Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
...а, подобно Саре, долго оставалась бесплодной, заставило его своевременно
позаботиться о наследнике, и уже за много лет до появления Иакова и Исава
у него от одной красивой служанки родился сын, которому он позднее даровал
свободу и который был назван Елиезером. Выло принято, чтобы такого рода
сын в один прекрасный день получал свободу и чтобы он носил имя Елиезер.
Да, тем простительней было Ицхаку, отвергнутой жертве, иметь этого сына,
что Елиезера полагалось иметь - он всегда имелся при дворах Авраамова
религиозного потомства и всегда играл там роль домоправителя и Первого
Раба, при случае его посылали также сватать невесту сына праведной, и
обычно сам глава семьи давал Елиезеру жену, от которой у него бывало два
сына - Дамасек и Единое. Одним словом, это было такое же установленье, как
Нимрод Вавилонский, и когда юный Иосиф смотрел на Елиезера в часы занятий,
когда они сидели вдвоем близ колодца, в тени дерева наставленья, и
мальчик, охватив колени руками и слушая, глядел в лицо вещавшего старика,
который "походил на Авраама" и с такой великолепной непринужденностью
употреблял слово "я", у него часто возникало странное чувство. Взгляд его
красивых и прекрасных глаз тогда преломлялся, он глядел сквозь
повествовавшего в бесконечную перспективу Елиезеров, которые все устами
сидевшего перед ним говорили "я", и так как дело происходило в сумраке
тенистого дерева, а за спиной Елиезера стояло марево знойного дня, эта
перспектива тождеств терялась не в темноте, а в сиянии света...
Шар катится, и никогда нельзя будет установить, где берет свое начало
какал-то история - на небе или на земле. Истине служит тот, кто
утверждает, что все они соответственно и одновременно разыгрываются здесь
и там и только нашему глазу кажется, будто они опускаются и вновь
поднимаются. Истории опускаются, подобно тому как бог становится
человеком, они становятся земными и, так сказать, омещаниваются, - в
качестве примера можно снова припомнить историю, которой любили хвастаться
люди Иакова, так называемую борьбу с царями, историю о том, как Аврам
побил полчища царей Востока, чтобы освободить своего "брата" Лота. Ранние
редакторы и ученые толкователи историй патриархов считают непреложной
истиной, что этих царей Аврам преследовал, побил и отогнал за Дамаск не с
тремястами восемнадцатью воинами, как то знал Иосиф, а с одним лишь своим
рабом Елиезером; что за них, за Аврама и Елиезера, сражались звезды,
благодаря чему они победили и обратили в бегство врагов. Случалось, что и
сам Елиезер рассказывал Иосифу эту историю так - мальчик привык к этому
варианту. Но нельзя не заметить, что в таком виде этот рассказ теряет тот
земной, хотя и героический характер, который придали ему балагурящие
пастухи, и приобретает взамен другой. Когда слушаешь его, кажется, - и
такое впечатление довольно определенно складывалось также у Иосифа, -
будто это два бога, господин и слуга, побили в бою полчища великанов или
меньших элохимов; а это, несомненно, означает правомерное и полезное для
истины возведение данного события к его небесной форме и его
восстановление в ней. Но следует ли поэтому отрицать его земную
действительность? Напротив, его надземная истинность и действительность
подтверждает земную. Ибо то, что вверху, опускается вниз; но то, что
происходит внизу, и не смогло бы случиться, оно, так сказать, не
додумалось бы до себя без своего небесного образца и подобья. В Авраме
стало плотью то, что прежде было звездной субстанцией, и когда он
победоносно прогонял заевфратских разбойников, он опирался и полагался на
божественный образец.
