Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
... похожих на эмалевые краски
черно-белых и пестрых сочетаньях и составляли нагляднейшие картины и
знаки. Многократно и на разные лады изображена была Иштар-Мами: нагая и
маленькая, она руками выжимала молоко из своих грудей, а по бокам у нее
располагались Луна и Солнце. То и дело повторялось также многокрасочное
изображенье пятиконечной звезды, означавшей "бога", и во многих местах
серебряно сияла голубка - птица богини любви и материнства. Герой
Гильгамеш, на две трети бог и на треть человек, был вышит со львом,
которого он душил одной рукой. Легко было узнать и двух
скорпионочеловеков, охраняющих на краю света ворота, через которые уходит
в преисподнюю солнце. Показаны были также разные животные, в каких
превратила Иштар своих любовников - волк, например, и летучая мышь, та
самая, что когда-то была садовником Ишаллану. В пестрой птице нетрудно
было узнать овчара Таммуза, первого наперсника сладострастных забав Иштар,
уделом которого та сделала ежегодный плач, и налицо был также огнедышащий
бык небесный, которого Ану наслал на Гильгамеша из сочувствия неутоленному
желанью Иштар и в ответ на ее пылкие жалобы. Перебирая руками ткань,
Рахиль видела также мужчину и женщину, сидевших по обе стороны дерева и
протягивавших руки к его плодам; а за спиной женщины дыбилась уже змея.
Вышито было и некое священное дерево; возле него, друг против друга,
стояли два бородатых ангела, прикасаясь к нему, чтобы оплодотворить его
чешуйчатыми шишками мужского цветенья; а над древом жизни, окруженный
солнцем, луной и звездами, парил знак женского естества. Еще были вышиты
изречения - широкими, заостренными знаками, которые либо лежали, либо косо
или прямо стояли, разнообразно пересекая друг друга. И Рахиль разбирала
слова: "Я сняла платье свое, не надеть ли мне его снова?"
Она подолгу играла пестрой этой тканью, этим ослепительным покрывалом;
она закутывалась в него, вертелась и оглядывала себя, изобретательно
драпируясь узорной его прозрачностью. Это было ее развлеченьем, покуда она
уединенно ждала, а другие готовили праздник. Иногда ее навещала Лия, ее
сестра. Та тоже примеряла прекрасный этот наряд, а потом они сидели рядом,
с плащаницей на коленях, и плакали, гладя одна другую. Почему они плакали?
Это было их дело. Скажем только, что плакали они каждая о своем.
Когда Иаков с расплывающимся взглядом предавался воспоминаньям и все
истории, запечатлевшиеся на его лице и придававшие его жизни вес и
достоинство, воскресали в нем и делались его мысленным настоящим, как это
произошло, когда он с красным своим близнецом хоронил отца, - самыми
яркими оказывались тот день и та история, которые нанесли его чувству
такое умопомрачительное пораженье и оскорбленье, что душа его долго не
могла оправиться и выздоровела, вновь обретя веру в себя, только, в
сущности, благодаря новому чувству, воскресившему прежнее, растоптанное и
поруганное, - ярче всего оживали тогда для него история и день его
свадьбы.
Они все вымыли голову и тело, Лавановы домочадцы, в благословенной воде
пруда, умастились и завились должным образом, надели праздничное платье и
сожгли много душистого масла, чтобы встретить приглашенных гостей приятным
запахом. Гости прибывали пешком, верхом на ослах и в повозках, запряженных
волами или лошаками, и одни мужчины, и мужья с женами, и даже дети, если
их не с кем было оставить дома, - окрестные крестьяне и скотоводы, тоже
умащенные, завитые и в праздничном платье, люди такого же, как Лаван,
тяжелого нрава, и с таким же хозяйственным направленьем ума. Они
кланялись, прикладывая руку ко лбу, справлялись о здоровье, а затем
располагались в доме и во дворе, у котлов и накрытых столов, чтобы,
ополоснув руки и прищелкнув языком, призвав на помощь Шамаша и воздав
хвалу хозяину дома и отцу невесты Лавану, приступить к долгому пиршеству.
