Жанр: Драма
Флаги на башнях
...рзинки, в котороцй лежали обрезки, но лицо
подняла к нему, и на лице этом была задорная и откровенная насмешка.
26. ГЕРОЙ ДНЯ
День пошел вперед, жаркий, неслаженный и... одинокий. В столовой за ужином
хохотали по-запорожски, а Гонтарь, который ничего и не видел, со вкусом
рассказывал:
- Говорят - мухи, как собаки.
У соседнего стола звонкий пацаний голос деловито произнес:
- Безобразие! Мух надо на цепь посадить!
И за тем столом тоже хохотали.
Игорь сидел, отвернувшись к окну, злой. Нестеренко спросил:
- Значит, не будешь работать?
- Нет.
- А жить в колонии будешь?
- Меня прислали сюда, я не просил.
- Здорово! - Зорин сделался серьезным. Хохот везде прекратился. Игорь
заметил несколько лиц, смотрящих на него с интересом, а может быть, и с
уважением. Игорь почувствовал гордость, встал за столом и сказал Зорину
громко, так, чтобы и другие слышали:
- Видите ли, не чувуствую у себя призвания чистить ваши проножки.
И вышел из столовой.
Он был даже рад. На его лице восстановилась обычная уверенность в себе,
склонность к ехидной улыбке, глаза сами собой стали сильнее прищуриваться.
Перед сигналом "спать" он гулял в парке, посмотрел волейбол.
Среди других, наблюдавших игру, приметил группу девочек и между ними,
рядом с Клавой Каширинойй, полное, тронутое веснушками, но очень милое
лицо. Девушка посмотрела на него, улыбнулась, о чем-то зашептала подруге.
У нее были ярко-рыжие кудри. Игорь придвинулся ближе, и она спросила:
- Твоя фамилия Чернявин? Ты играешь в волейбол?
- Играю.
- А мух не боишься?
Девочки засмеялись, одна Клава смотрела на Игоря осуждающим взглядом,
презрительно сжала красивые губы. Но Игорь не обиделся.
- Мухи мешают только в вашем сборочном цехе. Мешают этой важной работе.
Тут нужно проножку чистить, а она без всякого дела.
- А ты сколько проножек зачистил?
Девочки притихли, но было видно: притихли только для того, чтобы
услышать его ответ и смеяться над ним еще больше, еще веселее. Игорь не
хотел потешать их:
- Я отказался от этой глупой работы. И без меня найдутся охотники
чистить разные проножки, сороконожки.
- А ты что будешь делать?
Рыжая девочка спрашивала со спокойной улыбкой, приятным грудным
голосом, очень теплым и без насмешки. И никто больше не хохотал. Игорь был
доволен успехом: он умел вызвать к себе уважение. И на вопрос постарался
ответить с достоинством:
- Я еще посмотрю: роль для меня найдется.
Впечатление было такое, какого он хотел. Девочки посмотрели на него с
уважением, но Клава неожиданно сказала, отворачиваясь:
- Роль для тебя уже нашлась: шута горохового.
И тут все девочки громки захохотали, даже глаза их увлажнились от
смеха. Игорю пришлось заинтересоваться волейбольной партией и отойти от
них. Но в общем этот разговор его не особенно смутил. Конечно, Клава
Каширина у них бригадир, конечно, она может позволить себе назвать Игоря
шутом гороховым, а они будут смеяться. Но вот другая, рыжая, эта не очень
смеялась. Кто она такая? Пробегающего Рогова Игорь спросил:
- Кто эта рыжая?
- Рыжая? А это Лида. Лида Таликова, бригадир одиннадцатой.
Ого, тоже бригадир, а не очень смеялась.
В спальне, когда все собрались, Игоря приятно поразило, что никто не
вспоминал о его уходе из цеха, все держали себяч так, как будто в бригаде
ничего не случилось, каждый занимался своим делом, читали, писали. Санчо и
Миша Гонтарь играли на диване в шахматы. Нестеренк4о разложил на полу
газеты и разбирал на них какой-то странный прибор, весь состоящйий из
пружин и колес. Игорь ходил один по комнате и стеснялся спросить, что это
за прибор. На дворе заиграли короткий сигнал, Нестеренко удивленно поднял
голову:
- Да неужели на рапорты? Ох, и время ж бежит! Саша, пойди, сдай рапорт,
а то у меня руки.
