Жанр: Драма
Флаги на башнях
... пояс и повернул к себе:
- Товарищ Чернявин! К порядку!
Игорь не мог не оглянуться на этот окрик, а, оглянувшись, увидел сразу
и белый воротник, и золотисто-серебрянный вензель, и яркий шелк повязки.
Он выпустил Рыжикова и стал "смирно". Руднев посмотрел на Рыжикова, как
показалось Игорю, с гадливостью, но Игорю сказал сурово, негромко и
властно:
- В колонии нельзя сводить старые счеты, товарищ Чернявин!
И в тоне этого мальчика, в его сведенных насильно бровях, в ясном
взгляде, в том уважении, с которым было сказано слово "товарищ", Игорь
почувствовал нечто совершенно непреодолимое. Он поднял руку:
Есть, не сводить старые счеты, тиоварищ дежурный бригадир!
Руднев уже уводил Рыжикова в дом. Игорь никак не мог прийти в себя, но
о Рыжикове уже забыл: он только сейчас почувствовал, как это удивительно,
что он мог с такой готовностью подчиниться маленькому Рудневу...
Ваня вышел из оцепенения и трепыхнулся рядом с ним...
4. ДРУЖБА НА ВСЮ ЖИЗНЬ
Ваня заметил Володю Бегунка на другом конце двора и побежал рассказать ему
о своем несчастье. Прибытие Рыжикова как будто закрыло солнце, светившее
над колонией. Мрачные тени легли теперь на все эти здания и на лес, и на
пруд, и даже на четвертую бригаду. Рыжиков в колонии - это было
оскорбительно!
Володя нахмурил брови, напружинил глаза, расставив босые ноги,
терпеливо выслушал взволнованный Ванин рассказ:
- Так это тот самый, который тебя обокрал? Так чего ты сдрейфил?
- Так он же теперь в колонии! Он тепернь ввсе покрадет!
- Ха! - Володя показал на Ваню пальцем. - Испугался. Обкрадет! Думаешь,
так легко обокрасть? Пускай попробует! А ты думаешь, тут мало таких было?
Ого! Сюда таких приводили, прямо страшно.
- А где они?
- Как где? Они здесь, только они теперь уже не такие, а совсем другие.
Они пошли в парк. Ни они, ни Игорь Чернявин не видели, как к главному
зданию подкатил легковой автомобиль. Из него вышли две женщины и с ними -
Ванда Стадницкая. Дежурный бригадир Илюша Руднев, выбежавший к ним
навстречу, бросил быстрый взгляд на Ванду и увидел, какая она красивая.
Сейчас у Ванды волосы совсем белокурые, чистые, они даже блестят, и на
волосах - синий берет. И на ногах не хлюпающие калоши, а чулки и черные
туфли. И лицо у Ванды сейчас оживленное, она оглядывается на своих
спутниц. Официальный блеск дежурного бригадира Ванда встречает дружеской
улыбкой.
К сожалению, в настоящий момент Руднев не может ответить йей такой же
улыбкой. Он поднимает руку и спрашивает с приветливой, но настороженной
вежливостью:
- Я дежурный бригадир колонии. Скажите, что вам нужно.
Полная, с ямочками на щеках, с пушистыми черными бровями, видно,
веселая и добрая женщина, так засмотрелась на хорошенького Руднева, что не
сразу даже ответила. Засмеялась.
- Ага, это вы такой дежурный. А нам начальника нужно.
- Заведующего?
- Ну, пускай заведующего.
- По какому делу?
- Ну что ты скажешь - она обернулась к другой женщине, такой же
полной, но солидно, немного даже строго настроенной. - Значит, обязательно
вам сказать?
- Да.
- Хорошо. Мы привезли к вам девушку... вот... Ванду Стадницкую.
А сами мы из партийного ькомитета завода им. Коминтерна. И письмо у нас
есть.
Руднев показал дорогу:
- Пожалуйте.
Часовой у дверей, тоненький белокурый Семен Касаткин, чуть заметным
движением глаз спросил Руднева и получил такой же еле ощутимый ответ&33.
Руднев открыл дверь в комнату совета бригадиров, но отступил,
пропуская выходящих. Ванда подняла глаза: вдруг побледнела, слабо
вскрикнула, повалилась на окно:
- Ой!
