Жанр: Драма
Флаги на башнях
... руку и произнес звонко:
- Видите: что можно сделать для производства, я всегда сделаю.
Эти слова вызвали новый взрыв оваций и уже совершенно откровенный общий
хохот. Смеялся и захаров, смеялся и сам Соломон Давидович. Даже Рыжиков
смеялся и аплодировал. Рыжиков был доволен, что все так мирно кончается, а
кроме того, он был формовщик, и опоки для него имели большое значение.
Правда, в прошлом месяце было много неприятностей у Рыжикова - после
случая с Левитиным даже Руслан горохов однажды зарычал на него с глазу на
глаз:
- Ты от меня отстынь, слышишь? Отстань! Я и без тебя проживу.
А потом пришлось похлопотать глазами на совете бригадиров после рапорта
дневального Вани Гальченко. Но и это прошло. Было неприятно, что бригадиры
как-то неохотно высказывались о Рыжикове, и Зырянский выразил, вероятно,
общую мысль:
- Темный человек и плохой - Рыжиков. Однако подождем. И не из такого
дерьма людей делали. А у нас впереди завод, триста тысяч, у нас впереди
большая жизнь, а он в городе водку пьет и пьяный приходит в колонию. Какой
это человек? Только и того, что говорить умеет! Так и попугая можно
выучить. Толко попугай водки пить не будет. Посмотрим. Но... Рыжиков, имей
в виду: настанет момент - костей не соберешь!
Рыжиков вертелся на середине, прикладывая руки к груди, обещал и
каялся, старался делать серьезное и убедительное лицо. И Воленко снова
выступил в его защиту:
- Надо все-таки понимать: Рыжиков привык к такой жизни, сразу отвыкнуть
не может. Надо подождать, товарищи. Наказывать его нет смысла, он еще
ничего в наказании не понимает. А вот вы увидите, вот увидите!
В общем, совет бригадиров ничего не постановил, а так и отпустили
Рыжикова со словами: "Посмотрим".
Рыжиков после этого ходил скучным шагом, ни с кем не заговваривал, но в
литейном работал "как зверь". Соломон Давидович очень хвалил Рыжикова:
- Если бы все работали так, как Рыжиков, у нас было бы не триста тысяч
накоплений, а по меньшей мере полмиллиона. Золотые руки!
29. БОРИС ГОДУНОВ
Праздник прошел великолепно. Было много гостей, был устроен великолепный
ужин, в колонии было тепло, приветливо и счастливо. До трамвайной
остановки, через всю просеку, прошла линия костров, которыми заведовал
Данила Горовой. Между кострами гости проезжали на машинах и проходили
пешком. В дверях их встречали дежурные, вручали билет в театр и
приглашение к столу от имени какой-либо бригады.
Колонисты показывали гостям свои спальни, клубы, классы, показывали и
обьясняли плакат-план первого квартала, но цехов не показывали. А гвоздем
вечера был сложный и веселый дивертсимент. Выступали и певцы, и чтецы, и
акробаты. Малыши показали свою постановку, которорая называлась:
"Путешествие первомайцев по Европе".
В этой постановке учавствовал и Ваня Гальченко, но главная роль
принадлежала Фильке Шарию. Филька изображал Макдональда@62. Это было
чрезвычайно интересное представление. И гости и колонисты много
аплодировали, когда малыши выстроились один за один гуськом, свет на сцене
потух, а в руках у актеров зажглись электрические фонарики. Оркестр
заиграл "Поезд". Под звуки этой музыки малыши-первомайцы уехали в свое
путешествие. Они в пути имели любопытные встречи с Пилсудским@63, с
Муссолини, с Макдональдом и другими "деятелями". Каждый хвастал перед ними
своими делами, но первомайцев обмануть трудно: они прекрасно умели
рассмотреть, что делается в Западной Европе.
Большое впечатление произвело выступление Соломона Давидовича. Он вышел
на сцену в новом корчневом костюме. Конферасье Санчо Зорин обьявил:
- Соломон Давидович прочитает отрывок из "Бориса Годунова" Пушкина, под
редакцией Игоря Чернявина.