Не было ли, например, и у истории о сватовстве Елиезера своей
собственной истории, на которую она опиралась и на которую мог положиться
ее герой и рассказчик, переживая ее и рассказывая? Ее старик тоже порою
странно видоизменял, и через хранителей предания она дошла до нас также и
в измененном виде. Так вот, хранители эти утверждают, что, будучи послан
Аврамом за невестой для Исаака в Месопотамию, Елиезер затратил на дорогу
из Беэршивы в Харран - а на дорогу эту требуется двадцать, самое меньшее
семнадцать дней, - что Елиезер затратил на нее три дня, потому что "земля
скакала ему навстречу". Это можно понимать только в переносном смысле, ибо
точно известно, что земля никому не бежит и не скачет навстречу; но тому,
кто движется по ней с большой легкостью, как бы на крылатых ногах,
кажется, будто она это делает. Кстати, учители и не говорят, что это
путешествие проходило обычно, караваном, с навьюченной на животных
поклажей; о десяти верблюдах они не упоминают. Свет, какой они бросают на
эту историю, создает несомненное впечатление, что родной сын и гонец
Аврама проделал свой путь один и притом каким-то окрыленнейшим способом -
со скоростью, для объяснения которой недостаточно крылышек на ногах, так
что невольно представляешь себе крылышки и на его шапочке... Короче, в
этом освещении плотски-земное путешествие Елиезера предстает опустившейся
историей, в которой он опирался на историю надземную, отчего позднее, в
присутствии Иосифа, путал не только грамматические формы, но немного и
формы самой истории и говорил, что земля "скакала ему навстречу".
Да, в сиянии света, не в темноте, терялось то, что проглядывало сквозь
достопочтенного Елиезера, когда упиравшийся в небо взгляд ученика
задумчиво преломлялся, и одновременно то же самое происходило с
тождествами других людей - можно уже догадаться, каких других. Заметим
только сейчас, заглядывая вперед в историю жизни Иосифа, что впечатления
этого рода были самыми прочными и действенными из всех, какие он вынес из
ученья у старика Елиезера. Ведь дети вовсе не невнимательны, когда их
учителя бранят их за невнимательность; просто вниманье их приковано к иным
и, может быть, более важным вещам, чем те, к которым его хочет привлечь
деловитость наставников, а Иосиф, при всей кажущейся невнимательности
расплывавшегося его взгляда, проявлял это детское внимание даже в
повышенной мере - всегда ли себе на благо, это уже другой вопрос.
КАК АВРААМ ОТКРЫЛ БОГА
Говоря о "других людях", мы тем самым заранее осторожно намекнули на
Авраама, господина посланца. Что знал о нем Елиезер? Многое - и самого
разного рода. Он говорил о нем словно двойным языком - то так, то этан.
Иной раз халдеянин был просто-напросто человеком, который открыл бога,
после чего тот на радостях поцеловал себе пальцы и воскликнул: "До сих пор
никто из людей не называл меня Господом и Всевышним, а теперь меня так
зовут!" Путь к этому открытию был очень труден, даже мучителен; праотец
хлебнул немало горя. Его труды и поиски определялись и вызывались одним
личным, свойственным именно ему представлением - представлением, что
знать, кому или чему человек служит, необычайно важно. Это произвело на
Иосифа впечатление, он понял все тотчас же, и в особенности насчет
сознания важности. Чтобы приобрести какое-то уважение, какой-то вес у бога
и у людей, нужно проникнуться сознанием важности вещей - или хотя бы одной
вещи на свете. Праотец проникся сознанием безусловной важности вопроса,
кому должен служить человек, и замечательно ответил на этот вопрос: одному
Всевышнему. В самом деле, замечательно! Этот ответ был исполнен
достоинства, граничившего с дерзостью и запальчивостью. Ведь праотцу
вольно было сказать себе: "Чего еще требовать от меня, а во мне - от
человека! Довольно того, что я буду служить какому-нибудь эленку, идолу
или божку, это не имеет значения". Так ему было бы удобнее. А он сказал:
"Я, Аврам, а во мне человек, вправе служить исключительно Всевышнему". С
этого началось все. Иосифу это нравилось.
Началось с того, что Аврам подумал, что служить и поклоняться нужно
одной земле, ибо она приносит плоды и поддерживает жизнь. Но тут он
заметил, что она нуждается в дожде с неба. Тогда он взглянул на небо,
увидел солнце во всем его великолепии, во всей мощи его благодати и
проклятия, и решил было уже служить ему. Тут, однако, оно закатилось, и он
убедился, что, значит, оно не может быть высшим в мире. Тогда он обратил
взор свой к лупе и заездам - к ним даже с особой готовностью и надеждой.