Рыжиков, нахально улыбаясь, прошел мимо. Руднев сказал ему:
- Подожди здесь, я сейчас. Пожалуйте. Витя, это к Алексею Степановичу.
Все обернулись к Ванде, предлагая ей пройти, но Ванда сказала, опустив
голову:
- Я никуда не пойду.
Рыжиков стоял на отлете, руки держал в карманах, смотрел с необьяснимой
насмешкой. Виктор опытным глазом оценил положение.
- Руднев, забирай его!
Руднев, ухватив за рукав, повернул Рыжикова лицом к выходу. Витя
пригласил:
- Заходите.
- Никуда я не пойду. - Ванда еще ниже опустила голову, а когда Рыжиков
скрылся в вестибюле, она с опозданием бросила ему вдогонку ненавидящий
взгляд, потом отвернулась к открытому окну и заплакала.
Женщины растерянно переглянулись. Витя мягко подтолкнул их в комнату:
- Посидите здесь, а я с ней поговорю.
Женщины послушно вышли. Витя закрыл за ними дверь, потом осторожно взял
Ванду за плечи, заглянул в лицо:
- Ты этого рыжего испугались? Ты его знаешь?
Ванда не ответила, но плакать перестала. Плптеп у нее не было, она
размазывала слезы рукой.
- Чудачка ты! Таких хлюстов бояться - жить на свете нельзя.
Ванда сказала в угол оконной рамы:
- Я его не боюсь, а здесь все равно не останусь.
- Хорошо. Не оставайся. Машина ваша стоит. А только можно ведь зайти в
комнату?
- Куда зайти?
- Да вон к нам.
Ванда помолчала, вздохнула и молча направилась к двери. В комнате
совета бригадиров она хотела задержаться, но Витя прямо провел ее в
кабинет к Захарову.
Алексей Степанович удивленно посмотрел на Ванду, Ванда отступила назад,
вскрикнула:
- Куда вы меня ведете?
- Поговорите там, Алексей Степанович, женщины... две...
Захаров быстро вышел. Ванда испуганно глянула ему вслед, упала на
широкий диван и на этот раз заплакала с разговорами:
- Куда вы меня привели? Все равно не останусь. Я не хочу здесь жить!
Она два раза бросалась к двери, но Витя молча стоял на дороге, она не
решилась его толкнуть. Потом она тихо плакала на диване. Витя видел в
окно, как ушел в город автомобиль, и только тогда сказал:
- Ты зря плачешь, теперь все будет хорошо.
Она притихла, начала вытирать слезы, но вошел Захаров, и она снова
зарыдала. Потом вскочила с дивана, сдернула с себя берет, швырнула его в
угол и закричала:
- Советская власть! Где Советская власть?
Стоя за письменным столом, Захаров сказал:
- Я Советская власть.
И Ванда закричала, некрасиво вытягивая шею:
- Ты? Ты - Советская власть? Так возьми и зарежь меня! Возьми нож и
зарежь, я все равно жить больше не буду.
Захаров не спеша, основательно уселся за столом, разложил перед собой
принесенную бумажку, произнес так, как будто продолжал большой разговор:
- Эх, Ванда, мастера мы пустые слова говорить! И у меня вот... такое
бывает... А покажи, какая у тебя беретка. Подними и дай сюда.
Ванда посмотрела на него тупо, села на диван, отвернулась.
Витя поднял берет, подал его Захарову.
- Хорошая беретка... Цвет хороший. А наши искали, искали и не нашли.
Интересно, сколько она стоит?
- Четыре рубля, - сказала Ванда угрюмо.
- Четыре рубля? Недорого. Очень хорошенькая беретка.
Захаров, впрочем, не слишком увлекался беретом. Он говорил скучновато,
не скрывал, что берет его заинтересовал мимоходом. Потом кивнул, Витя
вышел. Ванда направила убитый взгляд куда-то в угол между столом и стеной.
Поглаживая на руке берет, Захаров подошел к ней, сел на диван. Она
отвернулась.
- Видишь, Ванда, умереть - это всегда можно, это в наших руках. А
только нужно быть вежливой. Чего же ты от меня отворачиваешься? Я тебе зла
никакого не сделал, ты меня не знаешь. А может быть, я очень хороший
человек. Другие говорят, что я хороший человек.
