой
дядя суров, и его бог - это неумолимый закон хозяйства.
- А зачем ты украл моих богов? - внезапно вскричал Лаван, и на лбу у
него набухли жилы от гнева...
Иаков онемел от удивленья, о чем и сказал. В сущности, у него стало
даже легче на душе, оттого что такое вздорное утверждение сделало Лавана
неправым, - это было Иакову на руку.
- Богов? - переспросил он удивленно. - Терафимов? Я, значит, похитил у
тебя из подвала твоих кумиров? В жизни не слыхал ничего нелепее и смешнее!
Образумься же, человече, подумай хорошенько, в чем ты меня обвиняешь!
Какая корысть мне от глиняных твоих идолов, чтобы идти из-за них на
преступленье? Я знаю, что они сделаны на гончарном стане и высушены на
солнце, как всякая другая посуда, и по мне, они не годятся даже на то,
чтобы вытереть нос какому-нибудь сопливому рабскому пащенку. Я говорю о
себе, ты, наверно, судишь несколько иначе. Но поскольку они у тебя,
по-видимому, пропали, было бы неблагородно набивать им цену в твоих
глазах.
Лаван ответил:
- Ты хитришь, делая вид, будто они для тебя ничего не значат, чтобы я
поверил, будто ты их не крал. Не может человек настолько не ценить
терафимов, чтобы ему не хотелось их украсть, это невозможно. И так как их
нет на месте, то, значит, украл их ты.
- Выслушай же меня! - сказал Иаков. - Очень хорошо, что ты здесь, что,
не пожалев стольких дней, ты все-таки догнал меня из-за этого дела, ибо
его нужно выяснить до конца. Этого требую я, обвиняемый. Вот перед тобою
мой стан. Обойди его, как пожелаешь, и обыщи! Перевороши все без страха по
своему усмотренью, я предоставляю тебе полную свободу. И у кого ты найдешь
своих богов, будь то я сам или кто-либо из моих людей, тот пусть умрет на
месте у всех на глазах, и ты волен сам определить, примет ли он смерть от
железа или от огня или будет зарыт живьем. Начни с меня и смотри как
следует! Я настаиваю на самом тщательном обыске.
Он был доволен, что все свелось к терафимам, что речь шла вообще только
о них и что после обыска он вправе будет принять вид оскорбленного
достоинства. Он не подозревал, сколь зыбка почва у него под ногами и какое
смертельно наглое предложенье он сделал. В этом была без вины виновата
Рахиль; но она с величайшей ловкостью и твердостью взяла на себя все
последствия своего легкомыслия.
Лаван ответил: "И правда, пусть будет так!", ретиво поднялся и
приступил к обыску. Нам точно известен порядок, в каком он действовал -
сначала с запальчивой обстоятельностью, а затем, после нескольких часов
напрасного труда, постепенно устав и приуныв; ибо солнце как раз
поднималось, и ему стало очень жарко, и хотя на нем не было верхнего
платья, а была лишь рубаха с открытой грудью и засученными рукавами, под
шапкой у него вскоре выступил пот, а лицо так раскраснелось, что впору
было опасаться, что тяжелого этого старика хватит удар - и все из-за
терафимов! Неужели Рахили не было жаль отца, если она могла так мучить и
так невозмутимо дурачить его? Но нельзя забывать о силе переосмысляющего
внушения, исходившей от незаурядной личности Иакова и религиозных его
представлений и подчинявшей себе всех, кто его окружал, и особенно тех,
кто его любил. Волей упрямого его духа Рахиль сама играла священную роль,
роль звездной девы и матери несущего благодать небесного отрока; тем более
склонна была она, значит, глядеть глазами Иакова на остальной мир и на
своего отца, признавая отведенную ему в мире законную роль. Для Рахили,
как для ее возлюбленного, Лаван был бесом-обманщиком и демоном черной
луны, которого в конечном счете обманывали, и притом еще основательнее,
чем обманывал он сам; потому-то Рахиль и глазом не моргнула, что акт
совершался благочестивый, разумный, законный, в котором и Лаван более или
менее сознательно и покорно играл свою священную роль. Она сочувствовала
ему не больше, чем Ицхакова челядь Исаву во время великой потехи.
Лаван прибыл ночью и направился к Иакову утром, - несомненно, чтобы
потребовать у него то, что она украла. Что отец кончил беседу и начал
искать, сообщила ей девочка-служанка, которую она вовремя послала
подглядывать и которая, чтобы быстрей домчаться, закусила подол своей
одежды, совсем заголившись спереди на бегу. "Лаван ищет!" - сказала она
громким шепотом. Рахиль засуетилась, схватила завернутых в платок
терафимов и вынесла их из темноватого своего шатра, неподалеку от которого
были привязаны ее и Лиин верблюды, изысканные, карикатурно красивые
животные с мудрыми змеиными головами на изогнутых шеях и широкими, как
подушки, не проваливающимися в песок ступнями. Рабы щедро насыпали им
соломы, на которой они и лежали, надменно жуя. Сунув сверток в солому и
целиком зарыв его, Рахиль уселась сверху, перед верблюдами, которые,
продолжая жевать, выглядывали у нее из-за плеч. Так дожидалась она Лавана.