Наверно, первым поводом к его недовольству и толчком к перемене мест и
было оскорбление, наносимое его любви к Луне, божеству Уру и Харрана, теми
преувеличенными государственными почестями, которые, в ущерб Сину, пастуху
звезд, оказывал солнечному началу, Шамашу-Белу-Мардуку. Нимрод
Вавилонский. Возможно даже, что это была хитрость бога, который,
рассчитывая возвеличиться в Авираме и приобрести благодаря ему имя, вызвал
в нем через его любовь к Луне первое несогласье и беспокойство,
использовал их для собственных целей и сделал их тайным началом своей
карьеры. Ибо когда взошла утренняя звезда, пастух и стадо исчезли, и Аврам
заключил: "Нет, и эти боги тоже недостойны меня". Душа его была отягощена
заботой, и он заключил: "Хоть они и высоки, но не будь над ними владыки,
который ими управляет, как могли бы одни из них восходить, а другие
заходить? Мне, человеку, не пристало служить им, а не тому, кто ими
повелевает". И ум Авраама доискивался истины с такой озабоченной
настойчивостью, что господь бог, глубоко растрогавшись, сказал про себя:
"Я помажу тебя миром радости обильнее, чем твоих сотоварищей!"
Так, из стремленья к высшему, Авраам открыл бога и, уча других,
сформировал его и придумал, и облагодетельствовал этим все
заинтересованные стороны - бога, себя самого и людей, чьи души, уча,
завоевывал. Бога - тем, что дал ему осуществиться в человеческом познании,
себя же и своих прозелитов тем, что свел множественное и устрашающее
неведомое к единичному и успокаивающе известному, к определенному владыке,
от которого шло все, - и добро и зло, и внезапное, ужасное и благодатно
привычное, - к владыке, которого следовало держаться в любых
обстоятельствах. Авраам собрал разные силы в одну силу и назвал ее
господом - ее одну и раз навсегда, а не только для праздника, когда в
льстивых гимнах приписывают всю силу и отдают все почести какому-то одному
богу, Мардуку, Ану или Шамашу, чтобы на следующий же день и в соседнем
храме пропеть другому богу это же самое. "Ты единственный и высочайший,
без тебя не вершится никакой суд и ничего не решается, ни один бог ни на
земле, ни на небе не в силах тебе противиться, ты выше всего их сонма!"
Это из угодливости и от поглощенности мгновеньем часто твердили и пели в
царстве Нимрода; Авраам же открыл и объяснил, что на самом деле это может
быть сказано лишь одному, всегда одному и тому же, притом вполне
известному, поскольку все шло от него, и делавшему, следовательно,
известным начало всего на свете. Люди, среди которых вырос Авраам, были
очень озабочены тем, чтобы их благодарность или мольба дошла до этого
начала. Покаянную молитву в беде они начинали целым перечнем богов,
старательно призывая на помощь всех, чьи имена им только были известны,
чтобы ни в коем случае не пропустить того, кто послал им эту напасть и как
раз ею ведал; ибо они не знали, кто же он. Авраам знал и учил этому. То
был всегда только Он, самый высокий, единственный, кто мог быть для
человека настоящим богом и к кому по прямому назначенью попадали и крик
человека о помощи, и его хвалебная песнь.
Иосиф, как ни был он юн, отлично понимал смелость и силу души, которые
выразились в богооткрытии праотца и от которых с ужасом отшатнулись
многие, от кого тот требовал этих же качеств. В самом деле, был ли Аврам
высокого роста и по-стариковски красив, как Елиезер, или же он был
маленький, худой и согбенный, - он все равно обладал мужеством, всем
мужеством, необходимым для того, чтобы возвести все многообразие
божественного, и всякий гнев, и всякую милость к нему, непосредственно к
нему, своему богу, следовать только за ним и безраздельно подчинить себя
самому высшему. Даже Лот сказал ему, побледнев:
- Но ведь если твой бог покинет тебя, ты будешь совсем одинок!
На это Аврам ответил:
- Верно, и ты это говоришь. Тогда никакое одиночество ни на небе, ни на
земле не сможет сравниться с моим одиночеством - оно будет совершенным. Но
ведь зато если я умилостивлю Его и Он станет моим щитом, у меня не будет
ни в чем недостатка, и я завладею воротами моих врагов!
