Жанр: Драма
Амеба
...лучайна. Кто знает, может, завтра
под окнами этого самого "Росхристинвеста" начнут рваться легковушки с
динамитом...
- Есть проблемы? - понизив голос, спрашивает один. Повеяло идиотизмом
американского видика. Голова персонажа катится по склону, а напарник, видя
такое дело, интересуется с тревогой: "Есть проблемы?"
Вавочка залпом приканчивает кружку, смотрит на собеседников и
понимает, что больше с надрывом говорить не следует. Крутые так себя не
ведут.
- Предшественник мой, Сан Саныч, - ворчливо поясняет он. - Три дня
как увезли. Жив ли, нет ли... Вот вам и охрана.
- А... а Порох?
Вавочка безнадежно усмехается.
- А что Порох? У Пороха своих забот хватает... Будет Порох в эти дела
ввязываться!..
Где вы видите здесь маркетолога Вавочку? Нет его здесь. Нету. За
столиком сидит один из авторитетов, на которых ссылаются, которыми пугают.
Вот он закуривает не торопясь, прищуривается на собеседников. Его слушают.
Ему внимают. Его не оборвут.
- А в общем-то, конечно, сам виноват. Купил фирму. "Афедрон"
называется. Меня в долю звал... - И негромкий, чуть усталый голос Вавочки
вплетается в ласково бормочущую музыку. Ничуть не хуже других.
- Виталик, будь любезен, еще кружечку...
...Есть, говорят, у глухарей одно нехорошее свойство: начинают
токовать и ничего уже вокруг не слышат и не видят.
А было на что поглядеть.
В дверях полуподвальчика, возле той колонны, что у входа, никем еще,
к счастью, не замеченный, стоял другой Вавочка (в мятом костюме) и с
ужасом, не веря, смотрел на свою подлую копию.
Но давайте все по порядку.
Убедившись (через окно в кухне), что самозванец ушел в сторону арки,
Вавочка вернулся к картам и порассматривал сочетания. Оказалось, что в
ближайшее время противник его был бы, скорее всего, разнесен в пух и прах.
Расстроился и начал ходить по комнате.
Потом заявилась Лека. Четырежды дверной звонок играл свое
"блюм-блям", пока это ей не надоело. Громко постучала.
- Володь, ну в чем дело? Я же знаю, что ты за дверью.
Вавочка и в самом деле стоял за дверью и притворялся, что там его
нет. Нет и нет. По редакциям побежал.
- Ну, мы долго будем в молчанку играть?
Вавочка услышал, как на их площадке приоткрылась чья-то дверь, и
голос теть-Таи, от которого заныли барабанные перепонки, прошел сквозь
древесную плиту, как сквозь бумагу:
- Уехала хозяйка. И нечего барабанить.
Лека обернулась.
В проеме стояла не женщина, а прямо какой-то базальтовый массив.
Казалось, этот ядовито-желтый в синих роршаховых кляксах халат был набит
булыжниками.
- Я знаю, - ответила Лека. - Я не к ней.
- А-а... - Теть-Тая удовлетворенно покивала, язвительно сложив губы,
и сделала вид, что хочет закрыть дверь.
- Вот же бесстыжие, - произнесла она достаточно внятно. - Чуть Маша
уехала, давай на квартиру девок водить!
Лека остолбенела, но вовремя спохватилась и, сохраняя предписанную
Учителем ясность души, устремила на агрессивную особу младенчески-наивный
взгляд, способный, по идее, обезоружить любого. Негромкими спокойными
словами она хотела объяснить, что пришла сюда для чисто духовного общения,
но теть-Тая заговорила первой.
- Ну что уставилась, писюха? - чуть ли не с нежностью спросила она. -
Так я тебя и испугалась! Ноги сначала выпрями, задрипа!
Весь ужас был в том, что говорила она приблизительно с теми
интонациями, какие собиралась придать своему голосу сама Лека. Ясности
душевной - как не бывало. Из какой-то отдаленной извилинки вопреки заветам
Учителя полезли вдруг такие хлесткие речения, что Лека ударилась в панику.
Астрал боролся с виталом, а она была полем битвы. Тогда Лека представила
поспешно, что у нее в голове дырочка, через которую улетучиваются скверные
мысли. Но тут ее вновь угораздило взглянуть в глаза теть-Таи.
"Ну скажи, - просили глаза, - скажи мне что-нибудь. Я те такое в
ответ скажу, что ты у меня ночами спать не будешь..."
И дырочка в голове закрылась.
- Ах ты, гадина! - сдавленно произнесла Лека. - Ноги выпрямить? Я
тебе сейчас выпрямлю...
Не помня себя она шагнула к теть-Тае. Та сказала: "Ой!" - и,
отпрыгнув, захлопнула дверь. Лишь тогда Лека опомнилась.
Какой ужас! Все насмарку! Медитировала-медитировала, почти уже
достигла покоя, света - и вот...