Тот, как мы знаем, начал поиски с шатра Иакова; он перевернул вверх
дном весь дорожный скарб зятя, вытряхнул циновку для ног, поднял тюфяк
складной кровати, переворошил рубахи, плащи и шерстяные одеяла и уронил
ящик с шашками для игры "Злой взгляд", в которую Иаков любил играть с
Рахилью, так что пять фигурок сломалось. Оттуда, злобно пожимая плечами,
он направился в шатер Лии, а затем в шатры Зелфы и Валлы, где, чиня обыск
без всякой пощады к маленьким тайнам женщин, впопыхах укололся их
щипчиками и замарал бороду зеленой краской, которой те подводили глаза,
чтобы они казались длиннее, так неловок он был от гнева и от смутного
сознания, что это его роль - выставить себя на смех.
Потом он пришел туда, где сидела Рахиль, и сказал!
- Здравствуй, дитя мое! Ты не думала, что увидишь меня?
- Доброго здоровья! - отвечала Рахиль. - Мой господин ищет?
- Я ищу украденное, - сказал Лаван, - по всем вашим шатрам и загонам.
- Да, да, какая неприятность! - кивнула она, и оба верблюда, с
высокомерно лукавой улыбкой, выглянули у нее из-за плеч. - Почему же
Иаков, наш муж, не помогает тебе искать?
- Он ничего не нашел бы, - ответил Лаван. - Мне приходится искать
одному и трудиться под восходящим солнцем на горе Гилеад.
- Да, да, какая неприятность! - повторила она. - Моя хижина вон там.
Осмотри ее, если считаешь нужным. Но будь осторожен с моими горшками и
ложками! У тебя борода и так уже немного позеленела!
Лаван, нагнувшись, вошел в шатер. Вскоре он вернулся оттуда к Рахили и
к верблюдам, вздохнул и умолк.
- Там нет украденного? - спросила она.
- Для моих глаз - нет, - ответил он.
- Значит, оно в каком-нибудь другом месте, - сказала Рахиль. - Мой
господин, конечно, давно уже удивляется, что я не встаю перед ним, как
того требуют почтительность и приличие. Но это только потому, что я
неважно себя чувствую и стеснена в движениях.
- Что значит "неважно"? - пожелал узнать Лаван. - Тебя бросает то в
жар, то в холод?
- Нет, мне просто нездоровится, - отвечала она.
- Но что же это за нездоровье такое? - спросил он снова. - Зубная боль
или, может быть, чирей?
- Ах, дорогой господин, у меня обыкновенное женское, месячные, -
отвечала она, и в высшей степени высокомерно и лукаво улыбнулись верблюды
у нее за плечами.
- Только и всего? - сказал Лаван. - Ну, это не в счет. Мне приятно, что
у тебя месячные, приятнее, чем если бы ты была беременна. Ведь рожать ты
не особенно ловка. Прощай! Мне надо искать украденное.
С этими словами он удалился и искал до потери сил, до того часа, когда
лучи солнца стали косыми. Затем, грязный, измученный и отчаявшийся, он
снова пришел к Иакову и опустил голову.
- Ну, где же оказались твои идолы? - спросил Иаков.
- Кажется, их нигде нет, - ответил тот и развел руками.
