Жанр: Драма
Флаги на башнях
...ии стояло, разумеется, на стороне Петрова 2-го,
так как для всех было ясно, что шестнадцатилетний возраст не мешает
человеку быть гением в той или иной области.
Общественное мнение, однако, кое в чем обвиняло и самого Петрова 2-го.
Зырянский Алеша в своей речи на общем собрании выразил это так:
- Петрова 2-го следует тоже взгреть. разве с бюрократами можно бороться
в одиночку? Нужно было привезти их на общее собрание и тут поговорить.
Теперь, после поражения политики Петрова 2-го, главная беда состояла в
том, что под выходной день нечего было показать публике, а публика уже
привыкла приходить в колонию под выходной день. Выход из положения был
найден, конечно, Петром Васильевичем Маленьким.
Петр Васильевич предложил поставить пьесу. Драмкружок в колонии и зимой
работал плохо, а летом и совсем рассыпался: ни у кого не было охоты
тратить летние вечера на репетиции. Да и зимой даже самые активные члены
драмкружка в глубине души предпочитали кино. Но сейчас кино было исключено
из жизни бюрократически актом и не могло возобновиться, пока вся кинобудка
с ног до головы не оденется асбестом, пока не появится в будке
совершеннолетний киномеханик.
Петр Васильевич кликнул клич. Охотников нашлось не так много, поэтому
были привлечены к драматической затее и новички. Чернявин должен был
играть третьего партизана, нашлась роль и для Вани Гальченко и Володи
Бегунка. Репетиции прошли успешно и быстро, декорации леса и барской
усадьбы сделаны были в естественном стиле: лес - из сосновых веток, а
усадьба - из фанеры.
В день спектакля, когда уже костюмы были привезены и публика начала
собираться, Игорь заглянул в парк и на первой же скамье увидел одинокую
Оксану. Он очень ей обрадовался. Его настроение было повышенно в
предчувствии сценического успеха. Оксана же сегодня была красивее всех
девушек мира: на ней была замечательно отглаженная розовая кофточка, а в
руках васильки.
- Оксана! Какая ты сегодня красивая!
Девушка испуганно отодвинулась от него, а когда Игорь сделал к ней
движение, она вскочила и попятилась от него по дорожке.
- А еще колонист! Разве так можно?
- Оксана! У тебя такие глаза!
Оксана поднесла руку к глазам, в руке были васильки.
- Уходи! Я тебе говорю, уходи от меня!
Но Игорь не ушел. Он сделал к ней широкий шаг и одним движением обнял
ее шею, руки и васильки. Он никогда потом не мог вспомнить, поцеловал он
ее или не поцеловал: она пронзительно вскрикнула, отстраняя его, - цветы
попали ему в глаз, и стало больно...
- Чернявин! - сказал кто-то гневно.
Он оглянулся: серые ясные глаза Клавы Кашириной смотрели на него, ее
нежное лицо покраснело пятнами.
- Ты можешь так обижать девушку?
Больше от смущения, чем от наглости, Игорь прошептал:
- Наоборот...
Клава в крайнем и безудержном гневе притопнула ногой:
- Вон отсюда! Ступай, сейчас же найди дежурного бригадира Воленко и
расскажи ему все. Понял?
Игорь ничего не понял и бросился по дорожке к зданиям. Но, как быстро
он ни покинул место проишествия, он успел услышать глухие звуки рыданий.
Оглянуться он побоялся.
11. ВЕСЕЛАЯ СОБАКА
Игорь прибежал в театральную уборную не помня себя. Во-первых, стало
совершенно очевидно, что он, Игорь Чернявин, влюблен в Оксану, просто
втрескался, как идиот. Такого несчастья с ним еще не случалось, а сейчас
оно наступило... Все признали налицо: только влюбленные могут так
набрасываться с поцелуями. Во-вторых, он предвидел страшный вопрос на
общем собрании.
- Чернявин, дай обьяснене...
Он бежал через парк, страдал и краснел, и все вспоминались ему и брови,
и глаза, и васильки, черт бы их побрал; рядом с ними вспоминался и
Воленко. Ни за какие тысячи Игорь ничего ему не расскажет. Общее собрание,
Игорь стоит посередине, все заливаются хохотом... пацаны, пацаны с голыми
коленями!