Пир шел и в наружном дворе, между амбарами, и в мощеном, внутреннем,
вокруг камня для жертвенных даров, на крыше дома и на деревянной его
галерее, а у самого жертвенника разместились нанятые в Харране музыканты,
арфисты, тимпанщики и кимвалисты, которые были также и плясунами. День
выдался ветреный, а вечер и вовсе, скользившие мимо луны облака порою
целиком ее прятали, что многим, хотя они этого и не высказывали, казалось
недобрым знаком; ведь то были люди простые, и для них не было разницы
между затемняющей лик облачностью и настоящим затменьем. Душный ветер, со
вздохами ходивший по дому, свистевший в камышовых крышах амбаров и
заставлявший скрипеть и шелестеть тополя, ворошил запахи свадьбы,
испаренья умащенных застольцев, кухонный чад, смешивал их, развевал и,
казалось, так и норовил сорвать дымное пламя с треног, на которых сжигали
нард и смолу будулу. Этот едкий, взбаламученный ветром дух пряностей,
праздничного пота и жареного мяса Иаков ощущал в носу неизменно, когда он
вспоминал о тогдашнем.
Он сидел с Лавановыми домочадцами среди других пирующих в верхней
горнице, там, где семь лет назад впервые преломил хлеб с чужеземной
родней, сидел с хозяином дома, его плодовитой женой и их дочерьми за
нагроможденными на скатерти десертом и лакомствами, опресноками, финиками,
чесноком и огурцами, и чокался с гостями, поднимавшими перед ним и перед
хозяевами хмельную чашу. Рахиль, невеста его, которую он должен был сейчас
получить, сидела с ним рядом, и время от времени он целовал край
покрывала, окутывавшего ее тяжелыми от вышивки складками. Она ни разу не
подняла его, чтобы прикоснуться к еде и к напиткам: посвященную накормили,
по-видимому, перед торжественным ужином. Она сидела тихо и молча и только
смиренно склоняла закутанную голову, когда он целовал покрывало, и он,
Иаков, тоже сидел молча, оглушенный праздничной суетой, с цветком в руке,
с белоцветной веточкой мирта из орошенного Лаванова сада. Он выпил пива и
финикового вина, в голове у него кружилось, и душа его не растворялась в
мыслях и не воспаряла к созерцательной благодарности, а отяжелела в его
умащенном теле, и тело было его душой. Он очень хотел думать и постигать
размышленьем, как бог устроил все это, как он явил некогда беглецу
возлюбленную, дитя человеческое, которую тому достаточно было увидеть,
чтобы навеки избрать ее сердцем и полюбить навсегда, полюбить не только в
ней самой, но и в детях, которых она принесет его нежности. Он очень хотел
радоваться своей победе над временем, над горьким временем ожидания,
назначенным ему, надо полагать, во искупление обиды Исава и горьких его
слез; он хотел с хвалой на устах положить ее, эту победу, это свое
торжество, к стопам господним, ибо принадлежала она не кому иному, как
богу, который через него, Иакова, и через его деятельное терпенье поборол
время, чудовище семиглавое, как некогда змея хаоса, отчего все, что было
затаенным желаньем, стало теперь действительностью и Рахиль сидела рядом с
ним в покрывале, которое он скоро поднимет. Он очень хотел участвовать в
своем счастье душой, Но со счастьем дело обстоит так же, как и с его
ожиданьем, которое, чем дольше длилось, тем больше утрачивало свою
чистоту, смешиваясь с житейскими заботами и деловыми усилиями. И когда
деятельно ожидаемое приходит, оно тоже совсем не эфирно, как то казалось
при взгляде в будущее, нет, оно становится физической реальностью и
обладает физической тяжестью, как всякая жизнь. Ибо жизнь во плоти никогда
не бывает сплошным блаженством, она противоречива и отчасти неприятна, и
когда счастье становится физической жизнью, то вместе с ним становится ею
душа, его дожидавшаяся; и теперь она ужи не что иное, как тело с
напоенными маслом порами, от которого и зависит ныне это когда-то далекое
и блаженное счастье.