Крейцер, сидящий в первом ряду, наклонился к уху Захарова:
- Как это Пушкин под редакцией Чернявина?
- Каверза, конечно.
Соломон Давидович нахмурил брови и произнес выразительно:
Достиг я высшей власти,
Шестой уж месяц царствую спокойно.
Крейцер произнес сковзь зубы:
- Подлецы!
Соломон Давидович читал:
Мне счастья нет. Я думал, свой народ
В цехах на производстве успокоить...
Многие колонисты встали. На их лицах еще молчаливый, но нескрываемый
восторг. Сидевшая рядом с Захаровым учительница Надежда Васильевна
улыбалась мечтательно. Захаров опустил веки и внимательно слушал. У
Крейцера блестели глаза, он даже шею вытянул, наблюдая, что происходит на
сцене. Соломон Давидович с большой трагической экспрессией очень громко
читал:
Я им навез станков, я им сыскал работу.
Они ж меня, беснуясь, проклинали!
Колонисты не выдержали: редко кто остался на месте, они приветствовали
чтеца оглушительными аплодисментами, их лица выражали настоящий
эстетический пафос.
Соломон Давидович не мог не улыбнуться, и его улыбка еще усилила
восхищение слушателей. С нарастающим чувством он продолжал, и зал затих в
предвидении новых эстетических наслаждений:
Кто ни умрет, я всех убийца тайный:
Ускорил и трансмиссии кончину,
Я отравил литейщиков смиренных!
Трудно стало что-нибудь разобрать в наступившей овации: громкий смех
потонул в бешеных аплодисментах, что-то кричали колонисты, Крейцер хохотал
больше всех, но сказал Захарову:
- Надо этих редакторов взгреть все-таки! Разве так можно?
Соломон Давидович, сияя покрасневшим лицом, радостной лысиной и новым
костюмом, протянул руку к залу:
- Дайте же кончить!
Колонисты закусили губы. Соломон Давидович сделал шаг вперед, положил
руку на сердце, закрыл глаза:
И все тошнит, и голова кружится,
И мальчики нахальные в глазах.
И рад бежать, да некуда. Ужасно!
Да, жалок тот, у кого денег нет!
Он кончил и скромно опустил глаза. Но такую сдержанную, хотя и
актерскую, позу недолго можно было выдержать. В ответ на бурный восторг
публики Соломон Давидович тоже расцвел улыбкой, потом гордо выпрямился,
поднял вверх палец и только после этого начал кланяться, ибо публика все
продолжала кричать и аплодировать. Наконец закрылся занавес.
В антракте Соломон Давидович пробрался к первому ряду, гордо отвечал на
приветствия колонистов, улыбаясь снисходительно, пожал руку Крейцеру:
- Ну как? Какие овации!
- Слушайте, Соломон Давидович! Вас надули эти подлецы!
- Как надули!
- Они вам подсунули другие слова.
- Другие слова! Не может быть. Вот же у меня слова.
- Ай, ай, ай! Вот... прохвосты. Смотрите, этот самый Борис Годунов
говорит исключительно о производственных делах колонии им. Первого мая.
- В самом деле?
- А как же: "Я им навез станков, я отравил литейщиков". Это не Борис
Годунов, это вы, Соломон Давидович! И нахальные мальчики...
- А Пушкин, значит, не так написал?
- Я думаю: у Пушкина мальчики кровавые, а здесь нахальные.
- А вы знаете: они-таки, действительно, нахальные! А как у Пушкина про
литейщиков?
- Про ваших литейщиков? Какое ему дело? Он же умер сто лет назад.
Соломон Давидович искренне возмутился:
- Ах, какое нахальство! Я сейчас пойду! Я им скажу!
Соломон Давидович бросился за кулисы. Кое-кто попытался убежать от
него, но он поймал Игоря Чернявина, главного редактора.
- Как же вам не стыдно, товарищ Чернявин?
- А что такое?
- Пушкин совсем не так написал.
- Мало ли чего? А вы знаете, что Мейерхольд@64 делает?
- Какой Мейерхольд?