Он расставил черные пальцы, Александр Остапчин, помощник бригадира,
повертелся перед зеркалом, посмотрел на всех красивыми глазами:
- И хитрый же у вас бригадир! Это, значит, с Алексеем разговаривать
насчет Мишиных ногтей?
Все улыбнулись. Нестеренко ответил хмуро:
- Ну и поговоришь, чего там. Скажешь, этот франт не успел. Да ведь ты
любишь поговорить, для тебя будет... вроде прокурорская практика. А если
Гонтарю попадет, тоже не жалко.
Он бросил убийственный взгляд на Гонтаря. Гонтарь крякнул и с досадой
хлопнул себя по затылку.
Остапчин еще раз глянул в зеркало и выбежал из спальни. Игорь спросил:
- Товарищ Нестеренко, что это такое?
Нестеренко поднял голову, неохотно повел глазом на Игоря и махнул
рукой, что, безусловно, могло обозначать только одно: отвяжись!
Игорь подошел к шахматистам. Рука Гонтаря еще лежала на затылке. Он не
обратил внимания на Игоря, а, подвигая фигуру, тихо спросил:
- Как ты думаешь, Санчо, меня сейчас вызовут к Алексею?
- Тебя?
- Да, по рапорту Зырянского.
Санчо взялся за голову коня:
- По рапорту? Думаю, нет. Алексей по таким пустякам не вызывает.
- А вдруг?
- Нет. А Сашке что-нибудь скажет. А кого позовет, так, может, этого
лодыря.
Санчо кивнул на Игоря. Гонтарь снял руку с затылка, отодвинул Игоря
подальше.
- Отойди, свет заслоняешь.
Но Игоря заинтересовало последнее слово Зорина:
- Меня позовет? Пожалуйста! Я уже испугался, синьоры!
Игорь победоносно посмотрел на всех, но никто не обратил на него
внимания.
Через пять минут в спальню ворвался Остапчин, переполненный словами,
багрово-красный и явно смущенный.
- Под арест на один час! - закричал он, вытаращивая на всех глаза.
Гонтарь показал на себя пальцем:
- Меня?
- Меня, - ответил с тем же жестом Остапчин.
- Тебя? - все вскочили с мест, глаза у всех сделались задорно-круглыми.
Даже Харитон Савченко совершил какое-то быстрое движение.
- Тебя? Ой!! - Нестеренко повалился спиной на пол, дрыгая в воздухе
ногами, хохотал громовым хохотом. Гонтарь снова отправил руку на затылок и
улыбался смущенно. Санчо обрадовался больше всех, прыгал, воздевая руки,
ухватил Остапчина за руки:
- За ногти?
- Да за ногти же! Робеспьер, дрянь такая, мало того, что рапорт сдал,
да еще с подробностями. После рапортов я говорю: "Алексей Степанович,
Гонтаря нужно подтянуть", а он мне отвечает: "Я у вас не нанимался всех
подтягивать, другое дело Чернявин, вчера пришел, а Гонтарь пять лет у вас
живет". Я ему и скажи: "Зырянский придирается". Тут мне и попало, насилу
вырвался. Во-первых, говорит, споры во время рапорта не допускаются,
а во-вторых, и в рапорте восьмой бригады, который ты сдавал, сказано:
отмечается неряшливость колониста Михаила Гонтаря. За неумение держать
себя во время рапортов и за неряшливость в бригаде - один час ареста.
Все слушали молча, широко открыв глаза. Игорь забыл о собственных делах
и в увлечении сказал:
- А ты ему обьяснил же?
Все на Игоря посмотрели, как на докучный посторонний предмет, но
Остапчин ответил:
- Конечно, обьяснил: "Есть, один час ареста".
Нестеренко снова ударился в хохот:
- Вот здорово! Хорошо, что я тебя послал.
- Я больше никогда не пойду...
Нестеренко ответил ему весело, с дружеской угрозой:
- Попробуй не пойти. Да ты и не за меня сел, а за себя. Любишь
трепаться и на рапортах трепанулся. Как это можно такое говорить:
дежурный придирается! Я удивляюсь, что ты дешево отделался, видно, сегодня
Алексей добрый.