Стремительно открыв дверь в театр, специальный вход для актеров, Игорь
налетел на Вооленко. Воленко глянул на него строго - впрочем, он всегда
смотрел строго, - Игорь посторонился и вспотел.
- Где ты пропадаешь, Чернявин? Иди скорее.
В актерской уборной происходило столпотворение. Захаров, Маленький
и Виктор Торский гримировали актеров. Некоторые занимались примериванием
костюмов: партизаны, командиры, офицеры, женщины. Виктор Торский, в рясе и
в поповском парике, сказал Игорю:
- Чернявин, скорее одевайся. Третий партизан?
- Третий. Черт его знает, понимаете, никогда партизаном не был...
- Чепуха! Чего там уметь! Будешь партизан, ивсе. А у тебя и морда
подходящая, кто это тебя смазал?
Игорь давно уже чувствовал, что у него напухает правый глаз.
- Да... Зацепился...
- Бывает... за чужой кулак зацепишься. А выйдет, как будто в бою.
Веревкой, веревкой подвяжись. онучи вот, а вот лапти.
Игорь уселся на скамью надевать лапти.
- Как их... никогда лаптей не носил...
Поручик - Зорин туго стягивает поверх старенькой хаковой гимнастерки,
парадный офицерский пояс:
- А думаешь, я когда-нибудь погоны носил? А теперь приходится.
Игорь склонился над сложной обувью, задумался над двумя длинными
веревками, привязанными к лаптю. Первый партизан - Яновский, невыносимо
рыжебородый, но с бровями ярко-черными, задирает ногу:
- Видишь, как? Видишь?
Собственно говоря, Игорь не видит, потому что в дверях уборной стоит
Клава Каширина и смотрит на Игоря. Игорь наморщил лоб и занялся веревкой.
Клава посмотрела на него и ушла.
Петр Васильевич Маленький, в длинном генеральском сюртуке с красным
воротником, показал на свободный стул:
- Садись, Чернявин. Кого играешь?
- Третий партизан.
- Третий? Угу. Мы тебя сделаем такого... вот эта бороденка. Совсем
бедный мужик, даже борода не растет. Намазывайся.
Игорь начал намазываться желтоватой смесью. Петр Васильевич натянул на
его стриженую голову взлохмаченный грязный парик, и на Игоря глянуло из
зеркала смешное большеротое лицо.
По этому странному лицу Петр Васильевич заходил карандашом.
- Витька, а где мои ордена? - спросил он у Торского.
- Сейчас Рогов принесет. там еще звезды не высохли, а лента вон висит.
Он показал на голубую широкую ситцевую ленту, висящую на гвоздике.
Захаров тоже посмотрел на ленту:
- Лента лишняя. Это же гражданская война. И звезды... не нужно.
Виктор изумленно глянул на Захарова:
- Какой же генерал, если без звезды? И лента... насилу у девчат
выпросил.
- Голубая лента, выходит, андреевская, такие ленты только важные
сановники носили&41.
Маленький снял с гвоздика ленту, перекинул через собственное плечо:
- Ничего, Алексей Степанович, публике понравится. Только вы, ребята,
когда хватать будете, полегче. А то с прошлой репетиции домой пришел...
просто избитый.
Яновский улыбнулся:
- Ну а как же с генералом? Цацкаться?
Хлопнула дверь, в уборную вбежали Ваня и Бегунок. Бегунок закричал:
- Хорошо? Алексей Степанович, хорошо?
И на нем и на Ване надеты вывороченные полушубки. Володя опустился на
четвереньки, натянул на голову собачью остромордую маску и залаял, прыгая
к сапогам Захарова и захлебываясь от злости. Ваня проделал то же, уборная
наполнилась собачьим лаем и хохотом зрителей. У Вани выходило лучше, он
умел выделывать особенные нетерпеливо-обиженные взвизгивания, а потом
снова заливался высоким испуганным тявканьем.
Виктор закричал: - Да хватит! Вот эти пацаны! Когда еще спектакль, а
они уже три дня бегают по колонии, на всех набрасываются.
Алексей Степанович улыбнулся:
- По шерсти если считать, больше похожи на медвежат. Но, я думаю,
сойдет. Раз генерал в андреевской ленте, собаки должны быть страшные.