Тогда Лот приободрился и сказал ему:
- Если так, я хочу быть твоим братом.
Да, Аврам умел заражать близких своей отвагой. Его звали Авирам, что
могло равно означать и "Мой отец величествен", и "Отец величественного".
Ибо в известной мере Авраам был отцом бога. Он увидел его и выносил
мыслью; могущественные свойства, которые он ему приписал, были, конечно,
изначально присущи богу, Аврам не был их творцом. Но разве он не был им
все же в известном смысле, если он их познавал, преподавал и, мысля,
осуществлял? Великие свойства бога, спору нет, объективно существовали вне
Авраама, но в то же время они существовали в нем и благодаря ему; мощь его
собственной души была в иные мгновенья почти неотличима от них, она,
познавая, соединялась и сплавлялась с ними в одно целое, и отсюда
произошел завет, заключенный потом господом с Авраамом и явившийся лишь
категорическим подтверждением факта внутреннего; но отсюда пошло и
своеобразие Авраамова страха перед богом. Поскольку величие бога было
чем-то до ужаса объективным и существовало вне Авраама, но в то же время в
известной мере совпадало с его собственным, Авраамовым, душевным величием
и было его порожденьем, то этот страх божий не был страхом в обычном
смысле слова, он был не только дрожью и трепетом, но одновременно и
чувством союза, доверия и дружбы; и действительно, иногда праотец
обходился с богом так, что это, если не учитывать особой сложности их
отношений, должно было бы вызвать удивленье земли и неба. Например,
панибратство, с каким он напустился на господа перед гибелью Содома и
Аморры, было, принимая во внимание ужасное могущество и величие бога,
почти шокирующим. Но кого, собственно, оно могло шокировать, если не бога?
А бог воспринял это добродушно. "Послушай, господи, - заявил тогда Аврам,
- либо так, либо этак, одно из двух! Если ты хочешь, чтобы у тебя был мир,
не требуй праведности: если же тебе нужна праведность, то миру конец. Ты
гонишься за двумя зайцами, ты хочешь и мира, и праведности в мире. И если
ты не смягчишься, мир не сможет существовать". Даже в коварстве уличил и
обвинил он тогда господа: пообещав некогда не насылать на землю потопа,
тот насылал на нее теперь огонь. Бог, однако, который после случившегося
или чуть было не случившегося с его гонцами в Содоме, наверно, уже не мог
поступить с этими городами иначе, выслушал Авраама если не одобрительно,
то, во всяком случае, без гнева; он окутал себя доброжелательным
молчаньем.
Это молчанье было выражением одной поразительной особенности,
свойственной одновременно и объективному бытию бога, и Авраамову душевному
величию, порожденьем которого она, может быть, и являлась, той
особенности, что противоречие между миром жизни и праведностью заложено
было в самом величии бога, что он, бог живой, не был добрым или был добрым
лишь наряду с прочими качествами, а кроме того, и злым, что его живая
природа включала в себя и зло, будучи при этом не просто святой, а самой
святостью и требуя святости от других!
Поразительно! Это Он разбил Тиамата, рассек на части дракона хаоса; это
Ему, его богу, причитался крик ликованья, которым при сотворении мира
приветствовали боги Мардука, крик, который повторяли в день нового года
Аврамовы земляки. Порядок и все благодетельно надежное шло от него. Ранние
и поздние дожди выпадали в надлежащее время благодаря Ему. Он указал
страшному морю, остатку потопа, жилищу Левиафана, пределы, которых оно и
при самом яростном натиске не могло перейти. Он заставил животворное
солнце вставать, подниматься к вершине и совершать свое вечернее сошествие
в ад, а луну - отмерять время неизменным чередованьем состояний. Он усеял
небо звездами, соединил их в прочные созвездья и размерил жизнь животных и
людей, питая их сообразно временам года. Из краев, где никто не был, падал
снег и увлажнял землю, диск которой Он поместил на воде, благодаря чему
суша не колебалась и не шаталась, разве что изредка. Сколько блага,
пользы, добра!