- Да повались ты пропадом, паршивец! - вне себя крикнула Лека, пнув
напоследок Вавочкину дверь.
Всхлипнула, повернулась и сбежала по лестнице.
Вавочка слышал, как спустя минуту отворилась (не сразу, в два приема)
дверь напротив.
- Бандитка... - ошалело бормотала теть-Тая. - Управы на них нет... Ну
вот погоди, приедет Маша...
Далее пошли выпады уже в Вавочкин адрес. Сначала он хмурился, слушая,
потом развеселился. Уж больно лестно звучали некоторые обвинения. Теневик.
Или взорвут скоро, или посадят. Девок водит со всего города. Ни стыда ни
совести. И так далее.
Наконец дверь закрылась, и Вавочка, довольный, что соседи его чуть ли
не крутым почитают, вернулся в комнату. Взглянул на часы. Часы стояли.
Судя по теням во дворе, дело давно уже шло за полдень.
И тревога холодными быстрыми пальчиками пробежала вдоль позвоночника.
Нельзя было выпускать двойника из квартиры! Бог его знает, чем он там
сейчас занимается...
Рванулся к двери. Остановился. Выйти на улицу означало подставиться,
но и дома он тоже оставаться не мог. Ему уже вовсю мерещились тихие
внимательные вьетнамцы. Тревога гоняла его по квартире, как гоняют шваброй
мышонка, и Вавочка не выдержал. Вышел на площадку. Нежно надавив дверь,
защелкнул язычок замка, испуганно проверил, в кармане ли ключ, и беззвучно
сбежал по ступеням. Побыстрее миновал двор, нырнул в арку, ведущую на
бывшую улицу Желябова - и пошел, пошел сквозь паутинчатую тень редких
акаций, повторяя все петли и скидки двойника.
Остальное известно.
Он стоял, омытый цветным сумраком, возле четырехгранной колонны у
входа и с ужасом смотрел на столик, за которым царил он сам.
Это вместо того чтобы раскрутить "Ведомости"! Вместо того чтобы
составить договор!..
Да и не в этом даже дело! Вы поймите: двойник не знал, что за ним
наблюдают, и Вавочка, можно сказать, впервые видел себя со стороны. Это
он, он сам сидел там за столиком и неумело морочил голову двум бесхозным
шестеркам.
Небольшая компания, входя, бесцеремонно отодвинула его в сторонку. Он
выждал и снова выглянул из-за колонны.
Это - лучшие минуты в его жизни? Его вершина? Нет! Да нет же! Нет!
Нет! Он крупнее, он способен, знаете, на что? Вот, например...
Примера не было. Не было уже и полуподвальчика, и проклятого столика
- он шел по улице, страшно перекривив лицо. Он не заметил кивка
попавшегося навстречу самого Пороха, он ничего уже не замечал.
Придя домой, первым делом вымыл посуду.
Войдя в "Посошок", Порох, как всегда, приостановился, давая глазам
привыкнуть к сумраку. Не то чтобы он чего-либо боялся - так, привычка.
Далее левая бровь его начала изумленно вздыматься, и Порох медленно
направился к одному любопытному столику.
Шестерки обомлели, и Вавочка понял, что сзади кто-то стоит и смотрит.
Обернулся.
- И давно ты здесь? - забыв поздороваться, спросил Порох.
- Да как... - Вавочка растерялся. - Часа два уже.
- Часа два? - с недоумением повторил Порох.
- А что? - Вавочка оглянулся на собеседников, как бы предлагая
подтвердить: ну, сидит человек в "Посошке" два часа подряд - и что тут
такого невероятного?
Более тупого удивления Порох на своем лице в жизни не чувствовал.
Шестерки истово закивали. И Порох понял, что стоять он здесь может еще
долго, но умнее от этого не станет. Пожал плечом, повернулся и ушел в
сумрак.
- Чего это он? - озадаченно спросили Вавочку, и тревога холодными
быстрыми пальчиками пробежала вдоль позвоночника. Неспроста, ох неспроста
подходил сейчас Порох к их столику. Неужели все-таки двойник имел наглость
выйти на улицу? Домой, немедленно домой... Как Вавочка вообще мог оставить
его одного в квартире!
Он вскакивает, направляется к официанту, на ходу доставая бумажник.
Рассчитывается торопливо и покидает "Посошок", провожаемый удивленными
взглядами шестерок. Он даже не успевает сказать им, что на днях ему,
возможно, потребуются их услуги...
Едва не переходя на бег, добрался Вавочка до бывшей улицы Желябова и,
задохнувшись, остановился у ведущего во двор туннельчика. Все. Отсрочка
кончилась. Квартира придвинулась вплотную.
Отвращение, страх и злоба, подпирая горло, поднимались, как ил со дна
- безвыходная, удушающая муть.