И Володя, и Ваня, довольные репетицией, на четырех ногах убежали на
сцену.
Через полчаса начался спектакль. Виктор усадил "собак" за кулисами и
сказал:
- Только вы так: полайте, а потом промежуток сделайте. Чтобы и другие
могли слово сказать. Поняли?
- Есть! - ответили "собаки" и с угрожающим видом притаились в дебрях
помещичьего сада.
На сцене все готово. Генералы и вообще буржуазия сходятся в дом. Окно
открыто, дом освещен, за окном они усаживаются на совещание. Поп
поместился прямо против окна, крикнул:
- Готово.
Занавес пошел вправо и влево. В зале кто-то не выдержал:
- Смотри: Витя Торский!
На него шикнули, стало тихо; против открытого окна, рядом с худющим
генералом, сидит не Витя Торский, а отец Евтихий, что немедленно и
выяснилось из разговоров буржуазии и генералитета.
На сцену из-за деревьев пробираются партизаны. Между ними и Игорь
Чернявин. Партизаны крадутся к окну, а часть должна пробраться в дом. Двое
распологаются у самогно окна, поднимают винтовки, готовясь выстрелить. И
вот они выстрелили: наступила самая увлекательная минута. За окном, в
доме, выстрелы и свалка, крики, визг, женский плач. Из-за кулис выскочили
две собаки, очень похожие на медвежат, с злобным лаем набросились на
партизан. В зале все знали, что это Володя и Ванька, но борьба на сцене
так захватывала, всем так хотелось, чтобы партизаны победили, что и собаки
стали собаками и даже вызывали к себе враждебное чувство.
Игорь Чернявин, третий партизан, с головой всклокоченной и с жидкой
кущеватой бородкой, возится с попом и кричит:
- Попался, пузатый черт!
Непривычная глубина зрительного зала, заполненная сотнями человеческих
глаз, мелькание золотых эполет, орденских звезд и голубой ленты, огромный
крест, сделанный из картона, захлебывающийся собачий лай под ногами,
шипение Вити Торского: "Не хватай за крест" - все это так оглушило Игоря,
что он вдруг забыл вторую свою реплику. Суфлер в будке разрывался на части
и что-то подавал свистящим, злым шепотом, но Игорь
так и не мог вспомнить эту фразу и кричал все одно и то же:
- Попался, пузатый черт!
Эта реплика вдруг перестала работать - попа повели в плен. Третий
партизан должен падать раненым от выстрела худенького поручика. Самый
выстрел давно прогремел за сценой, поручик давно тыкал пугачом в живот
Игоря, а Игорь растерялся и снова начал:
- Попался, пу...
Он вдруг услышал из зала взорыв смеха и подумал, что это смех по поводу
его возгласа. А может быть, имела значение и веревка на лапте. С самого
начала боя она начала развязываться, потом Игорь почувствовал, что на нее
наступают, наконец его нога выпрыгнула из лаптя. Игорь дрыгнул босой ногой
и тут только вспомнил, что ему давно полагается падать, тем более что и
Зорин зашипел на него:
- Да падай же, Чернявин!
Собаки продолжали бешено лаять, но с одной из собак тоже происходило
что-то странное: она добросовестно выполняла свои обязанности, бросалась
на упавшего третьего партизана и даже одной рукой дернула за его лапоть,
но между собачьими звуками у нее стали проскакивать звуки настоящего
мальчишеского смеха. Видно было, что собака старается прекратить это
явление, но смех все более и более, все победоноснее вторгался в ее игру,
и наконец собака расхохззоталась самым неудержимым звонким способом, каким
всегда смеются мальт-чики в веселые минуты. С таким хохотом собака и
убежала за кулисы, но собачью честь сохранила - убежала все-таки на
четырех ногах.
Игорь лежал раненый и никак не мог разобрать, что такое происходит. Он
слышал высокий, звонкий смех рядом с собой, слышал смех в зале, ему
казалось, что это смеются над ним, над его босой ногой и слишком поздним
падением.
Когда закрылся занавес, Игорь вскочил и выбежал за кулисы. За первым же
деревом он натолкнулся на Клаву и Захарова. Они стояли вдвоем и о чем-то
серьезно беседовали. Игорь похолодел и кинулся в сторону. Мысль о том, что
нужно бежать из колонии, молнией пронеслась у него, но в этот момент
налетел Витя Торский.