Но как человек, убивающий врага, прибавляет, благодаря победе, его
качества к своим, так бог, рассекая на части чудовище хаоса, усвоил,
по-видимому, его естество и, возможно, только благодаря этому достиг
законченности и совершенства, дорос до полного величия своей живой
природы. Борьба между светом и тьмой, добром и злом, ужасом и благом на
земле не была, как думали люди Нимрода, продолженьем давнишней борьбы
Мардука против чудовища Тиамата; и тьма, и зло, и все
непредвидимо-страшное, землетрясенье, грохочущая молния, затмевающие
солнце рои саранчи, семь злых ветров, пыльная буря абубу, шершни и змеи
тоже были от бога, и если его называли владыкой повальных болезней, то
потому, что он и насылал их и врачевал. Он был не добром, а всем вместе. И
он был свят! Свят не своей добротой, а своей живой и сверхживой природой,
свят своим величием и своей страшностью, он был жуток, грозен, смертельно
опасен, так что всякая оплошность, всякая ошибка, малейшая неосторожность
в обращении с ним могли иметь самые ужасные последствия. Он был свят; но
он и требовал святости, и то, что он требовал ее самим фактом своего
существования, придавало святому более значительный смысл, чем если бы оно
сводилось к простой мнительности; осторожность, к которой он призывал,
становилась в силу того, что он к ней призывал, благочестием, а живая
величавость бога - мерилом жизни, источником чувства вины,
богобоязненностью, которая была хожденьем в чистоте перед величием бога.
Бог существовал, и Авраам ходил перед ним, освященный в душе
объективной Его близостью. Они были двуедины, это были "я" и "ты", которое
тоже говорило "я" и называло другого "ты". Верно, что свойства бога Аврам
открыл благодаря собственному душевному величию - без него он не сумел бы
открыть и назвать их, и они остались бы скрыты. Но поэтому бог все-таки
оставался вне Авраама и вне мира могущественным "ты", которое говорит "я".
Он был в огне, но не был огнем, - отчего было бы большой ошибкой
поклоняться огню. Бог сотворил мир, в котором встречались такие
огромности, как буря или Левиафан. Это следовало принимать во внимание,
чтобы иметь представленье или если не представленье, то хоть какое-то
сужденье о его, бога, собственной объективной величине. Он непременно
должен был быть гораздо больше всех своих творений и так же непременно вне
таковых. Он назывался Макомом, пространством, потому что он был
пространством мира, но мир не был его пространством. Он был и в Аврааме,
который познал Его благодаря Ему. Но это-то и придавало силу и вес
собственному "я" праотца, и это веское, сильное богом "я" отнюдь не
собиралось исчезнуть в боге, слиться с Ним и перестать быть Авраамом, нет,
оно очень смело и твердо противостояло Ему - разумеется, на огромном
расстоянии от Него, ибо Авраам был только человеком, перстью земной, хотя
и связанной с Ним познанием и освященной величественным существованием
бога в качестве "ты". На такой основе бог заключил с Аврамом вечный завет,
этот многообещающий для обеих сторон договор, к которому Господь относился
настолько ревниво, что требовал от Своего народа безраздельного, без
какого бы то ни было заигрыванья с другими богами, которых был полон мир,
поклоненья. Это было примечательно: с Авраамом и с его заветом в мире
появилось нечто такое, чего прежде в нем не было и чего народы не знали, -
проклятая возможность нарушить завет, отпасть от бога.
Многому еще относительно бога мог научить праотец, но он не мог ничего
_рассказать_ о боге - как могли рассказать о своих богах другие. О боге не
было никаких историй. Это было, может быть, самое примечательное -
мужество, с каким Аврам сразу, без церемоний и без историй, установил и
выразил существование бога, сказав "бог". Бог не возник, он не был рожден,
не вышел из женского чрева. Да и не было рядом с ним на престоле никакой
женщины, - никакой Иштар, Баалат и богоматери. Как это могло быть?
Достаточно было призвать на помощь свой разум, чтобы понять, что в свете
всех качеств бога иначе и быть не могло. Он посадил в Эдеме древо познанья
и смерти, и человек отведал его плодов. Родить и умирать было уделом
человека, но не бога, и рядом с ним не было никакой божественной женщины,
потому что он не нуждался в познанье, будучи сразу в одном лице и Баалом и
Баалат. Не было у него и детей. Ибо не были ими ни ангелы и Саваоф,
которые служили ему, ни подавно те исполины, которых родили несколько
ангелов с дочерьми человеческими, соблазнившись распутством оных. Он был
один, и это был признак его величия. Но если одиночество
безбрачно-бездетного бога объясняло его повышенно ревнивое отношение к
союзу с человеком, то, конечно, с одиночеством же были связаны отсутствие
у него историй, невозможность что-либо о нем рассказать.