Иаков сидел, напрягши бедра, и думал о своей мужской стати, от которой
зависело теперь счастье и которая вскоре могла и обязана была показать
себя в священной темноте спальни. Ибо счастье его было счастьем свадьбы и
праздником Иштар, оно было чадным, обжорливым, пьяным, хотя когда-то
зависело от бога и находилось в его руках. И если раньше Иакову бывало
жаль ожиданья, когда оно невольно забывалось в суете жизни, то сейчас ему
было жаль бога, который, будучи верховным владыкой жизни и всего, какого
только можно желать, будущего, отдавал власть над часом свершенья тем
божкам и идолам плоти, под знаком которых этот час находился. Поэтому
Иаков целовал голое изображенье Иштар, когда поднимал край покрывала
Рахили, которая сидела рядом с ним, как чистая жертва продолжению рода.
Напротив него, наклонившись к нему и опершись тяжелыми руками на доску
стола, сидел Лаван и глядел на него тяжелым, пристальным взглядом.
- Радуйся, сын и племянник, ибо пришел твой час и наступил день
расплаты, и тебе будет заплачено по закону и договору за семь лет, которые
ты служил дому моему и хозяйству к большему или меньшему удовлетворенью
хозяина. Заплачено не деньгами и не товаром, а девчоночкой, дочерью моей,
которой желает твоя душа, ты получишь ее, как того желаешь, и она будет
послушна твоим объятьям. Сердце стучит у тебя, наверно, вовсю, ведь это
великий час для тебя, час поистине жизненно важный, равный, как я полагаю,
самым великим часам твоей жизни, такой же великий, как час, когда ты
получил у отца благословенье в шатре, как ты мне когда-то рассказывал,
хитрый сын хитрой матери!
Иаков не слушал. А Лаван, грубо подтрунивая над ним при гостях,
продолжал:
- Скажи-ка, зятек, каково у тебя на душе? Не в ужасе ли ты от счастья,
что обнимешь невесту, и не страшно ли тебе, как тогда, когда ты,
позарившись на благословенье, вошел к отцу с трясущимися коленками? Не
говорил ли ты, что у тебя пот катился по бедрам от страха и даже голос,
кажется, пропал у тебя, когда нужно было опередить проклятого твоего
брата? Смотри же, счастливчик, чтобы радость не сыграла с тобой шутку и у
тебя не пропала детородная сила! Невеста не простила бы тебе этого.
Верхнюю горницу огласил оглушительный хохот, и тогда Иаков еще раз
поцеловал, улыбаясь, изображенье Иштар, которой отдал этот час бог. А
Лаван тяжело поднялся и, не совсем твердо держась на ногах, сказал:
- Ну, что ж, пора, уже полночь, подойдите ко мне, я вас сведу.