- Что же ты бросил, - сказал он, протягивая лапоть, - надевай скорей!
Игорь вспомнил, что его актерский путь далеко не закончен, что
предстоит еще три акта сложных партизанских действий. Он поспешил в
уборную и там встретил общий радостный хохот. Ваня Гальченко, совершенно
обескураженный, сидел в углу, может быть, он даже плакал перед этим, его
щеки вымазаны были в саже. Рядом с ним Володя Бегунок катался по скамье и
не мог остановить смеха:
- Ты пойми, ты пойми, Ванька! Собака смеется человеческим голосом. Вот
это так собака!
Петр Васильевич Маленький сдирал с себя орденские знаки. Один он
успокаивал Ваню:
- Ничего, Гальченко, ты не грусти. Хорошая собака всегда умеет
смеяться, только, конечно, не так громко.
12. ТАИНСТВЕННОЕ ПРОИШЕСТВИЕ
Володя Бегунок хохотал до тех пор, пока в уборную не пришел Захаров. Он
подошел к Ване, теплой, мягкой рукой поднял за подбородок его голову:
- Гальченко, ты плакал, что ли?
- Он смеялся, - сказал Володя, - это такая собака, она сначала смеется,
потом плачет.
Ване было грустно. Он с таким счастливым азартом готовился к спектаклю,
он так хорошо научился лаять - гораздо лучше Володьки, а теперь он
опозорен на всю жизнь, он не представляет себе, с какими глазами он
покажется в бригаде, в колонии. И все из-за этого Игоря, который
выскочил из своего лаптя и который ни за что не хотел падать. Санчо Зорин
только что ругал Игоря за это:
- Что это такое: я в тебя стреляю, а ты стоишь, как баран, и еще
кричишь. Надо же иметь соображение.
Петр Васильевич на это добродушно отозвался:
- Ты, Санчо, не придирайся. Соображение иметь - это очень трудная
штука.
- Ничего не трудная.
- Трудная. Ты сам сейчас не имеешь соображения: "стоишь, как баран"!
Почему ты думаешь, что если в барана стрелять, так он не будет падать? Ты
ошибаешься, баран у нас не считается самым упрямым животным. Ты, наверное,
хотел сказать: осел.
Под добродушным взглядом голубых глаз Петра Васильевича Зорин смутился
и машинально подтвердил:
- Ну да, как осел.
Все засмеялись тому, как остроумно Петр Васильевич "купил" Зорина. А
Петр Васильевич так же добродушно положил руку на его плечо:
- Дорогой мой, осел тоже свалится.
Санчо рассердился:
- Да ну вас...
Все эти разговоры и шутки уменьшили было Ванино горе, но сейчас под
ласковой рукой Алексея Степановича оно снова закипело, и снова Ванина
черная рука потянулась к щеке. Алексей Степанович сказал строго:
- Гальченко, это мне не нравится. За то, что ты хохотал в собачьей
должности, на тебя никто не обижается. Бывают такие положения, когда
никакая собака не выдержит, даже самая злая. А вот за то, что ты слезы
проливаешь, я, честное слово, дам тебе два наряда. Володька, сейчас же
ступайте мыться. Молодец, Ваня! Ты замечательно играл собаку.
Сбросив с себя не только собачью одежду, но и человеческую, в одних
трусиках они побежали через парк. Никакого горя не оставалось в Ваниной
душе&42. Володя бежал рядом с ним, вглядывался в темную дорожку и успевал
вспоминать:
- Ты не думай. Я в прошлом году наступил на свой аэроплан. Три недели
делал, а потом наступил. И так было жалко, понимаешь. Я лег на подушку и
давай реветь. А тут он в спальню. Ну, так что это с тобой! Это пустяк. А
на меня он как закричит! Как закричит: "К черту с такими колонистами! Не
колонист, а банка с водой! Два наряда!" Ой-ой-ой! И пошел, сердитый такой.
Да еще и дежурный бригадир Зырянский попался: "Вымоешь вестибюль". Я
мыл, мыл, а он пришел, Зырянский, и говорит: "Не помыл, а напачкал;
сначала мой, не принимаю работы". Так я три часа мыл. Вот как было.