Однако невозможность эта была, с другой стороны, лишь относительна, она
относилась лишь к прошлому, но не к будущему, - если предположить, что
слово "рассказывать" применимо к будущему и будущее можно рассказывать,
пусть даже в форме прошлого. Одна история у бога, во всяком случае, была,
но она касалась будущего, будущего, настолько для бога прекрасного, что
его настоящее, как ни было оно великолепно, не могло с ним сравниться; и
то, что оно не могло с ним сравниться, придавало величию и священному
могуществу бога, вопреки им самим, оттенок ожиданья и неисполненного
обета, попросту говоря - страданья, и, пренебрегая этим оттенком, нельзя
было вполне понять союз бога с человеком и его, бога, ревнивое к нему
отношенье.
Настал день, самый поздний и самый последний, и лишь он принесет
осуществление бога. Этот день был концом и началом, уничтоженьем и
возрожденьем. Мир, этот первый или, может быть, не первый мир, рассыпался
прахом во всеобъемлющей катастрофе, хаос, первобытное безмолвие вернулись
опять. Но затем бог начнет все заново, и еще чудеснее - владыка
уничтоженья и воскресения. Из тоху и боху, из ила и мрака слово его
вызвало новый космос, и громче, чем в прошлый раз, ликовали
зрители-ангелы, ибо обновленный мир превосходил старый во всех отношениях,
и бог восторжествует в нем над всеми своими врагами.
Вот оно что: по скончании дней бог будет царем, царем царей, царем над
людьми и богами. Но разве он не был им уже сегодня? Был, но незаметно, в
сознании Аврама. А не явно, не общепризнанно, не вполне, следовательно,
осуществившись. В последний и первый день, день уничтоженья и воскресения,
назначено было осуществиться неограниченному владычеству бога; из оков, в
которых оно еще находилось покамест, его безусловное величие восстанет во
всеувиденье. Никакой нимрод не поднимет на Него своих бесстыдных
уступчатых башен, только перед Ним будут люди преклонять колени, и никого
другого не станут славить человеческие уста. А это значило, что наконец и
в действительности бог станет владыкой и царем над всеми богами, каким он
вправду был искони. Под звуки десяти тысяч косо воздетых труб, под пенье и
грохот пламени, под град молний, величественный и ужасный, он грядет через
мир, оцепеневший в земном поклоне, к престолу, чтобы у всех на виду и
навеки взять власть над действительностью, которая была Его правдой.
О, день апофеоза господня, день обетованья, ожиданья и исполненья! Он
включит в себя, это следовало заметить, и апофеоз Авраама, чье имя станет
впредь благословением, которым будут приветствовать друг друга поколенья
людей. Таков был обет. Но то, что громовой этот день был не в настоящем, а
в конечнейшем будущем и его нужно было дожидаться, - это-то и вносило в
сегодняшний лик бога оттенок страданья, оттенок никак не сбывающейся
надежды. Бог был в оковах, бог страдал. Бог был в неволе. Это смягчало его
величие, делало его предметом утешительного поклонения для всех страждущих
и ожидающих, не великих, а малых в мире, вселяло в сердца их презрение ко
всему похожему на Нимрода, ко всему бесстыдно громадному. Нет, у бога не
было таких историй, как у Усира, страдальца земли Египетской,
растерзанного на куски, похороненного и воскресшего, или как у
Адона-Таммуза, оплакиваемого флейтой в ущельях, владыки овчарни, которому
Ниниб, вепрь, разорвал бок и который спустился в темницу, чтобы
воскреснуть. Запретно было и думать, что бог имел какое-либо отношение к
историям природы, которая чахла в печали и цепенела в страдании, чтобы,
согласно закону и обету, обновиться среди смеха и буйства цветов; к зерну,
что гнило во мрака земли, чтобы пустить росток и восстать; к смерти и
...Закладка в соц.сетях