Тут все столпились, чтобы поглядеть, как жених и невеста стоят на
коленях перед отцом невесты на каменном полу, и послушать, как Иаков
держит ответ, согласно обычаю. И Лаван спросил его, будет ли эта женщина
его женой, а он ее мужем и протянет ли он ей цветок, и на это Иаков
отвечал утвердительно. И еще спросил, доброго ли он рода и намерен ли он
сделать эту женщину богатой, а чрево ее плодородным. И на это Иаков
отвечал, что он сын великого человека и наполнит подол этой женщины
серебром и золотом, и сделает ее плодоносной, как плоды сада. Тогда Лаван
дотронулся до их лбов, стал между ними и возложил на них руки. Затем он
велел им встать и обнять друг друга, и брак их был заключен. И посвященную
он отвел назад к матери, а зятя взял за руку и под пенье напиравших сзади
гостей повел по кирпичной лестнице на мощеный двор, где шествие возглавили
музыканты. За ними двинулись рабы с факелами, а за рабами - дети в
рубашках, с маленькими, подвешенными к цепочкам курильницами. В клубах
поднимавшегося от них благовонного дыма, ведомый Лаваном, шагал Иаков,
держа белоцветную миртовую ветку в правой руке. Он не участвовал в
сопровождавшем шествие традиционном пенье и только, когда Лаван толкал его
в бок, чтобы он раскрыл рот, что-то мычал. Сам же Лаван подпевал тяжелым
басом, назубок зная все нежные и томные песни о нем и о ней вообще, о
влюбленных, которые собираются разделить ложе и оба ждут не дождутся этого
часа. О процессии, в которой все действительно участвовали, пелось, что
она приближается со стороны степи и окутана лавандовым и мирровым дымом.
Это шествовал жених, на голове его был венец, его мать украсила его
дряхлыми своими руками в день его свадьбы. К Иакову это не могло
относиться: его мать была далеко, он был всего только беглецом; и никак не
подходили к частному его случаю слова о том, что жених уводит любимую в
дом своей матери, в покои тех, кто его родил. Но именно поэтому, казалось,
Лаван и подпевал так истово, чтобы возвеличить этот прекрасный образец
перед несовершенной действительностью и заставить Иакова почувствовать эту
разницу. Затем в песне шли речи жениха и полные страсти ответы невесты,
обменивавшихся восторженными похвалами и нежностями. Наконец, ходатайствуя
друг за друга, влюбленные заклинали всех не будить их до срока, когда они
блаженно уснут, и дать жениху отдохнуть, а невесте поспать до тех пор,
покуда они сами не пробудятся. Сернами и полевыми ланями заклинали они
людей в этой песне, которую, шагая, все пели с большим внутренним
участием, и даже кадившие дети, толком не понимая ее, пронзительно ей
вторили. Так, среди ветреной, темнолунной ночи, процессия обошла усадьбу
Лавана один раз и два раза, и подошла к дому и пальмовой двери дома,
протиснулась вслед за музыкантами в дом и подошла к спальне на первом
этаже, у которой тоже была дверь, и Лаван провел туда Иакова за руку. Он
велел посветить факелами, чтобы Иаков осмотрелся в комнате и увидел, где
стоят стол и кровать. Затем он пожелал ему благословенной мужской силы и
повернулся к столпившемуся в дверях эскорту. Они удалились, снова затянув
песню, а Иаков остался один.
И через много десятилетий, даже в глубокой старости и даже на смертном
одре, где он торжественно об этом вещал, он ничего не помнил отчетливей,
чем тот час, когда он стоял один в темноте спальни, на сквозняке; ибо
ночной ветер с силой врывался в оконные проемы под потолком и, устремляясь
к окнищам, выходившим на внутренний двор, теребил ковры и занавески,
которыми, как увидел при свете факелов Иаков, украсили стены, и наполнял
комнату шорохами и хлопаньем. Как раз под ней находились архив и склеп с
терафимами и расписками; сквозь тонкий ковер, постеленный здесь по случаю
свадьбы, Иаков нащупал ногой кольцо опускной двери, которая туда вела. Он
успел разглядеть и кровать и подошел к ней с протянутой вперед рукой. Это
была лучшая кровать в доме, одна из трех, Лаван и Адина сидели на ней во
время того первого ужина семь лет назад: диван на ножках, облицованных
металлом, и округлый подголовник тоже был из лощеной бронзы. Деревянный
остов, как на ощупь определил Иаков, был застелен одеялами и сверху
полотном, а подголовник обложен подушками; только ширины не хватало этой
кровати. Рядом, на столике, стояли пиво и закуска. Еще в комнате были два
табурета, тоже покрытые материей, и подставки для светильников у изголовья
кровати. Но масла в светильниках не было.