- А ты потом ревел? После этого хоть раз?
- После наряда?
- Ну да...
- Да что ты! А если он узнает, так что? Он тогда... ого... тогда со
света прямо сживет и на общее собрание. Теперь рюмзить... если даже
захотел, так как же ты будешь без слез? Я вон заиграл в прошлом лете
сигнал "вставать" в четыре утра, так такое было... ой, ты себе представить
не можешь. Разбудил всех, а дежурство еще раньше. Чего мне такое
показалось на часах, я и сам не знаю. И все встали, и уборку сделали, а
потом дежурный как посмотрел на часы... И то не плакал.
Володя вдруг остановился:
- Смотри!
Слева вспыхивал огонек, ярко освещал кирпичную стену, лица каких-то
людей. Потом потухал и снова вспыхивал.
- Кладовка, - шепнул Володя.
- Какая кладовка?
- Кладовка. Производственная кладовка. Пойдем.
Мальчики пригнулись и, ступая на пальцы, побежали к кладовке. Здесь
парк не был расчищен, было много кустов, их ноги тонули в мягкой,
прохладной травке. У последних кустов они остановились: производственный
двор Соломона Давидовича был освещен одним фонарем, кирпичный
сарай-кладовка стоял в тени стадиона. Снова огонек. Было ясно видно -
кто-то зажигал спички.
Ваня прошептал в испуге:
- Рыжиков!
- Верно, Рыжиков. А другой кто? Стой, стой! Руслан! Это Руслан! Это они
добираются! Тише!
Слышно было, как Руслан сказал напряженным шепотом:
- Да брось свои спички! Увидят!
Голос Рыжикова ответил:
- Кто там увидит? Все в театре.
Они завозились возле замка, слабый металлический звук долетел оттуда.
Володя шепнул:
- Отмычка. Честное слово, они обкрадут и убегут.
С замком, видимо, что-то не ладилось. Рыжиков чертыхался и оглядывался.
Володя сказал, наклонившись к самому уху Вани:
- Давай закричим.
- А как?
- Знаешь, как? Я буду кричать: держите Рыжикова. Потом ты... нет...
Давай вместе, только басом...
- А потом бежать.
- А потом... потом они нас все равно не поймают.
Ваня хотел даже громко засмеяться, так ему понравилось это предложение:
- Ой, ой, Володя, Володя! Давай будем кричать, знаешь как? Только
тихо, только тихо. Будем так говорить: Рыжиков, выходи на середину!
- Давай, давай, только разом.
Володя поднял палец. Они сказали басом, пугающим, игровым голосом:
- Рыжиков, выходи на середину.
Их слова замечательно явственно легли на всей площадке
производственного двора, мягко, отчетливо ударились в стены и отскочили от
них в разные стороны. Там, у кладовки, очевидно, даже не разобрали, откуда
они идут, эти страшные слова, Рыжиков и Руслан бросились бежать как раз к
тем кустам, за которыми стояли мальчики. Володя и Ваня еле-еле успели
отскочить в сторону.
Руслан глухо прошептал:
- Стой!
Рыжиков остановился, в его руках еще звенели отмычки. Руслан сказал тем
же дрожащим шепотом:
- Какая эта сволочь кричала?
- Идем в театр, а то узнают.
- Все твои спички. Говорил, не нужно...
Они быстро направились к главному зданию.
Володя запрыгал:
- Здорово! Вот потеха!
- Теперь нужно сказать Алеше, - сказал Ваня.
- Не надо. Алешка сейчас же хай поднимет и на общее собрание. Сейчас же
скажет: выгнать.
- И пускай! И пускай!
- Да, чудак! Их все равно не выгонят. Они скажут, а какие
доказательства? Мы гуляли. И все равно не выгонят. Давай лучше за ними
смотреть. Интересно! Они про нас не знают, а мы про них знаем.