Ванда с трудом навела на него косящий глаз, угол рта презрительно
провалился:
- Сами себя хвалите...
- Да что же делать? Я и тебе советую. Иногда очень полезно самому себя
похвалить. Хотя я тебе должен сказать: меня и другие одобряют.
Ванда наконец улыбнулась попроще:
- Ну так что?
- Да что? Я тебе предлагаю дружбу.
- Не хочу я никаких друзей! Я уже навидалась друзей, ну их!
- Какие там у тебя друзья! Я уже знаю. Я тебе предлагаю серьезно:
большая дружба и на всю жизнь. На всю жизнь, ты понимаешь, что это значит?
Ванда пристально на него посмотрела:
- Понимаю.
- Где твои родители?
- Они... уехали... в Польшу. Они - поляки.
- А ты?
- Я потерялась... на станции, еще малая была.
- Значит, у тебя нет родителей?
- Нет.
- Ну так вот... я тебе могу быть... вместо отца. И я тебя не потеряю,
будь покойна. Только имей в виду: я такой друг, что если нужно, так и
выругаю. Человек я очень строгий. Такой строгий, иногда даже самому
страшно. Ты не боишься? Смотреть я на тебя не буду, что ты красивая.
У Ванды вдруг покраснели глаза, она снова отвернулась, сказала очекнь
тихо:
- Красивая! Вы еще не знаете, какая.
- Голубчик мой, во-первых, я все знаю, а во-вторых, и знать нечего.
Чепуха там разная.
- Это вы нарочно так говорите, чтобы я осталась в колонии?
- А как же... Конечно, нарочно. Я не люблю говорить нечаянно, всегда
нарочно говорю. И верно: хочу, чтобы ты осталась в колонии. Очень хочу.
Прямо... ты себе представить не можешь.
Она подняла к нему внимательные, недоверчивые глаза, а он смотрел на нее
сверху, и было видно, что он и в самом деле хочет, чтобы она осталась в
колонии. Она показала рукой на диван рядом с собой.
- Вот садитесь, я вам что-то скажу.
Он молча сел.
- Знаете что?
- Возьми свою беретку.
- Знаете что?
- Ну?
- Я сама очень хотела в колонию. А меня тут... один знает... Он все
расскажет.
Захаров положил руку на ее простоволосую голову, чуть-чуть провел рукой
по волосам:
- Понимаю. Это, знаешь, пустяк. Пускай рассказывает.
Ванда со стоном вскрикнула:
- Нет!
Посмотрела на него с надеждой. Он улыбнулся, встряхнул головой:
- Ни за что не расскажет.
В кабинет ворвался Володя Бегунок, остолбенел перед ними, удивленно
смутился:
- Алексей Степанович, Руднев спрашивает, не нужно ему новенькую
девочку... тот... принимать?
- Не нужно. Клава примет. Пожалуйста: одна ногда здесь, другая там,
позови Клаву.
- Есть!
Володя выбежал из кабинета, а Ванда прилегла на боковине дивана и
беззвучно заплакала. Захаров ей не мешал, походил по комнате, посмотрел на
картины, снова присел к ней, взял ее мокрую руку:
- Поплакала немножко. Это ничего, больше плакать не нужно. Как зовут
того колониста, который тебя знает?
- Рыжиков!
- Сегодняшний!
Влетел в комнату Володя, снова быстро и с любопытством взглянул на
Ванду, что не мешало ему очень деловито сообщить:
- Клава идет! Сейчас идет!
- Ну, Володя! Вот у нас новая колонистка! Видишь, какая грустная? Ванда
Стадницкая.
- Ванда Стадницкая? Вот здорово! Ванда Стадницкая?
- Чего ты?
- Да как же! А Ванька собирается в город идти... искать тебя. И я тоже.
- Ваня? Гальченко? Он здесь?
- А как же! Гальченко! Вот он рад будет! Я позову его, хорошо?
Захаров подтвердил:
- Немедленно позови. И Рыжикова.
- Ну-у! Тогда и Чернявина нужно...
- Ванда, ты и Чернявина знаешь?
Ванда горько заплакала:
- Не могу я...
- Глупости. Зови всех.
В дверях Володя столкнулся с Клавой Кашириной.
- Алексей Степанович, звали?