- Московский.
- У него тоже производство?
- И еще какое! У нас хтоьнемного похоже на Пушкина, а у него так совсем
не похоже. Такая мода!
- Мода, конечно, это неплохо, но причем здесь литейщики?
- А как же! Вы думаете, при Борисе Годунове литейщиков не было? А кто
ружья делал, как вы думаете?
- Они ружья могли делать, но, может быть, у них такого дыма не было?
- Какой там не было! Разве они знали, что такое вентиляция?
- Они могли и не знать.
- Хорошо получилось, Соломон Давидович! Вы смотрите, как всем
понравилось. Скоро вам танцевать.
Я боюсь теперь танцевать. написано гопак, а может, это тоже, как
Мейерхольд.
- Честное слово, гопак!
Соломон Давидович рассмеялся, взмахнул кулаком:
- А, черт его дери! Давайте гопак.
Соломон Давидович возвратился к Крейцеру и успокоил его:
- Я их поругал, но они говорят: теперь все так делают. Мейерхольд
какой-то из Москвы, так он тоже так делает. Такая мода как будто.
Крейцер обнял Соломона Давидовича, усадил рядом с собой:
- Верно! А в общем хорошо!
Через четверть часа Соломон Давидович в украинском казачьем костюме, в
широченных штанах и в сивой шапке по-настоящему "садил" гопак на сцене.
Легкая, тоненькая Оксана еле успевала удирать от него подкованных сапог.
Теперь колонисты аплодировали без всякой каверзы: не могло быть сомнений,
что Соломон Давидович классный танцор. В его стариковской удали, в
размашистой, смелой присядке было много вполне уместного юмора и любви к
жизни. Колька-доктор после танца прыгнул на сцену и сказал громко:
- Видели? Пусть теперь ко мне не ходит с сердцем!
Соломон Давидович засмеялся грустно:
- Он не хочет понимать разницу: запорожцы эти самые умели танцевать
гопак до самой смерти, и у них ничего не делалось с сердцем. А вы
назначьте их заведовать производством, и вы увидите, сколько у вас
прибавится пациентов!
30. КРАЖА
Через день после праздника Игоря Чернявин утром сбежал вниз в раздевалку,
чтобы взять свое пальто. Колышек N 205 встретил его неожиданной пустотой:
пальто не было. Рядом натягивал свое пальто Миша Гонтарь.
- Миша, моего пальто нет.
- Как это "нет"?
- Вот мой номер пустой.
- Перепутал кто-нибудь. Ты поищи.
Игорь в обеденный перерыв пересмотрел все пальто: не изнанке воротника
в каждом пальто был вышит номер, но двести пятого не было. Он сказал об
этом дежурному бригадиру Брацану. Дежурный посмотрел на него с досадой:
- Что же, по-твоему, украли или как?
- Я обыскал всю вешалку.
- Надо еще раз посмотреть. Куда оно может деться?
Брацан отвернулся от него недовольный. Но после работы он сам нашел
Игоря и спросил его сумрачно:
- Нет пальто?
- Нет.
- У Новака тоже нет из четвертой бригады.
- Украли?
Брацан ничего не сказал, видно было, что это слово ему не нравилось.
Вечером Игорь пошел на рапорты бригадиров. Брацан рапортовал:
- Товарищ заведующий! Прошлой ночью с вешалки украдено два пальто -
Чернявина и Новака.
Захаров, как всегда, спокойно поднял руку, ответил: "Есть!" И все
присутствующие салютовали рапорту дежурного бригадира "в обычном порядке".
Но что-то такое было особенное в сегодняшней процедуре рапортов: в лицах
не было веселой бодрости, чувствовалось, что последний рапорт не
восстановит дружеской непритязательности отноешний, колония не перейдет к
обычному вечернему настроению, никто не улыбнется и не будет острить.
Действительно, приняв последний рапорт, Захаров быстро опустился на стул,
выдернул из папки какую-то бумажку, подперев голову рукой, стал читать,
читать внимательно, как будто бы один остался в кабинете. А в кабинете
стояли три десятка колонистов и, не шевелясь, молча смотрели на него.