13. ВАМ ПИСЬМО&43
На другой день утром Игорь Чернявин проснулся в плохом настроении. Лежал и
думал о том, что из колонии необходимо бежать, что нельзя с таким делом
стать на середине. Дежурила Клава Каширина. Одно ее появление на поверке
заставило Игоря лишний раз вспомнить вчерашний ужасный вечер. Но Клава с
веселой, девичьей строгостью сказала: "Здравствуйте, товарищи",
снисходительно пожурила Гонтаря за плохо вычищенные ботинки, Гонтарь
дружески-смущенно улыбнулся ей, улыбнулась и вся бригада, в том числе и
Игорь Чернявин. Трудно было не улыбаться: на сверкающем полу горели
солнечные квадраты, дежурство в парадныхкостюмах тоже сияло, голос у Клавы
был, наверное, с серебром, как и корнеты оркестра. И Игорь снова поверил
в жизнь - не может Клава ябедничать, должна она понимать, как человек
может влюбиться. Игорь весело отправился завтракать. Многие колонисты,
даже из чужих бригад, встретили его приветливо, вспоминали и неумирающего
третьего партизана, и веселую собаку, Нестеренко за столом тоже сиял
добродушно-медлительной радостью: собственно говоря, вчерашний спектакль,
о котором сегодня так много говорят, был сделан силами восьмой бригады,
даже новенький - Игорь Чернявин - и тот играл.
К столу быстро подошелш Володя Бегунок, вытянулся, салютнул:
- Товарищ Чернявин!
Игорь оглянулся:
- А что?
- Вам письмо!
В руке Володиной у пояса вздрагивает аккуратный, основательный белый
конверт.
- Откуда письмо? Это, может, не мне?
- Вот написано: "Товарищу Игорю Чернявину".
- Местное, что ли?
Володя сдержанно улыбнулся:
- Местное.
- От кого?
- Там, наверное, тоже написано.
- Что такое?
Игорь вскрыл конверт. И его стол и соседние столы были заинтересованы.
Володя стоял по-прежнему в положении "смирно", но его глаза, щеки, губы,
даже голые колени улыбались.
Игорь прочитал скупые, короткие строчки на большом белом листе:
"Товарищ Чернявин.
Прошу тебя сегодня вечером, после сигнала "спать", прийти ко мне
поговорить.
А. Захаров".
Игорь прочитал второй раз, третий, наконец покраснел, что-то холодное
пробежало сквозь сердце.
Санчо Зорин привстал, заглянул в письмо, положил руку на плечо Игоря:
- Ну, Чернявин, я к тебе в долю не иду.
У Игоря еще больше похолодело в груди, Нестеренко, не выпуская стакана
с чаем из одной руки, другую молча протянул к Игорю, взял письмо,
прочитал:
- Д-да. А за что это, не знаешь?
Володя перестал улыбаться:
- Все понятно?
Нестеренко на него глянул свирепо:
- Володька! Убирайся!
- Есть, убираться!
Убираясь, Володька все-таки бросил на Игоря и на всю восьмую бригаду
намекающе-кокетливый взгляд.
- За что, не знаешь? - повторил вопрос Нестеренко.
Игорь опустился на стул, с опаской глянул на Гонтаря:
- Да... наверное, девчонка эта...
- Ага! Девчонка? Послушаем!
Тихонько, чтобы не слышали другие столы, заикаясь, не находя слов,
краснея и бледнея, Игорь рассказал о вчерашнем несчастном случае в парке.
И закончил:
- И больше ничего не было.
Нестеренко недолго размышлял:
- Влетит. Алексей за такие дела... ой-ой-ой!
Гонтарь с самого начала рассказа смотрел на Игоря прищуренными, презрительными
глазами, а сейчас наклонился ближе, чтобы не слышали другие
столы, и сказал Игорю в лицо:
- Видишь, какой ты гад! А ты этой девчонки, понимаешь, и мизинчика не
стоишь. Жалко, что тебя Алексей вызывает, а то я подержал бы тебя в
руках...
Нестеренко и Зорин ничего на это не сказаи, наверное, были согласны с
тем, что Чернявин - гад. И с тем, что его стоит подержать в руках.
Игорь склонился к тарелке.
- Ну его к черту! Уйду.
Нестеренко откинулся на спинку стула, задумчиво закатал под пальцем
крошку хлеба:
- Нет, не уйдешь. Алексей знает: если бы ты мог уйти, он бы тебе письма
не писал, а затребовал бы с дежурным бригадиром.