- Слушай, Клава. Это новенькая - Ванда Стадницкая. Бери ее в бригаду и
немедленно платье, баню, доктора, все и чтобы больше не плакала. Довольно.
Клава склонилась к Ванде:
- Да чего же плакать? Идем, Ванда...
Не глядя на Захарова, пошатываясь, торопясь, Ванда вышла вместе с
Клавой.
Через десять минут в кабинете стояли Игорь, Ваня и Рыжиков. Торский и
Бегунок присутствовали с видом официальным. Захаров говорил:
- Понимаете, что было раньше, забыть. Никаких сплетен, разговоров о
Ванде. Вы это можете обещать?
Ваня ответил горячо, не понимая, впрочем, какие сплетни может сочинять
он, Ваня Гальченко:
- А как же!
Игорь приложил руку к груди:
- Я ручаюсь, Алексей Степанович!
- А ты, Рыжиков?
- На что она мне нужна? - сказал Рыжиков.
- Нужна или не нужна, а языком не болтать!
- Можно, - Рыжиков согласился с таинственной снисходительностью.
На него все посмотрели. Вернее сказать - его все рассмотрели. Рыжиков
недовольно пожал плечами.
Но в комнате совета бригадиров разговор на эту тему был продолжен.
Игорь Чернявин настойчиво стучал пальцем по груди Рыжикова:
- Слушай, Рыжиков! То, что Алексей говорит, - одно дело, а ты запиши,
другое запиши... в блокноте: слово сболтнешь, привяжу камень на шею и
утоплю в пруду!&34
5. ЛИТЕЙНАЯ ЛИХОРАДКА
В спальнях, в столовой, в парке, в коридорах, в клубах - между колонистами
всегда шли разговоры о производстве. В большинстве случаев они носили
характер придирчивого осуждения. Все были согласны, что производство в
колонии организованно плохо. На совете бригадиров и на общих собраниях
вьедались в заведующего производством Соломона Давидовича Блюма и задавали
ему вопросы, от которых он потел и надувал губы:
- Почему дым в кузнице?
- Почему лежат без обработки поползушки, заказанные заводом им.
Коминтерна?
- Почему не работает полуревольверный?
- Почему не хватает резцов?
- Почему протекает нефтепровод в литейной?
- Почему перекосы в литье?
- Почему в механическом цехе полный базар? Барахла накидано, а Шариков
целый день сидит в бухгалтерии, не может никак пересчитать несчастную
тысячу масленок?
- Когда будут сделаны шестеренки на станок Садовничего, клинья к
суппорту&35 Поршнева, шабровка&36 переднего подшипника у Яновского,
капитальный ремонт у Редьки?
Колонисты требовали ремонта станков, ходили за ремонтными слесарями,
ловили во дворе Соломона Давидовича, жаловались Захарову, но к станкам
всегда относились с презрением:
- Мою соломорезку сколько ни ремонтируй, все равно ей дорога в двери.
Разве это токарный?
Соломон Давидович обещал все сделать в самом скором времени, но
остановить станок и начать его ремонт - на это не был способен Соломон
Давидович. Это было самоубийство - остановить станок, если он еще может
работать. Станок свистел, скрипел, срывался с хода, колонисты со злостью
заставляли его работатать, и станок все-таки работал. Работали
соломорезки, работали суппорты без клиньев, работали изношенные
подшипники. "Механический" цех ящиком за ящиком отправлял в склад готовые
масленки, около сборочного цеха штабелями грузили на подводы театральные
кресла. Швейная мастерская выпускала исключительно трусики из синего,
коричневого и зеленого сатина, но выпускала их тысячами, и на каждой паре
трусиков зарабатывал завод три копейки. В колонии не было денег, но на
текущем счету колонии все прибавлялись и прибавлялись деньги. Среди
колонистов находились люди с инициативой, которые говорили на собраниях:
- Соломон Давидович деньги посолил, а спецовок прибавить, так у него не
выпросишь.
Соломон Давидович возражал терпеливо:
- Вы думаете, если завелась там небольшая копейка, так ее обязательно
нужно истратить? Так не делают хорошие хозяева. Я ни капельки не боюсь
за вас, дорогие товарищи: тратить деньги вы всегда успеете научиться и
можете всегда добиться очень высокой квалификации в этом отношении. А если
нужно беречь деньги, так это не так легко научиться. Если ты не будешь
терпеть, так ты потом будешь хуже терпеть. Я дал слово
Алексею Степановичу и вам, что мы соберем деньги на новый завод, так
при чем здесь спецовки? Потерпите сейчас без спецовок, потом вы себе
купите бархатные курточки и розовые бантики.