Игорю вдруг стало обидно и не по себе. Черт их разберет, что у них
делается: совершенно было ясно, что Остапчин получил один час ареста
незаслуженно, а настоящий виновный, Миша Гонтарь, остался безнаказанным.
Наконец, было обидно и другое: почему-то все, даже Алексей Степанович,
интересуются таким пустяком, как остриженные ногти Гонтаря, и никто не
обращает внимания на открытый, демонстративный отказ от работы Игоря
Чернявина?
Когда укладывались спать, зашел в спальню Алеша Зырянский, уже без
повязки, и его почему-то встретили радостными возгласами, обступили, а сам
Зырянский в изнеможении упал на диван:
- Сашка влопался! Я уверен: Алексей сейчас сидит в кабинете и смеется:
Александр Остапчин пришел отдать рапорт! А между прочим, рапорт он сдает
красиво, прямо лучше всех.
И Зырянский ничего не сказал об Игоре, даже не вспомнил, что он есть в
спальне и что он сегодня демонстративно отказался от работы в сборочном
цехе.
27. ТЕБЕ ОТДУВАТЬСЯ
Утром Игорь встал вовремя и долго возился с постелью. Может быть, он и еще
поспал бы, но вчера забыл спросить, кто сегодня дежурит, ему не хотелось
опять оказаться в постели перед "дамой". Оказалось, что он сделал хорошо,
потолму что поверку принимал сам Захаров, а вместе с ним вошла дежурным
бригадиром Лида Таликова. Захаров был весел, в белой косовротке. Так же
как и дежурные бригадиры, он поднял руку и сказал:
- Здравствуйте, товарищи!
Игорю показалось, что ему ответили дружнее и любовнее, чем отвечали
дежурным, а в то же время чувствовалось, что Захарова и побаивались
здорово. Он осмотрел спальню без придирок, ни в какие тайники не
заглядывал, все это проделывал юркий и маленький ДЧСК. Алексей Степанович
все-такки попросил Гонтаря показать ногти, в этот момент Остапчин весело
покраснел, но Захаров ничего не заметил. Мимо Игоря он прошел
бесчувственно. Нестеренко спросил:
- Алексей Степанович, какая сегодня картина, не знаете?
- Говорят, "Броненосец Потемкин". Поехали за картиной, Лида?
- Поехали.
Уходя, Алексей Степанович глянул на лампочку под потолком, и все
закричали обиженными голосами:
- Да это точечки такие! Стекло такое! Сколько говорили, никто не
переменяет!
Захаров остановился в дверях:
- Чего вы кричите?
- А вы посмотрели на лампочку.
- Мало ли куда я посмотрю, так вы кричать будете?
- Мы уж знаем, как вы смотрите!
Игорь отправился завтракать. По дороге никто с ним не заговорил, а за
столом Санчо и Гонтарь о чем-то громки вспоминали. Нестеренко ел молча и
осматривал столовую.
В столовой в одну смену сидело сто человек. Все они сидели за
небольшими столами, покрытыми белыми скатерятми, и, по правде сказать, все
они Игорю нравились. Хотя он ти жил в колонии только четвертый день, но
уже многих знал, знал ДЧСК, очень похожих друг на друга, аккуратных,
вьедливых и строгих мальчиков и девочек в возрасте четырнадцати-пятнадцати
лет. Примелькались и другие лица. В каждом лице Игорь бессознательно
отличал два характера, две линии. Что-то в каждом было свое, мальчишеское,
назвать это Игорь не умел, но это были несомненная энергия, агрессивность,
проказливость, боевой нрав и самостоятельный, плутовской, расторопный
взгляд, от которого трудно укрыться - все более или менее знакомые типы
лиц и привычек, которые Игорь и раньше наблюдал и которые ему нравились. С
другой стороны, у всего этого народа, живущего в колонии, ясно были
заметны и другие черты характера. Игорь отмечал их тоже бессознательно, и
даже самому себе не говорил утвердительно, что черты эти - именно от
колонии, но это были те черты, которые он нигде не наблюдал, которые
вызывапли у него симпатию и возбуждали желание сопротивляться.