Гонтарь сказал с прежним презрением:
- Да и кто тебе даст убежать? Думаешь, бригада? Ты об этом забудь.
После завтрака Игорь в тоске бродил по парку, по парку, по двору,
наконец, по коридору. Он рассчитывал, что Захаров будет проходить мимо и с
ним поговорит. Но Захаров не выходил из кабинета, а к нему все проходили и
проходили люди: то Соломон Давидович, то бухгалтер, то Маленький, то
какие-то из города, то Клава. Клава не замечала его.
По дорожкам цветника гуляет Ваня. Володя Бегунок сзади набежал на него,
обхватил руками. Повозились немного, и Володя зашептал:
- А ты знаешь? Чернявина в кабинет... Алексей... вечером в кабинет. Ой,
и попадет же. Он эту...Оксана там такая... поцеловал.
- Поцеловал?
- Три раза, в саду!
- Прямо так поцеловал? И все?
- А тебе мало? Это, знаешь, очень строго запрещается. Один раз
поцеловать и то попадет. А по три раза!
- И что же ему будет?
- Я к нему в долю не иду!
В коридоре главного здания Игорь-таки дождался Захарова. Алексей
Степанович проходил не спеша, очевидно отдыхал. Он приветливо ответил на
салют Игоря:
- Здравствуй, Чернявин.
Но не остановился, ничем не показал, что он состоит некоторым образом в
переписке с Игорем.
- Алексей Степанович, я получил записку. Нельзя ли сейчас&44.
- Нет, почему же... Я просил вечером...
- Для меня, видите ли... удобнее сейчас.
- А для меня удобнее вечером.
И снова Игорь бродит по парку, по двору, по "тихому" клубу. Бежать ему
не хочется. Бежать будет неблагородно: получить такое вежливое письмо и
бежать. Успокоительные мысли приходят в голову: что с ним сделает Захаров?
Под арест посадить не посадит, под аресто сидят только колонисты. Наряды?
Пожалуйста, хоть десять нарядов, чепуха! Успокоительные мысли приходили
охотно и были убедительны, но почему-то не успокаивали. До сигнала "спать"
оставался еще обед, потом работа в сборочном цехе, потом ужин, потом два
часа свободных, потом рапорты бригадиров,
потом уже сигнал "спать". Это сигнал, спокойный,
умиротворенно-красивый, сейчас предчувствовался, как нечто ужасное. И
слова сигнала, которые колонисты часто напевали, услышав трубу:
Спать пора, спать пора, ко-ло-нис-ты,
День закончен, день закончен трудовой... -
эти слова не подходили к тому, что ожидало Игоря после сигнала.
За обедом колонисты не говорили с Игорем, и он был рад этому; яснее
становилось положение, уже не было охоты оправдываться и защищаться.
Хотелось только, чтобы скорее все окончилось.
Но после работы в обсуждении положения приняла участие вся бригада.
Самое длинное слово сказал Рогов. Его слово в особенности звучало веско,
потому что к своим словам он ничего не прибавил мимического, в нем не было
ни злобы, ни презрения:
- Попадет тебе здорово. Это и правильно. Оксана - батрачка, надо это
понимать, а ты сидишь здесь на всем готовом, да еще и целоваться лезешь...
конечно, свинья!
Вечером, когда уже забылся ужин, когда возвратился Нестеренко с
рапортов и Бегунок прогуливался во дворе со своей трубой, отношение к
Игорю стало душевнее и мягче. Наконец пропел сигнал.
Зорин подошел к Игорю:
- Ну, Чернявин, собирайся.
Нестеренко сказал медленно, похлопывая по столу ладонью:
- Я так надеюсь, что ты все обдумал как следует.
Игорь грустно молчал. Зорин взял его за пояс:
- Ты, дружок, духом не падай. Алексей - он такой человек, после него,
как после бани.
- Мы, Санчо, его проводим, ладно? - сказал Нестеренко.
Они спустились вниз. В вестибюле сидел Ваня Гальченко. Он улыбнулся.
Посмотрел, как они направились по коридору в кабинет, и побежал за ними. В
комнате совета бригадиров никого не было. Из кабинета открылась дверь,
вышли Блюм и Володя Бегунок.
Володя сказал:
- Иди сейчас, Чернявин.
Игор
...Закладка в соц.сетях