Колонисты и смеялись и сердились. Смеялся и Соломон Давидович. Смотрели
все на Захарова, но и он смотрел на всех и улыбался молча. И трудно было
понять, почему этот человек, такой наопристый и строгий, так много прощает
Соломону Давидовичу, - правда, и колонисты прощали ему немало.
Самым скандальным цехом был, конечно, литейный. Это был кирпичный сарай
с крышей довольно-таки дырявой. В сарае стоит литейный барабан. В круглое
отверстие на его боку набрасывается "сырье", винтовые патроны, оставшиеся
от ружей старых систем, измятые, покрытые зеленью и грязью. Не брезговал
Соломон Давидович и всяким другим медным ломом. Из того же круглого
отверстия выливается в ковши расплавленная медь. К барабану приделана
форсунка, а под крышей в углу - бак с нефтью. Все это оборудование далеко
не первой молодости - продырявлено и проржавлено.
Система барабана, форсунки&37 и бака, в сущности, очень проста и не
заключает в себе ничего таинственного, но мастер-литейщик Баньковский,
бывший кустарь и бывший владелец барабана, имеет вид очень таинственный:
ему одному известны секреты системы.
В литейной кипит работа. У столика шишельников работают малыши. Все они
одеты в поношенные спецовки, очевидно, раньше принадлежавшие более
взрослому населению колонии: брюки слишком велики, нои целыми гармониями
укладываются на худых ногах пацанов, рукава слишком длинны.
На полу литейной расположены опоки&38, возле которых копаются
формовщики - колонисты постарше: Нестеренко, Синицын, Зырянский. У одной
из стен старая формовочная машина, на ней работает виднейший специалист по
формовке, худой, серьезный Крусков из седьмой бригады.
Литейная полна дыму. Он все время пробивается из барабана, из литейной
он может выходить только через дырки в крыше. Каждый день между мастером
Баньковским и колонистами происходят такие разговоыры:
- Товарищ Баньковский! Нельзя же работать!
- Почему нельзя?
- Дым! Куда это годится? Это же вредный дым - медный!
- Ничего не вредный. Я на нем всю жизнь работаю.
Через щели в крыше, через окна и двери дым расходится по всей колонии и
в часы отливки желтоватым, сладким туманом гуляет между зданиями. Молодой
доктор, сам бывший колонист, Колька Вершнев, лобастый и кучерявый, бегает
из кабинета в кабинет, стучит кулаками по столам, потрясает томиком
Брокгауза - Ефрона&39 и угрожает, закикаясь:
- Я п-пойду к п-прокурору. Литейная л-лихорадка! Вы з-знаете, что это
т-такое? П-прочитайте!
Этого самого доктора Алексей Степанович давно знает. Он морщит лоб,
снимает и одевает пенсне:
- Призываю тебя, Николай, к порядку. Прокурор нам вентиляции не
сделает. Он закроет литейную.
- И п-пускай закрывает!
- А за какие деньги я тебе зубоврачебное кресло куплю? А синий свет? Ты
мне покою уже полгода не даешь. Синий свет! Ты обойдешься без синего
света?
- В каждой паршивой амбулатории есть с-синий свет!
- Значит, не обойдешься?
- Так что? Будем т-травить п-пацанов?
- Надо вентиляцию делать. Я нажимаю, и ты нажимай. Вот сегодня
комсомольское.
На комсомольском собрании Колька размахивает Брокгаузом - Ефроном и
вспоминает некоторые термины, усвоенные им отнюдь не в медицинском
институте:
- З-занудливое п-производство т-такое!
И другие комсомольцы "парятся", вздымают кулаки. Марк Грингауз
направляет черные, печальные глаза на Соломона Давидовича:
- Разве можно допустить такой дым, когда вся страна реконструируется?
Соломон Давидович сидит в углу класса на стуле - за партой его тело
поместиться не может. Он презрительно вытягивает полные, непослушные губы:
- Какой там дым?
- Отвратительный! Какой! И вообще нежелательный! И дляч здоровья
неподходящий!