Нестеренко шепотом спросил Брацана:
- Какие у тебя подозрения?
К вопросу Нестеренко прислушались, но все знали, что пальто исчезла и
похититель следов не оставил. Брацан, однако, был дежурным, он обязан был
отвечать за свой день и, следовательно, обязан ответить на вопрос
Нестеренко.
Брацан это понимал, и он ответил громко:
- От двенадцати до восьми дневалило четыре человека, все колонисты,
конечно, из них подозревать никого нельзя. Лобойко, Грачев, Соловьев и
Толенко - все из моей бригады. Я за них ручаюсь: не уйдет, не заснет
никто. А теперь другое: из раздевалки нельзя пройти иначе, как мимо
дневального. Значит, в окно, в форточку. А как? Форточки там очень
маленькие, пальто трудно продвинуть, очень трудно, я сегодня пробовал.
Специалист делал.
- Как ночевали сегодня? - спросил Захаров, не подымая глаз от бумаги.
- Проверял. Ночевали в порядке. И дневальные говорят: никто ночью не
выходил из здания, а последний пришел из города Зырянский, в одиннадцать
часов, был в командировке, по вашему распоряжению. такое дело... если бы
пропало одно пальто, сказали бы... обязательно сказали: забыл где-нибудь.
А то два пальто, из разных бригад, Чернявин Новака мало знает.
- Торский! Секретный совет, сейчас, здесь, у меня.
- Есть.
В кабинете остались только бригадиры. Когда ушел последний колонист,
Захаров откинулся на спинку кресла:
- Так... Говорите, что думаете.
Торский первый развел руками, сидя на диване в гуще других:
- Говорить трудно. И подозревтаь опасно, никаких оснований. Я составил
сегодня список, за кого нельзя еще ручаться. Что ж... выходит
девятнадцать человек... не стоит и обьявлять: два пальто того не стоят.
Один вор, а восемнадцать на всю жизнь обидеть можно. Просто беда... ни
одного вопроса никому нельзя задать. Например, спросить, не выходил ли
куда-нибудь ночью...
- Нельзя никого спрашивать, - подтвердил Захаров недовольно.
- Нельзя, я и говорю.
- Вот я скажу, - зырянский придвинулся на край дивана. - Вот я скажу.
Первое: пальто украдены не ночью, а утром, когда все одевались. Это
человек нахальный сделал. Просто взял и надел чужое пальто, при всех,
может, и Чернявин его встретил, когда в раздевалку входил. А если бы
попался, отговорка легкая: по ошибке надел, ничего такого.
- Так не одно пальто, а два.
- Два. Только моего Новака три дня висело, он его не надевал, в цех без
пальто перебегал, мои пацаны любят так делать. Значит, Новака раньше,
может, еще позавчера украли, а никто и не знал.
- Ты отчасти прав, - начал Нестеренко, но зырянский сурово на него
оглянулся:
- Постой, я не кончил. Второе: пальто это и сейчас в колонии, у
кого-нибудь на квартире или в деревне, только я думаю, что не в деревне, а
здесь, у служащих, а может, из строительных кто-нибудь за Каина работает.
Это не иначе. В город пальто не понесешь: и видно будет, и время
требуется; в рабочий день нельзя, а в выходной день наших много бывает на
дороге в город. Оба пальто здесь и сейчас, на нашей территории.
Все молчали. Зырянский был, пожалуй, совершенно прав. Только Нестеренко
выразил маленькое сомнение:
- Ты отчасти прав, Алексей, а только у Чернявина пальто с правого
фланга, а у Новака, наоборот, с левого. Ты говоришь: надел и вышел, это
может быть: надел и вышел, а возвратился без пальто, у нас много без
пальто бегают, тут не разберешь. А только... как же с размерами?
Одно дело Чернявина надеть пальто, а другое дело - Новака. Выходит так,
что работало двое. - двое не может быть, - сказал тихо Воленко.
- Почему не может быть?
- Не может быть. У нас таких компаний нет. Одиночек можно подозревать,
а таких компаний, чтобы вдвоем крали, у нас нет.