Все это Иаков исследовал и установил в ветреной темноте, пока его
провожатые, отправившись за невестой, наполняли гамом и топотом дом и
двор. Затем, с цветком в руке, он сел на кровать и стал прислушиваться.
Они снова покинули дом для шествия, с кимвалами и арфами впереди и с
Рахилью, возлюбленной, которой принадлежало все его сердце и которая шла с
ними под покрывалом. Лаван вел ее за руку, как раньше его, и Адина, может
быть, тоже, и томные свадебные песни снова звучали хорами, то ближе, то
дальше. Окончательно приблизившись, они пели:
Мой любимый принадлежит мне, он мой целиком.
Я - запертый сад, полный манящих плодов,
благоуханья тонкого полный:
Приди в свой сад, возлюбленный мой!
Смело собери манящие плоды, освежись их сладостным соком!
Но вот ноги тех, кто это пел, были уже у двери, и дверь приоткрылась,
так что один миг бренчанье и пенье проникали внутрь без препятствий,
закутанная была уже в комнате, куда ее ввел Лаван, который сразу снова
захлопнул дверь; и они были одни в темноте.
- Это ты, Рахиль? - спросил Иаков после короткого молчанья, подождав,
чтобы те немного рассеялись... Он спросил это так, как спрашиваешь порой:
"Ты вернулся?", хотя тот, к кому обращены эти слова, стоит перед тобой и,
значит, не мог не вернуться, так что вопрос твой бессмыслен, это пустой
звук, и спрошенный может только рассмеяться вместо ответа. Но Иаков
услыхал, как она утвердительно кивнула головой: он заключил это из мягкого
шелеста и шуршанья легко-тяжелого покрывала.
- Милая, маленькая, голубка моя, зеница моего ока, сердце моей груди, -
сказал он ласково. - Здесь так темно и так дует... Я сижу на кровати, если
ты этого не заметила, прямо в глубь комнаты и немного направо. Иди же
сюда, но не наткнись на стол, а то потом на твоей нежной коже будет черное
с синевой пятно, и ты опрокинешь к тому же пиво. Я вовсе не хочу пива, я
не к тому, я хочу только тебя, гранатовое мое яблоко, - как хорошо, что
тебя привели ко мне и я больше не сижу один на ветру. Ты идешь? Я с
радостью пошел бы тебе навстречу, но, кажется, мне нельзя, ведь закон и
обычай требуют, чтобы я подал тебе цветок сидя, и хотя нас никто не видит,
лучше нам соблюдать правила, чтобы мы были настоящими мужем и женой, как
того непреклонно желали в течение стольких лет ожиданья.
От избытка чувств голос его сорвался. Представленье о времени, которое
он ради этого часа с терпеньем и нетерпеньем преодолел, наполнило его
глубокой растроганностью, а мысль, что она ждала вместе с ним и сейчас
тоже видела себя у цели своих желаний, заставляла его растроганное сердце
биться еще сильнее. Такова любовь, если она совершенна: это сразу и
растроганность и радость, нежность и чувственность, и в то время как у
Иакова от потрясения лились слезы, он чувствовал, как напряжена его
мужественность.