Это говорит Похожай, чудесно-темноглазый, всегда веселый и остроумный.
Соломон Давидович устанавливает локоть на колено и протягивает к
собранию руку жестом, полным здравомыслия:
- Это же вам производство. Если вы хотите поправить здоровье, так нужно
ехать в какой-нибудь такой Крым или, скажем, в Ялту. А это завод.
В собрании подымается общий галдеж.
- Чего вы кричите? Ну хорошо, поставим трубу.
- Надо поручить совету бригадиров взяться за вас как следует.
Теперь и Соломон Давидович рассердился. Опираясь на колени, он тяжело
поднимается, шагает вперед, его лицо наливается кровью.
- Что это за такие разговоры, товарищи комсомольцы? Совет бригадиров за
меня возьмется! Они из меня денег натрусят или, может, вентиляцию? Я
строил этот паршивый завод или, может, проектировал?
- У вас есть деньги.
- Это разве те деньги? Это совсем другие деньги.
- Вы "стадион" проектировали!
- Проектировали, так что? Вы работаете сейчас под крышей. Вы думаете,
это хорошо делают некоторые комсомольцы? Он смотрит на токарный тстанок
и говорит: соломорезка! Он не хочет делать масленки, а ему хочется делать
какой-нибудь блюминг. Он без блюминга жить не может!
- Индустриализация, Соломон Давидович!
- Ах, так я не понимаю ничего в индустриализации! Вы еще будете меня
учить! Индустриализацию нужно еще заработать, к вашему сведению. Вот этим
вот местом! - Соломон Давидович с трудом достал рукой до своей
толстой шеи. - А вы хотите, чтобы добрая старушка принесла вам
индустриализацию и вентиляцию.
- А трубу все-таки поставьте!
- И поставлю.
- И поставьте!
Расстроенный и сердитый Соломон Давидович направляется в литейный цех.
Там его немедленно атакуют шишельники, и Петька Кравчук кричит:
- Это что, спецовка? Да? Эту спецовку Нестеренко носил, а теперь я
ношу? Да? И здесь дырка, и здесь дырка!
Соломон Давидович брезгливо подымает ладони:
- Скажите пожалуйста, дырочка там! Ну что ты мне тыкаешь свои рукава?
Длинные - это совсем не плохо. А длинные - что такое? Возьми и подверни,
вот так.
- Ой, и хитрый же вы, Соломон Давидович!
- Ничего я не хитрый! А ты лучше скажи, сколько ты шишек сделал?
- Вчера сто двадцать три.
- Вот видишь? По копейке - рубль двадцать три копейки.
- Это разве расценка - копейка! И набить нужно, и проволоку нарезать, и
сушить.
- А ты хотел как? Чтобы я тебе платил копейку, а ты будешь в носу
ковырять?
Из дальнего угла раздается голос Нестеренко:
- Когда же вентиляция будет? Соломон Давидович?
- А ты думаешь, тебе нужна вентиляция, а мне не нужна вентиляция?
Волончук сделает.
- Волончук? Ну! Это будет вентиляция, воображаю!
- Ничего ты не можешь воображать. Он завтра сделает.
Вместе с Волончуком, молчаливым и угрюмым и, несмотря на это, мастером
на все руки, Соломон Давидович несколько раз обошел цех, долго задирал
глаза на дырявую крышу.
Волончук на крышу не смотрел:
- Трубу, конечно, отчего не поставить. Только я не кровельщик.
- Товарищ Волончук. Вы не кровельщик, я не кровельщик. А трубу нужно
поставить.
Ваня Гальченко работал в литейном цехе, и ему все нравилось: и
таинственный барабан, и литейный дым, и борьба с этим дымом, и борьба с
Соломоном Давидовичем, и сам Соломон Давидович. Не понравилось ему только,
что Рыжиков был назначен тоже в литейный цех - на подноску земли.