Не было никаких сомнений, что вся эта публика, заседающая в столовой,
составляет одну семью, очень дружную, сбитую - и гордую своей
собранностью. Особенно нравилось Игорю, что за четыре дня ему не пришлось
наблюдапть не только драк или ссор, но даже сколько-нибудь заметной
размолвки, озлобленного или вздорного тона. Сначала Игорь обьяснил это
тем, что все боялись Захарова или бригадиров. Может быть, и боялись, но
почему-то этой боязни не было видно. Правда, дежурные бригадиры и
бригадиры в спальнях давали распоряжения, не оглядываясь, не сомневаясь в
исполнении, тоном настоящих начальников, видно было, что они привыкли это
делать, как будто годамик командовали в колонии. Но Санчо рассказывал
Игорю, что большинство бригадиров все новые, что Нестеренко и Зырянский
занимают свои посты более полугода. Кроме тього, Игорь заметил, что не
только бригадиры, но и все остальные, обладающие какой-то крупинкой власти
только на один день, распоряжаются этой властью с
уверенностью, без осторожной оглядки, а колонисты принимают эту власть как
вполне естественное и необходимое явление&22. Так держались и ДЧСК, и
дежурные по столовой и по бригадам, и часовые у парадного входа.
Часовыми обыкновенно стояли малыши, те самые малыши, которые с визгом
гоняли по парку, кувыркались в пруду, перекидывались на аппаратах в
физкультурном городке. У них были разные лица и разные походки, разные
голоса и повадки, были между ними и "вредные" пацаны, зубоскалы и
насмешники, выдумщики и фантазеры, у многих бродили в голове всякие
ветры. Но как только такой пацан брал в руки винтовку, он сразу становился
похожим на Петьку Кравчука, встретившего Игоря в день его прибытия. Как
Петька, они становились серьезны, подтянуты, старались говорить басом и
были ослепительны и официальны. Обязанности были несложные: не впускаит в
здание посторонних и следить, чтобы все вытирали ноги. Никаких пропусков
ни для взрослых, ни для колонистов в колонии не было, часовые просто на
глаз хорошо знали, кого можно пропустить, а кого нельзя. А что касается
вытирания ног, то в этом вопросе они все были одинаково беспристрастны и
неумолимы. Игорь сам видел вчера, как такой малыш остановил Виктора
Торского, пролетевшего со двора с предельнойй спешностью:
- Витя, ноги!
- Да спешу очень, Шурка!
Но Шурка отвернулся и даже не повторил приказания. И Виктор Торский,
глава всей этой республики, только с секунду подумал и с половины лестницы
возвратился к тряпке вытирать ноги, а Шурка еще и следил, как он вытирает.
Здесь, в колонии, была единая, крепко склеенная компапния, а чем она
склеена, разобрать было трудно. Иногда у Игоря возникало странное
впечатление, как будто все они - и те, кто постарше, и пацаны, и девочки -
где-то, по секрету, очень тайно договорились о правилах игрыы и сейчас
играют честно, соблюдая эти правила и гордясь ими, гордясь тем больше, чем
правила эти труднее. Иногда Игорю казалось, что и эти правила, и вся эта
игра придуманы нарочно, чтобы посмеяться, пошутить над Игорем, посмотреть,
как он будет играть, не зная правил. И досадно было, что вся игра
проходила с таким видом, как будто никакой игры нет, как будто так и
полагается и иначе быть не может, как будто везде нужно встречать
дежурного бригадира салютом, везде нужно называть заброшенный кусок двора
сборочным цехом и чистить в нем бесчисленное количество проножек.
И поэтому, при всей тсвоей симпатии к этому веселому и гордому
обществу, Игорь не хотел сдаваться. Он допустил, что легко дело не
пройдет, что все эти добродушно-бодрые пацаны и девчата только вид такой
делают, как будто никакого Игоря не существует, как будто присутствие в
столовой одного лодыря и дармоеда среди такой массы трудящихся никого не
раздражает. Игорь понимал, что должен наступить момент, когда они все на
него набросятся и захотят заставить работать. Очень интересно, как они это
сделают. Силой - не имеют права. Голодом? Тоже не имеют права. Оставят
жить в колонии и позволят не работать? Едва ли. Выгонят? Им, конечно, не
хочется выгонять. Посмотрим.