- Воленко правильно говорит, - согласился Торский. - Это один. А как
он вынес, черт его знает, а только безусловно, вроде как Зырянский
говорит. Воленко, как ты думаешь насчет твоего Рыжикова?
Была названа первая фамилия. У бригадиров лица стали внимательнее.
Воленко на минуту задумался:
- Из моей бригады можно кого-нибудь другого подозревать, Горохова, к
примеру, или Левитина. Только Левитин в последнее время другим занят;
Алексей Степанович наложил на него наказание за те записки, помните, в
течение месяца расчищать дорожки в саду. Он этим делом очень увлекается,
хочет, чтобы его простили, старается здорово, он красть не пойдет. Горохов
как будто больше всего думает о своем шипорезном, а теперь план новый
повесили, так у него в голове только и стоит: косой шип, прямой шип, да
еще какое-то приспособление делает, чтобы сразу больше концов запускать в
машину. скажите, разве в таком положении человек может украсть? Не может.
- Горохов не украдет, - сказал просто Торский.
- А Рыжиков? Рыжиков - пожалуйста, у Рыжикова совести, как у воробья.
Но зато Рыжикову не нужно. Он сейчас зарабатывает больше всех в колонии.
Он положил в сберкассу пятьдесят, а книжку мне отдал, чтобы не растратить.
Он только об одном и думает, как бы заработать больше... Для чего ему
красть? Да Рыжиков еще и новый, никого не знает, а без Каина обойтись
невозможно.
- Будь покоен, - сказал Брацан. - Это ты не знаешь, а Рыжиков знает,
что ему нужно.
- Да нет, рано ему знать, - протянул Нестеренко.
- Хорошо, это по первой бригаде. А у тебя, Левка?
Бригадир второй, Поршнев, счастливый был человек, может быть, самый
счастливый в колонии. У него всегда добродушно-красивое настроение, всегда
он доволен жизнью, никогда еще "не парился", и за какое дело ни возьмется,
дело у него в руках тоже начинает улыбаться. И сейчас он только плечами
пошевелил:
- Да... откуда ж у меня? У меня все народ... верный.
- За всех ручаешься?
- Да... чего за них ручаться? Они сами... поручиться за кого угодно...
могут. Вы же знаете.
Поршнева все любили в колонии особой, добродушной, спокойной любовью.
Приятно было на него смотеть и следить за ленивой волной радости, которая
всегда играла в его неторопливом взгляде, в движении чертных, тенистых
бровей, в улыбчивом подрагивании полных, хорошо напряженных губ. А глядя
на Поршнева, вспоминали и вторую бригаду: семнадцать мальчиков, как будто
нарочно собравшихся в бригаде. Им всем по шестнадцать лет, все они одного
роста, все более или менее хороши собой и постоянно заняты делом и делом
этим оживлены.
Почти вся вторая бригада работала в машинном цехе на фуговальных,
рейсмусных и других станках. И производство у них говорливое, задорное,
и вто же время по-настоящему деловому.
- Да, - скзаал Нестеренко. - Во второй бригаде некому.
По остальным бригадам были кандидаты на подозрение; но тот чтением
увлекается, у того первый корнет занимает половину души, у третьего -
модельный кружок, у четвертого - дружба с Маленьким, у пятого - дружба с
Колькой-доктором, у шестого - пятерки по географии. Пятая же и
одиннадцатая бригады даже не позволили вспоминать о них по такому
оскорбительному поводу.
И когда кончили просмотр последней, десятой бригады, просмотр очень
короткий, потому что Руднев согласился подозревать только себя и помощника
бригадира, в совете стало тепло и радушно, а Захаров сказал:
- Черт возьми! Какие люди у нас хорошие, просто прелесть, а не люди!
Бригадиры обрадовались, засмеялись, теснее уселись на диване, как будто
до утра собирались просидеть здесь в кабинете. Нестеренко потирал руки от
удовольствия:
- У нас люди, Алексей Степанович, мировые.
Захаров встал за столом, швырнул на окно какую-то бумажку, придавил ее
рукой и задумался:
- Значит, так: один человек... завелся! Я думаю, не нужно его искать.