- Вот и ты, - говорил он. - Ты нашла меня в темноте, как я нашел тебя
после более чем семнадцатидневного путешествия, когда ты пришла среди овец
и сказала: "Ба, чужеземец!" И мы избрали друг друга среди людей, и я
служил за тебя семь лет, и время это лежит у наших ног. Вот он, серна моя,
моя голубица, вот он цветок! Ты не видишь и не находишь его, поэтому я
приложу твою руку к веточке, чтобы ты взяла ее, и я дам ее тебе, и мы
будем едины. Но руку твою я не отпущу, потому что люблю ее и люблю
косточку ее запястья, хорошо мне знакомую, так что я к радости своей узнаю
ее в темноте, и для меня рука твоя как ты сама и как все твое тело, а оно
как пшеничный сноп, увенчанный розами. Любимая, сестра моя, ляг же рядом
со мной, я подвинусь, и теперь места хватит для двух, и хватило бы для
трех, будь в том нужда. Но как добр господь, что позволяет нам быть
вдвоем, удалившись от всех, мне с тобой, а тебе со мной! Ибо я люблю
только тебя за твое лицо, которого я сейчас не вижу, но которое тысячу раз
видел и от любви целовал, ибо это его миловидность увенчала твое тело, как
розами, и стоит мне подумать, что ты Рахиль, с которой я часто бывал, но
так - еще никогда; которую ждал и которая ждала, да и теперь ждет меня и
моей нежности, меня охватывает восторг, и он сильнее меня, и я изнемогаю
от него. Темнота окутывает нас плотнее, чем покрывало, которым украсила
себя непорочная, она лежит повязкой у нас на глазах, и они вне себя ничего
не видят, они ослепли. Но ослепли, слава богу, только они, но ни одно из
других наших чувств. Ведь мы же слышим друг друга, когда говорим, и
темнота нас больше не разделяет. Скажи мне, душа моя, ты тоже восхищена
величием этого часа?
- Для меня блаженство быть твоей, возлюбленный господин мой, - сказала
она тихо.
- Это могла бы сказать Лия, старшая твоя сестра, - отвечал он. - Не по
смыслу, а по произношению, разумеется. Видно, голоса сестер похожи, и
слова звучат в их устах родственно. Ведь один и тот же отец зачал их в
одной и той же матери, и хотя между ними есть некоторая разница во времени
и живут они порознь, в лоне начал они едины. Знаешь, я немного боюсь
слепых своих слов, ведь вот я сказал, что темнота не властна над нашими
речами, а сам чувствую, что мрак проникает в мои слова и их пропитывает, и
они меня немного пугают. Хвала же способности различать и тому, что ты
Рахиль, а я Иаков, а не, к примеру сказать, Исав, красный мой брат! Отцы и
я - мы не мало времени размышляли у загонов о том, что такое бог, и наши
дети и дети наших детей будут об этом размышлять вслед за нами. Но в этот
час я скажу, и речь моя будет светла, чтобы темнота перед ней отступила:
бог - это способность различать! Поэтому я сниму с тебя покрывало,
любимая, чтобы увидеть тебя видящими руками, и положу его осторожно на
кресло, которое здесь стоит, ибо покрывало это драгоценно своими
изображеньями, и мы будем передавать его по наследству из поколения в
поколение, и носить его будут те из несметного множества, кто взыскан
любовью. Вот они, твои волосы, черные, но красивые, я так хорошо знаю их,
я знаю их благоуханье, которому нет равного, я прижимаю их к своим губам,
и что может сделать тут темнота? Она не может втиснуться между моими
губами и твоими волосами. Вот они, твои глаза, улыбающаяся ночь в ночи, и
нежные их впадины, и я узнаю те отлогости под ними, с которых я так часто
стирал поцелуями слезы нетерпенья, отчего губы мои делались влажными. Вот
они, твои щеки, мягкие, как пух и как тончайшая шерсть чужеземных коз. Вот
они, твои плечи, которые предстают моим рукам чуть ли не более статными,
чем днем глазам, вот руки твои, а вот...
Он умолк. Когда видящие его руки покинули ее лицо и нашли ее тело и
кожу ее тела, Иштар проняла их обоих, бык небесный дохнул, и дыханье обоих
смешалось в его дыханье. И всю эту ветреную ночь напролет Лаванова дочь
была Иакову прекрасной подругой, недюжинной в сладострастье, неутомимой в
труде зачатья, и принимала его снова и снова, так что они не считали, а
пастухи отвечали друг другу, что девять раз.