6. ПЕТЛИ
Ванда Стадницкая с трудом привыкала к пятой девичьей бригаде. Она как
будто не замечала ни нарядности и чистоты спальни, ни ласковой
деликатности новых товарищей, ни вечернего их щебетания, ни строго порядка
в колонии. Молча она выслушивала инструктивные наставления Клавы
Кашириной, кивала головой и скорее отходила, чтобы по целым часам стоять у
окна и рассматривать все одну и ту же картину: убегающую дорожку парка,
ряд березовых вершин и небо. В столовой она боком сидела на своем
месте, как будто собиралась каждую минуту вскочить и убежать, ела мало,
почти не поднимая взгляда от тарелки. И новое школьное платье, которое она
получила в первый же день: синяя шерстяная юбка в складку и две миленькие
батистовые блузки - очень простой и изящный наряд, который ел шел и делал
ее юной, розовой и прекрасной, - и блестящие вымытые волосы - ничто ее не
развлекало и не интересовало.
В швейной мастерской, которая помещалась в одной из комнат в здании
школы, Ванде предложили было серьезную работу, но оказалось, что она
ничего не умеет делать. Тогда ей поручили метать петли. Эту работу обычно
выполняли самые маленькие, таких в бригаде было около полдюжины: бойкие,
веселые, тонконогие, у них по углам спальни водились куклы. Но и петли
Ванда метала очень плохо, медленно, лениво. Старшие молча наблюдали,
неодобрительно поглядывали друг на друга, показывали, поправляли. Ванда
покорно выслушивала их замечания, на время уступала им работу, скучно
посматривала боком, как ловкая, юркая игла мелькает между розовыми
опытными пальчиками.
Однажды Ванда пришла в мастерскую, когда уже давно стучали машинки. Не
отрываясь от работы, Клава спросила:
- Ванда, почему ты опоздала?
Ванда не ответила.
- А вчера ты ушла раньше времени. Почему?
Неожиданно Ванда заговорила:
- Ну что же, и скажу. Не буду работать: не хочу.
- Не будешь работать? А как же ты будешь жить?
- Ну и пусть. Поживу без ваших петель.
- Стыдно, Ванда. Надо учиться. Мы все с петель начинали.
Ванда бросила работу. В горле у нее стояли рыдания, она дико оглядела
комнату:
- Куда мне до вас! Петлями начинали! А я кончу петлей!
Она вышла из комнаты, хлопнула дверью.
Вечером она лежала, отвернувшись к стене, ужинать не пошла. Девочки
посматривали на ее белокурый, нежный затылок испуганными глазами. Клава
сводила брови и что-то шептала про себя.
Утром, когда Ванда одна гуляла по спальне, к ней пришел Захаров. При
виде его она покраснела и поправила юбку.
Он улыбнулся грустно, сел у стола:
- Что случилось, Ванда?
Ванда не ответила, продолжала смотреть в окно. Он помолчал.
- В столярной хочешь работать? Там интересно: дерево!
Она быстро повернулась к нему.
- Ой, какой же вы человек. Такое придумали: в столярной!
- Хорошо придумал. Ты вообрази: в столярной!
- Будут смеяться.
- Напротив. Первая девушка в нашей колонии пойдет в столярную. Честь
какая! А то девчата все считают: их дело тряпки. Неправильно считают.
Ванда задорно взметнула ресницы:
- А что же вы думаете? И пойду. В столярную? Пойду. Сейчас?
- Идем сейчас.
- Идем. - Он повернулся и, оборачиваясь, пошел к двери, она вприпрыжку
побежала за ним и взяла его под руку:
- Это вы нарочно придумали?
- Нарочно.
- У вас все нарочно?
- Решительно все, - сказал он, смеясь. - Я туть еще одну вещь придумал.
- Скажите. Про меня?
- Про тебя.
- Скажите, Алексей Степанвович!
Он наклонился к ее уху, прошептал таинственно:
- Потом скажу.
Ванда ответила ему таким же секретно-задушевным шепотом:
- Хорошо.
7. КОРОМЫСЛО
После работы Игорь решил погулять в окрестностях колонии. Взяв с собой
книгу, он прошел парк и вышел на плотину. Слева блестел пруд, а справа
между двумя скатами холмов в заросшем камышами овраге еле-еле пробивалась
речушка. На вершине противоположного холма стояла дача, по белой стене к
черепичной крыше поднимались простодушные побеги "крученого паныча",
пестрели его синие, лиловые и розовые колокольчики. У самого дома
возвышался ряд тополей, за ними темнел приземистый садик. По эту сторона
домика деревьев не было, небольшая площадка огорожена была плетнем,
...Закладка в соц.сетях