две шинели - это пустяк. Посмотрим, что будет дальше. Может быть, это
его последняя кража. Прошу вас об этой краже не говорить в бригадах.
Сделайте такой вид, будто кражи никакой ене было. Согласны?
- Согласны, Алексей Степанович.
- Просто првык человек, - Захаров снисходительно улыбнулся. - Витька,
распорядись, чтобы завтра же были выданы шинели Чернявину и Новаку.
В бригадах не спал ни один человек, все ожидали возвращения бригадиров.
Воленко пришел в спальню серьезный.
- Ну как, нашли? - спросил Садовничий.
- Мы... о других делах... больше.
- Не нашли?
- Да как же ты найдешь? Кто-то один...
- Один... черт бы его побрал. Ой, поймать бы!
Рыжиков стоял посреди спальни, заложил руки в карманы, весело пыхнул
улыбкой:
- Это все зарплата виновата.
- Почему? - заинтересовался Садовничий.
- Я вот много зарабатываю, а другому завидно.
Руслан Горохов внимательно посмотрел на Рыжикова:
- А кто... тебе завидует?
- Да есть такие, что и на столовую не зарабатывают: Горленко, Толенко,
Васильев и эти самые Гальченки, Бегунки...
Горохов прищурился:
- Ты на Бегунка думаешь?
Рыжиков не любил таких пристальных взглядов:
- Да нет, я не думаю.
Он не спеша отправился к своей постели. Руслан перевернулся на месте,
провожая его взглядом.
- Чего смотришь? - вдруг оглянулся Рыжиков.
- Очень... ты мне... нравишься! - побурчал Руслан. - хороший ты
человек!
Воленко опустил глаза, поднял, посмотрел внимательно на Рыжикова, на
Руслана, что-то тревожное дрогнуло у него в губах.
31. "ДЮБЕК"
В четвертой бригаде были души впечатлительные и непреклонные: они не могли
допустить, чтобы два пальто остались неотомщенными@65.
Никто в колонии не знал, какие совещания состоялись в недрах четвертой
бригады, никто не заметил ее операций, кроме... Захарова, дежурные
бригадиры, может быть, и заметили, но исключительно с точки зрения своих
дежурных (державных) интересов. Раньше члены этой славной
"непобедимой"бригады щеголяли двумя особенностями. С одной стороны, их
глотки отличались самой неумеренной склонностью к forte. Даже секретные
разговоры они проводили так оглушительно, что трудно было разобрать, о чем
говорит каждый. Иногда они напрягали глаза до самой таинственной
конспиративной выразительности, но глотки их все равно удержать было
невозможно. Люди постарше, если им нужно кого-нибудь позвать, сначала
оглядываются, имеется ли поблизости нужное лицо. Пацаны были против такой
безрассудной траты дорогой зрительной энергии и не менее дорогого времени,
тем более что в их распоряжении всегда находится этот
оглушительно-универсальный инструмент - глотка. И поэтому приглашение
нужного лица совершалось очень просто: нужно выйти на площадку лестницы
или на центральную дорожку парка и благим матом заорать, прищуривая глаза
и даже приседая от напряжения:
- Володька-а-а!!!
Потом прислушаться и, если никто не отвечает, снова закричать еще более
противно:
- Воло-о-одбка!
Вблизи этот призыв воспринимался довольно ясно: зовут какого-то
Володьку. но как раз вблизи звуки призыва не имели практической цели,
данный Володька должен находиться где-то далеко, в таких местностях, куда
призыв доносился в самой неопределенной форме:
- О-о-а-а!
И тем не менее эти почти условные звуки производили всегда самое
полезное действие. В колонии было десять или пятнадцать Володек, но
узнавал свое имя только один, тот самый, которого в эту минуту звали.
Остальные, находившиеся в данный момент на территории колонии, только
морщились. Дежурные бригадиры очень преследовали подобную форму связи,
особенно если она употреблялась в коридорах или на площадках лестницы.