Игорь завтракал и любовался колонистами. Они тоже завтракали, все в
школьных костюмах, свежие, чистые, разговаривали друг с другом, негромко
смеялись, иногда гримасничали. Поглядывали на сегодняшнего
симпатичного дежурного бригадира Лиду Таликову, проходившую между столами.
Вот она остановилась у соседнего стола. Смуглый мальчик поднял на нее
глаза. Она спросила у него:
- Филька, ты зачем книги притащил в столовую?
Он встал за столом, ответил:
- Так, очень нужно, я хотел правило повторить.
- Тебе лень после завтрака подняться в спальню за книгами?
Филька ничего не ответил, отвернулся, и выражение у него было такое:
говорить она будет недолго, потерплю.
- Что это за манера отворачиваться?
Филька обиделся:
- Никакая вовсе манера, а что ж я буду говорить?
- Чтобы этого больше не было. Нельзя учебники носить в столовую. И
отворачиваться нечего.
Филька облегченно вздохнул, поднял руку:
- Есть, книг не носить.
Когда Лида удалилась, все четыре стриженные тголовы сблизились,
пошептали, потом одна оглянулась на Лиду, снова пошептали. Лида подошла к
Игорю, они обернулись тоже к Игорю.
- Чернявин, ты сегодня выходишь на работу?
Игорь открыл рот. Гонтарь сказал строго:
- Встань.
Игорь поднялся.
- Не выхожу.
- У нас не хватает рабочих рук, ты об этом знаешь?
- Я не собираюсь быть столяром.
Лида пояснила ему ласково:
- А если на нас нападут враги, ты скажешь, я не собюираюсь быть
военным?
- Враги, это другое дело.
И тот самый Филька, который только что отвечал перед дежурной, сказал
своему столу, но сказал очень громко, на всю столовую:
- Это другое дело! Он тогда под кровать залезет.
Лида строго посмотрела на Фильку. Он улыбнулся ей проказливо и
радостно, как сестре.
- Значит, не выйдешь?
- Нет.
Лида что-то записала в блокнот и отошла.
После обеда Игорь читал книгу: нашел в тумбочке Санчо "Партизаны". В
спальню вошел Бегунок, вытянулся у дверей.
- Товарищ Чернявин! ССК передал: в пять часов вечера совет бригадиров.
Чтобы ты пришел. Отдуваться тебе.
- Хорошо.
- ПРидешь или приводить надо?
Володя спросил серьезно, даже губами что-то проделывал от серьезности
при слотве "приводить".
- Приду.
- Ну смотри, в пять часов быть ву совете.
Помолчали.
- Чего же ты не отвечаешь?
Игорь глянул на его серьезную, требовательную мордочку, вскочил, сказал
со смехом:
- Есть, в пять часов быть в совете!
- То-то же! - строго сказал Володя и удалился.
28. ПОСЛЕ ДОЖДЯ
В четыре часа прошла гроза. По лесу била аккуратно, весело, как будто
договор выполняла, колонию обходила ударами, поливала крупным, густым,
сильным дождем. Пацаны в одних трусиках бегали под дождем и что-то
кричали друг другу. Потом гроза ушла на город, над колонией остались
домашние хозяйственные тучки и тихонько сеяли теплым дождиком. Пацаны
побежали переодеваться. Более солидные люди, переждав ливень, быстро на
носках перебегали от здания к зданию. У парадного входа, с винтовкой,
аккуратненькая, розовая Люба Ротштепйн стоит над целой территорией сухих
мешков, разостланных на полу, и сегодня пристает к каждому без разбора:
- Ноги!
- Богатов, ноги!
- Беленький, не забывай!
К пацанам, принявшим холодный душ, она относится с нескрываемым
осуждением:
- Все равно не пущу.
- Да я вытер ноги, Люба!
- Все равно с тебя течет.
- Так что же мне, высыхать?
- Высыхай.
- Так этио долго.
Но Люба не отвечает и сердито поглядывает в сторону. Пацан кричит
кому-то в окно на втором этаже, тому, кого не видно и, может быть, даже в
комнате нет, кричит долго,
- Колька! Колька! Колька!
Наконец кто-то выглядывает:
- Чего тебе?
- Полотенце брось.
Через минуту натертый докрасна пацан улыбается подобревшей Любе и
пробегает в вестибюль.