- Кажется? - ожесточился тогда Иаков; он был теперь хозяином положения
и мог дать волю своему языку. - Ты говоришь мне "кажется" и не хочешь
признать доказательством моей невиновности то, что ты ничего не нашел,
хотя искал десять часов подряд и перерыл весь мой стан, горя желаньем
убить меня или кого-нибудь из моих людей? Ты перебрал весь мой скарб -
спору нет, с моего разрешенья, ибо я предоставил тебе такое право, но то,
что ты на это решился, все-таки очень неблагородно с твоей стороны. И что
же ты нашел из своих вещей? Предъяви их и уличи меня в краже перед твоими
и перед моими людьми, чтобы нас рассудил народ! Как ты потел и марался,
чтоб только меня погубить! А что я тебе сделал? Я был юнцом, когда пришел
к тебе, а теперь я уже в почтенном возрасте, хотя и надеюсь, что
Единственный дарует мне долгую жизнь, - вот сколько времени провел я у
тебя на службе и был тебе домоправителем, каких мир не видел, - это я
говорю тебе в гневе, а вообще-то я из скромности замыкался в себе. Я нашел
тебе воду, и ты освободился от сыновей Ишуллану и, сбросив ярмо долгов,
расцвел, как роза в Саронской долине, и оброс плодами, как финиковая
пальма в низменном Иерихонском краю. Твои козы стали плодиться вдвое чаще,
а овцы стали приносить двойни. Если я съел хоть одного барана из твоего
стада, убей меня, ибо я щипал траву с газелями и утолял свою жажду со
стадом на водопое. Так я жил для тебя и служил тебе четырнадцать лет за
твоих дочерей, и шесть ни за что ни про что, и пять за приплод твоего
стада. Я томился днем от жары, а ночью дрожал от стужи в степи, а спать я
вообще не спал из-за своей бдительности. Но если, на беду, в стаде
случался мор или овцу задирал лев, ты не позволял мне снять с себя вину
клятвой, а взыскивал с меня недостачу и держался со мной так, словно я
краду денно и нощно. И еще ты переменял мне награду, как тебе
заблагорассудится, и подсунул мне Лию, когда я думал, что обнимаю
праведную, и этого я не забуду до конца своих дней! Если бы не был со мною
бог моих отцов, всемогущий Иагу, и если бы он не уделил мне кое-чего, то
я, упаси боже, ушел бы от тебя таким же голым, каким пришел к тебе. Но
этого Он все-таки не пожелал и не посрамил благословения. Он никогда не
обращался к чужим, а к тебе он обратился ради меня и наказал тебе не
говорить мне ничего худого. Вот так "ничего худого": ты приходишь и
кричишь, что я похитил твоих богов; но ты не нашел их, несмотря на
неумеренные поиски, и смеешь говорить "кажется"!
Лаван помолчал и вздохнул.
- Ты так двуличен и мудр, - сказал он устало, - что с тобою не сладишь,
и лучше вообще не связываться с тобой, потому что ты так или иначе всегда
окажешься прав. Когда я оглядываюсь, мне все кажется сном. На что ни
погляжу - все мое, дочери, дети, стада, повозки, верблюды, рабы - все мое,
но все, сам не знаю как, перешло в твои руки и ты уходишь от меня с моим
достояньем, и это как сон. Ты видишь, я мирно настроен, я хочу
договориться с тобой и заключить с тобою союз, чтобы мы разошлись
полюбовно и я не терзался из-за тебя всю жизнь.
- Это другое дело, - отвечал Иаков, - и когда ты говоришь так, то это
приятнее слышать, чем всякие "кажется". Твои слова мне очень по душе. И
правда, ты родил мне деву, мать сына, в которой ты стал прекрасен, и не к
лицу мне отмахиваться от страха Лаванова. Только чтобы избавить тебя от
тягостного прощанья, ушел я со своим добром украдкой и молча, но я буду
очень рад, если мы разойдемся по-хорошему, и я тоже смогу вспоминать о
тебе со спокойной душой. Я воздвигну камень - хочешь? Я сделаю это с
удовольствием. И пусть четыре твоих раба и четыре моих сделают памятник,
насыпав камней, и мы поедим перед богом и заключим перед ним договор, -
идет?
- Пожалуй, да, - сказал Лаван. - Ничего другого я не вижу.
Тогда Иаков взял прекрасный продолговатый камень и поставил его, чтобы
призвать бога в свидетели; восемь человек насыпали холм из щебня и мелких
окатышей, и на этом холме они вдвоем ели кушанье из баранины с курдюком в
середине горшка. Впрочем, почти весь курдюк Иаков оставил Лавану, а сам
только отведал кусочек. Так поели они вдвоем, одни под небом, а затем
скрепили свой договор рукопожатьем и взглядами поверх разделительного
холма. Предметом клятвы Лаван избрал своих дочерей, потому что не знал,
что еще можно избрать. Иаков должен был поклясться богом своих отцов и
страхом Исаака, что не обидит своих жен и не возьмет себе жен, кроме них,
- свидетелями были холм и трапеза. Однако Лавана не так уж заботила судьба
дочерей; она была для него предлогом, чтобы как-то покончить счеты с
благословенным и спать спокойно.
Он еще раз переночевал на горе со своими родственниками. Наутро он
обнял женщин, напутствовал их и отправился восвояси. Иаков же вздохнул
один раз - облегченно, и один раз - сразу же вслед за тем - опять
озабоченно. Недаром говорится, что стоит человеку уйти от льва, как он
встречает медведя. И тогда настала очередь Красного.
БЕНОНИ
Две женщины были беременны в обозе Иакова, когда он после тяжелых
шекемских событий устремился к Вефилю, а оттуда - дальше, по направлению к
Кириаф-Арбе и к дому Исаака, - две из тех, на кого падает свет описываемых
событий, а были ли еще беременные среди неразличимой для нас челяди, на
этот счет ничего сказать нельзя. Беременна была Дина, несчастное дитя:
понесла она от несчастного Сихема, и суровый приговор тяготел над
горестной ее ношей, и поэтому ехала она с закрытым лицом. И беременна была
Рахиль.