- Это - с одной стороны. С другой стороны, пацаны всегда были склонны к
некоторому сепаратизму. Дежурные бригадиры имели основания относиться к
этому явлению подозрительно. Излишний сепаратизм всегда
грозил окончиться либо разбитым окном в оранжерее, либо изорванным
костюмом, либо другой какой-либо каверзой. Для дежурного было ясно, что в
основании сепаратных действий лежит всегда сущий пустяк: муравьиная куча,
соловьиное гнездо, старое колесо, брошенное кучером где-нибудь на заднем
дворе, обнаруженная свалка консервных коробок. Подобные причины вызывали
бешеную деятельность пацанов, крики в разных концах двора... Возбужденные
глаза, настороженные уши, открытые рты, предельные скорости, визгливые
протесты и долгие восторженные крики где-нибудь за углом - все это не
могло не тревожить дежурных бригадиров. Вся колония помнит, как в начале
прошлой весны бригадир седьмой Вася Клюшнев отсидел пять часов под арестом
за невнимательное дежурство. У Захарова в кабинете Вася не отрицал, что
среди пацанов еще с утра наблюдался какой-то ажиотаж, после обеда они
много кричали и переносились от одного дома к другому и вокруг домов с
такой быстротой, что невозможно было разобраться, кто, собственно,
учавствует в этой тревоге. Но Вася подумал, что это обычный пустяк, вроде
муравьиной кучи, а потом оказалось, что дело было гораздо серьезнее: вся
операция была крикливой до тех пор, пока протекала их неугомонные глотки
каким-то чудом были приведены к молчанию. В полной тишине, почти не делясь
впечатлениями, пацаны сбросили с крыши жилого дома для служащих, с высоты
трех этажей, кошку конторщика Семенова, кошку дорогую - сибирскую. Этот
акт не был вызван ни жестокостью, ни мстительностью, ни пустым
любопытством - в основе его лежала научная экспертиза: из салфетки был
сделан довольно добротный парашют, кошка поместилась в двух уютных петлях,
из них она, конечно, не могла выпасть. Вечером все участники этого опыта
стояли перед захаровым с виноватыми лицами, но в глубине души не разделяли
его возмущения. Захаров смотрел на них сердитыми глазами. Он сказал:
- Я решительно не могу допустить такого дежурства. Это безобразие, это
раззявство, это полная неспособность держать в руках день! Товарищ
Клюшнев, я не ожидал от тебя такой беспомощности! Получи пять часов
ареста!
На глазах у "парашютистов" растроенный Вася Клюшнев принял пять часов
ареста, поднял руку и сказал "есть". Тогда Семен Гайдовский сделал слабую
попытку осветить событие. Он произнес отчаянным дискантом:
- Алексей Степанович! Так салфетка нашлась! Она уже нашлась! И мы
выстираем!
Захаров, однако, нисколько не обрадовался тому, что салфетка нашлась.
Он как будто даже забыл, что салфетка была тайно взята на кухне -
обстоятельство, считавшееся самым опасным во время проектирования
операции. Нет, Захаров на салфетку не обратил внимания:
- Что это такое? Целый десяток колонисов прется на крышу трехэтажного
дома! Для чего? Какая цель? Сбросить оттуда эту несчастную кошку!
У пацанов радостно загорелись глаза: Алексей Степанович преувеличивает
несчастье! Какое несчастье?! Семен Гайдовский закричал на весь кабинет:
- Да Алексей Степанович! Алексей Степанович! Вы не знаете! Она ничего!
Она благополучно приземлилась!
И все пацаны закричали:
- Приземлилась!!! Она даже не мявчала! Разве она падала? Она ничуть не
падала! Она же на парашюте!! Она приземлилась на четыре ноги... и тот...
побежала... взяла и побежала!
Все предпологали, что лицо Захарова просияет при этом радостном
известии, все смотрели с ожиданием на его лицо, но... оно не просияло.
Этот человек не способен был упиваться достижениями парашютизма. Он
поправи пенсне и спросил в упор:
- У кошки был парашют. А у вас был? Кто из вас был с парашютом? Кто?
Только вэтот момент п
...Закладка в соц.сетях