В пять часов Володя проиграл "сбор бригадиров", посмотрел на дождик и
ушел в здание.
К парадному входу прибрел совершенно промокший, без шапки, в
истоптанных ботинках, похудевший и побледневший Ваня Гальченко. Он
остановился против входа и осторожно посмотрел на великолепную Любу.
- Ты откуда, мальчик?
- Я. Я пришел сюда...
- Вижу, что ты пришел, а не приехал. А кого тебе нужно?
- Примут меня в колонию?
- Скорый ты какой. У тебя есть ордер?
- Какой ордер?
- Бумажка какая-нибудь есть?
- Бумажки нету.
- А как же? По чему тебя принимать?
Ваня развел руками и пристально посмотрел на Любу. Люба улыбнулась.
- Чего ты на дожде мокнешь? Стань сюда... Только тебя не примут.
Ваня вошел в вестибюль. Стал на мешках, засмотрелся на дождь. Глянул на
Любу, быстро рукавом вытер слезы.
В этот самый момент Игорь Чернявин стоял на середине в комнате совета
бригадиров и "отдувался". Народу в комнате было много. На бесконечном
диване сидели не только бригадиры, сидели еще и другие колонисты, всего
человек сорок. Из восьмой бригады, кроме Нестеренко, были здесь Зорин,
Гонтарь, Остапчин. Рядом с Зориным сидел большеглазый, черноволосый Марк
Грингауз, секретарь комсомольской ячейки, и печально улыбался, может быть,
думал о чем-то своем, а может быть, об Игоре Чернявине - разобрать было
трудно. За столом СССК сидели Виктор Торский и Алексей Степанович. В
дверях стояли пацаны и впереди всех Володя Бегунок. Все внимательно
слушали Игоря, а Игорь говорил:
- Разве я не хочу работать? Я в сборочном цехе не хочу работать. Это,
понимаете, мне не подходит. Чистить проножки, какой же смысл?
Он замолчал, внимательно провел взглядом по лицам сидящих. На лицах
выражалось нетерпение и досада, это Игорю понравилось. Он улыбнулся и
посмотрел на заведующего. Лицо Захарова ничего не выражало. Над большой
пепельницей он осторожно и пристально маленьким ножиком чинил карандаш.
- Дай слово, - сказал Гонтарь.
Виктор кивнул. Гонтарь встал, вытянул вперед правую руку:
- Черт его знает! Сколько их таких еще будет? Я живу в колонии пятый
год, а их, таких барчуков, стояло в этой самой комнате человек, наверное,
тридцать.
- Больше, - поправил кто-то.
- И каждый торочит одно и то же. Аж надоело. Он не собирается быть
сборщиком. А что он умеет делать, спросите? Жрать и спать, больше ничего.
Придет сюда, его, конечно, вымоют, а он станет на середину и сейчас же: я
не буду сборщиком. А кем он будет? Угадайте, чем он будет. Дармоедом
будет, так и видно. Я понимаю, один такой пришел, другой, третий. А то
сколько! А мы уговариваем и уговариваем. А я предлагаю: содрать с него
одежду, выдать его барахло, иди! Одного выставим, все будут знать.
Зырянский крикнул:
- Правильно!
Виктор остановил:
- Не перебивай. Возьмешь потом слово.
- Да никакого слова я не хочу. Стоит он того, чтобы еще слово брать? Он
не хочет быть столяром, а мы все столяры? Почему мы должны его кормить,
почему? Выставить, показать дорогу.
- Его нельзя выставить, пропадет, - спокойно сказал Нестеренко.
- И хорошо. И пускай пропадает.
В совете загудели сочувственно. Высокий, полудетский голос выделился:
- Прекратить разговоры и голосовать.
Игорь навел четкое ухо, надеялся услыштать что-либо более к себе
расположенное. Захаров все чинил свой карандаш. В голове Игоря
промелькнуло: "А, пожалуй, выгонят". И стало вдруг непривычно тревожно.
На парадном входе Люба спросила грустного Ваню Гальченко:
- Ты где живешь?
- Нигде.
- Как это "нигде"? Вообще ты живешь или умер?
- Вообще? Вообще живу, а так нет.
- А ночуешь где?
- Вообще, да?
- Что у тебя за глупый разговор? Где ты сегодня спал?