Потом он спал на ее руке, сидя на полу, ибо постель была узка, а он
хотел, чтобы отдыхать ей было просторно и удобно. Поэтому он спал,
примостившись у кровати, щекой на ее руке, лежавшей у края. Забрезжил
рассвет. Пасмурно-красный, притихший, он стоял за окнищами, медленно
наполняя светом брачную спальню. Первым проснулся Иаков - от света зари,
проникшего под его веки, и от тишины, ибо до глубокой ночи в доме и во
дворе не утихал шум и смех продолжавшегося застолья и угомонились все
только под утро, когда новобрачные уже спали. Кроме того, он устроился
неудобно, хотя и с радостью, - потому ему легче было проснуться. Он
встрепенулся, почувствовал ее руку, вспомнил, как все обстояло, и
повернулся к ней ртом, чтобы поцеловать руку. Затем он поднял голову,
чтобы поглядеть на любимую и на ее сон. Он взглянул на нее тяжелыми,
слипавшимися от дремоты глазами, которые еще закатывались и видели еще
плохо. И оказалась перед ним Лия.
Он опустил глаза и, улыбаясь, покачал головой. Вот еще, - думал он,
хотя у него уже похолодели желудок и сердце, - вот еще новость!
Язвительный морок, потешное наважденье! Глаза застилала темнота, и теперь,
когда ее покров спал, они прикидываются незрячими. Может быть, сестры
втайне очень похожи друг на друга, хотя сходства никак нельзя усмотреть в
их чертах, но когда они спят, оно, может быть, становится видно?
Поглядим-ка получше!
Но он медлил взглянуть на нее, потому что боялся, и все, что он говорил
про себя, было только суесловием ужаса. Он уже видел, что у нее светлые
волосы и красноватый нос. Он протер глаза суставами пальцев и заставил
себя посмотреть. Перед ним спала Лия.
Голова у него пошла кругом. Как попала сюда Лия и где Рахиль, которую к
нему впустили и которую он познал этой ночью? Он попятился от кровати,
проковылял к середине комнаты, он стоял там в рубашке, прижав кулаки к
щекам.
- Лия! - крикнул он со сдавленным горлом.
Она уже приподнялась. Она поморгала глазами, улыбнулась и опустила
веки, как он это много раз видел. Одно плечо и одна грудь ее были
обнажены; они были красивы и белы.
- Иаков, муж мой, - сказала она, - пусть будет так по воле отца. Ибо он
этого хотел и это устроил, и я молю богов, чтобы ты еще поблагодарил за
это его и их.
- Лия, - пробормотал он, указывая на свое горло, на лоб и на сердце, -
с каких пор это ты?
- Это все время была я, - отвечала она. - Я была твоя этой ночью, с тех
пор как вошла сюда в покрывале. Я всегда ждала тебя с нежностью, как и
Рахиль, с тех пор, как впервые увидела тебя с крыши, и, надеюсь, я
доказала это тебе всей этой ночью. Скажи сам, разве я не служила тебе, как
только может служить женщина, и разве не была добросовестна в сладком
труде? Я глубоко уверена, что понесла от тебя, и у нас будет сын, сильный
и добрый, и пусть его зовут Ре'увим.
Иаков задумался и вспомнил, как этой ночью принимал ее за Рахиль, и
подошел к стене, и положил на стену руку, а на руку лоб и горько заплакал.
Он долго стоял так, растерянный, и каждый раз, стоило ему подумать о
том, как он верил и познавал, как все его счастье было обманом, как
осквернен был час исполненья, час, ради которого он служил и победил
время, ему казалось, что внутренности у него перевернутся, и он отчаивался
в душе своей. А у Лии больше не было слов, она только плакала время от
времени тоже, как уже плакала прежде с сестрой. Ибо она видела, в
...Закладка в соц.сетях