Какая радость!.. Ах, умерьте свое ликованье, опомнитесь и умолкните!
Рахиль умерла. Так хотел бог. Милая воровка, она, которая подошла к Иакову
у колодца, выступив из толпы Лавановых овец и по-детски храбро глядя
вперед, она родила в пути и не перенесла родов, перенеся их и в первый раз
с великим трудом, ей не хватило дыханья, и она умерла. Трагедия Рахили,
праведной и самой любимой, - это трагедия отвергнутой храбрости.
Трудно найти в себе мужество вчувствоваться в душу Иакова на этом
месте, когда невеста его сердца угасла и пала жертвой ради его
двенадцатого, - представить себе, какой удар поразил его разум и как
глубоко втоптана была в прах мягкая надменность его чувства. "Господи! -
кричал он, видя, как она умирает. - Что ты делаешь?" Кричать ему было
хорошо. Но опасно - и это заранее пугает нас - было то, что гибель Рахили
отнюдь не заставила Иакова поступиться дорогим ему чувством, этим
самоупоенным пристрастьем, что он вовсе не зарыл его вместе с ней в
придорожную, наспех вырытую могилу, а словно бы желая доказать
всемогущему, что жестокостью тот ничего не добьется, перенес это
пристрастье во всем его буйном упрямстве на первенца Рахили, девятилетнего
красавца Иосифа, которого полюбил, следовательно, двойной и вовсе уже
высокомерной любовью, снова тем самым страшно обезоружив себя перед
судьбой. Вряд ли человек чувства сознательно пренебрегает свободой и
покоем, нарочно бросает вызов року и хочет жить не иначе как в страхе и
под занесенным мечом. Такая дерзкая воля, по-видимому, просто присуща
разгулу чувства, ведь для всех очевидно, что он предполагает большую
готовность к страданью и что нет большей неосторожности, чем любовь.
Сказывающаяся тут противоречивость природы состоит только в том, что
подобную жизнь выбирают нежные души, неспособные нести взваленное на себя
бремя, - а кому оно пришлось бы по силам, те и не думают подвергать
опасности свое сердце, и поэтому с ними ничего не может случиться.
Рахили было тридцать два года, когда она в священных муках родила
Иосифа, и тридцать семь лет, когда Иаков, сломав покрытые пылью запоры,
увел ее из дому. Ей было сорок один год, когда она снова забеременела и в
таком состоянии вынуждена была покинуть Шекем и пуститься в дорогу, - то
есть годы считаем _мы_; у нее же самой и в ее сфере такого обыкновения не
было; ей пришлось бы долго соображать, чтобы хоть приблизительно ответить,
сколько ей лет, - на это не обращали особого внимания. В утреннем краю
мира почти не знают естественной для человека Запада летосчислительной
чуткости, там куда равнодушнее предоставляют время и жизнь самим себе, не
поверяя их мерой и счетом, и вопрос о личном возрасте настолько там
поразителен, что задавший его должен быть готов к недоуменно-беззаботному
ответу, колеблющемуся в пределах целых десятилетий, такому, например, как:
"Может быть, сорок, а может быть, семьдесят...". Иаков тоже весьма неясно
представлял себе свой возраст, нисколько, однако, этим не смущаясь. Иным
годам, проведенным в земле Лавана, он, правда, вел счет, зато других не
считал. Кроме того, он не знал и не задавался вопросом, сколько лет ему
было, когда он прибыл к Лавану. Что касается Рахили, то неизменность любви
и совместной жизни не давала ему заметить даже те естественные измененья,
которым время, учтенной или неучтенное, не преминуло подвергнуть ее
красивую и прекрасную внешность, превратив Милого полуребенка прежних дней
в зрелую женщину. Для него, как это часто бывает, Рахиль все еще
оставалась невестой, которая встретила его у колодца, которая ждала вместе
с ним семь лет и которой он поцелуями вытирал веки, мокрые от слез
нетерпенья; он видел ее словно бы дальнозоркими глазами, нечетко, в том
образе, который когда-то нежно впивали в себя его глаза, а самого главного
в этом образе время и не коснулось: сохранились ласковая ночь глаз,
близоруко прищуривающихся, толстоватые крылья носика, вылепка уголков рта,
покойная их улыбка, этот особый смык губ, передавшийся обоготворенному
мальчику, но прежде всего - лукавство, кротость и храбрость в повадке
Лавановой дочери, то выражение выжидательной готовности к жизни, которое у
колодца сразу, с первого взгляда, всколыхнуло Иакову душу и так сильно,
так мило проступило опять, когда она в становье перед Ше
...Закладка в соц.сетях