- Сегодня? Там... в одном доме... в сарае спал. А почему меня не
примут?
- У нас мест нет, а мы тебя не знаем.
Ваня снова загрустил и снова ему захотелось плакать.
29. ВСЕ, ЧТО ХОТИТЕ...
В совете бригадиров речь говорил Марк Грингауз. Он стоял не у своего места
на диване, а подошел к письменному столику, опирался на него рукой.
Захаров уже очинил карандаш и на листке бумаги что-то тщательно
вырисовывал. Марк говорил медленно, тихо, каждое слово у него имело
значение:
- Сколько раз уже здесь говорилось, и Алексей Степанович тоже
подчеркивал, - как это так выгнать? Куда выгнать? На улицу? Разве мы имеем
право? Мы не имеем такого права!
Марк большими черными глазами посмотрел на Зырянского. Зырянский
ответил ему задорным взглядом, понимающим всю меру доброты оратора и
отрицающей ее.
- Да, Алеша, не имеем права. Есть советский закон, а закону мы обязаны
подчиниться. А закон говорит: выгонять на улицу нельзя. А вы, товарищи
бригадиры, всегда кричите: выгнать!
- Выгонять нельзя, - Грингауз нажал голосом и головой, - а, конечно, мы
не можем терпеть, потому что у нас социалистический сектор, а в
социалистическом секторе все должны работать. Игорь говорит: будет
работать в другом месте. Тоже допустить не можем: в социалистическом
секторе должна быть дисциплина. Обойди у нас всю колонию, хоть одного
найдешь, который сказал бы, хочу быть сборщиком? Все учатся, все понимают:
дорог у нас много и дороги прекрасные. Тот хочет быть летчиком, тот
геологом, тот военным, а сборщиком никто не собирается, и даже такой
квалификации вообще нет. Никаких капризов колония допустить не может, а
только и выгонять нельзя.
- В банку со спиртом... посадить!
Марк оглянулся на голос. Смотрел на него, покраснев до самого вихревого
своего чубчика, Петька Кравчук. Покраснел, а все-таки смотрел в
глаза, очень был недоволен речью Грингауза.
Витя Торский прикрикнул на Петьку:
- Ты чего перебиваешь? Залез сюда, так сиди тихо.
Марк, продолжая смотреть все-таки на Петьку, пояснил:
- Выгонять нельзя, но и оставлять его я не предлагаю. Если он не хочет
подчиниться социалистической дисциплине, нужно его отправить.
Нестеренко добродушно смотрел мимо Марка:
- В какорй же сектор ты его отправишь, Марк?
Громко засмеялись и бригадиры, и гости. Захаров поднял на Марка
любовно-иронический взгляд.
Марк улыбнулся печально:
- Его нужно отправить куда-нибудь... в детский дом...
Петька Кравчук в этот момент испытал буйный прилив восторга.
Он высоко подскочил на диване, кого-то свалил в сторону и заорал очень
громко, причем обнаружилось, что у него вовсе нет никакого баса:
- Я приветствую, я приветствую! Отправить его в наш детский сад... в
этот детский сад, где пацаны... который для служащих!
Виктор Торский и сам хохотал вместе со всеми, но потом нахмурил брови:
- Петька, выходи!
- Почему?
- Выходи!
- Салют, который отдал Петька, больше был похож на жест возмущения:
- Есть!
Петька вышел. За ним Бегунок. Слышно было, как в коридоре они звонко
заговорили и засмеялись. Захаров что-то рисовал на своей бумажке, глаза
еле заметно щурились. Володя Бегунок выскочил на крыльцо и сразу увидел
Ваню Гальченко.
- Ты пришел?
Ваня обрадовался:
- Пришел, а как дальше-то?
- Стой! Я сейчас!
Он бросился в вестибюль и немедленно возвратился:
- Ты есть хочешь?
- Есть. Ты знаешь... лучше...
- Подожди, я сейчас.
Володя осторожно вдвинулся в комнату совета бригадиров. Игорь
по-прежнему стоял на середине, и видно было, что стоять ему уже стыдно,
стыдно оглядываться на присутствующих, стыдно выслушивать предложения,
подобные Петькиному. И Виктору Торскому стало жаль Игоря.
...Закладка в соц.сетях