"Зеркало, - вспомнил Вавочка. - Зеркало..." И почувствовал, как
отвращение обратилось на него самого. Гаденыш сидел внутри. И в тот же
момент Вавочку сотрясло что-то вроде кашля. При условии, что можно кашлять
всем телом. Сухая, выворачивающая наизнанку рвота - вот что это было
такое.
Взвыв от страха, ослепнув от боли, понимая уже, что происходит, он
выталкивал... нет, он уже отталкивал от себя все то, что в редкие минуты
самобичевания ему хотелось в себе уничтожить. Брюки, тенниска - все
трещало, расползалось по швам, туфли схватили ступни, как клещами, почти
кроша сцепления мелких косточек...
ТРИ
Через минуту все было кончено. Два голых, в обрывках одежды,
человека, причиняя друг другу нестерпимую боль, остервенело рвали увязшую
в не до конца лопнувшей туфле ногу. Вырвали. Отлетели каждый к своей стене
тунельчика. Всхлипывая, снова кинулись навстречу и начали то звонко, то
глухо осыпать друг друга слабыми от избытка чувств ударами.
Потом был женский визг. Опомнились. Схватили по обрывку одежды.
Прикрываясь, метнулись к подъезду, а визг, приводя в отчаяние, колол,
буравил перепонки - хоть падай и катайся, зажав уши, по асфальту.
Добежали. Увязли в проеме. Рванулись. Грохнула дверь подъезда.
Проаплодировали босыми подошвами по гладким холодным ступеням.
"Блюм..." - и даже не сообразили, что нужно перестать давить на
кнопку, отнять палец, чтобы звонок сыграл "блям".
Дверь открылась. Их встретило знакомое востроносое лицо, маячившее
над черным отутюженным костюмом - строгое, решительное и какое-то даже
отрешенное. Однако уже в следующий миг оно утратило аскетическое это
выражение: щеки посерели и как бы чуть оползли.
- Сво-ло-чи! - изумленно выговорил открывший - и заплакал.
Втолкнули, вбили в глубь коридорчика, захлопнули входную. Привалились
на секунду к двери голыми лопатками - и вдруг, не сговариваясь, кинулись
за двойником.
Они настигли его уже в комнате и, свалив, начали было избиение, но
тут один случайно задел другого, после чего голые Вавочки вновь
передрались между собой, а тот, что в костюме, тихо отполз к кровати и,
повторяя плачуще: "Сволочи! Сволочи!.." - сумасшедшими глазами смотрел на
происходящее безобразие.
И вдруг, замерев, словно изображая живую картину, все трое
прислушались. В подъезде хлопали и открывались двери.
- Кто кричал? Где?
- Кого задавили? Раечку?
- Какую Раечку?
- Какой ужас! Прямо во дворе?
- Да что вы мне говорите? Вот же она!
- И не задавили вовсе, а ограбили!
- Что вы говорите!
- Раечка, дорогая, ну что ты! Что случилось?
- Блюм-блям!
В дверь звонили, стучали с угрозами и, кажется, плачем. Голые
Вавочки, как суслики в норе, исчезли под кроватью, а одетый вскочил, тремя
пинками забил туда же обрывки одежды, брошенные голыми во время драки, и
бросился в переднюю.
Открыл. Людским напором его отбросило от двери, и в коридорчик
вломились рыдающая Раечка, старый казак Гербовников, соседи и среди них
теть-Тая, возмущенно повторяющая, раздувая чудовищную грудную клетку:
"Какие подлецы! Ка-кие под-лецы!"
- Кто? - живо повернулся к ней сухонький стремительный казак.
Теть-Тая оторопела и задумалась.
Тогда он так же стремительно повернулся к Вавочке.
- Глумишься? - зловеще спросил он. - Думаешь, раз демократия, так все
тебе можно? А?! Еще кто-нибудь видел? - бросил он через плечо. - Ну-дист!
Я те покажу нудиста!
Гербовников был в майке, в штанах с лампасами, но из смятого в
гармошку голенища исправно торчала рукоять нагайки.
- Да в чем дело-то? - осведомился басом теть-Таин муж.
- Объясни, Раечка!
Раечка рыдала.
- Они... Они... Вот он... Вдвоем...
Жильцы, заранее обмирая, ждали продолжения. Вавочка испуганно крутил
головой.
- Голым по двору бегал, - сухо сообщил старый казак Гербовников.
- Кошмар! - ахнули у него за спиной.
- А! Говорила я вам? Говорила? Ходят! Ходят голые по городу! Общество
у них такое, зарегистрированное!
- Зарегистрированное? - взвился старый казак, и нагайка волшебным
образом перепрыгнула из сапога в руку. - Доберемся и до тех, кто
регистрировал! Набилось в гордуму шушеры русскоязычной!.. Ты думаешь,
казачий круг будет стоять и смотреть, как ты под их дудку нагишом
выплясываешь? Кто с тобой второй был? Раечка, кто с ним был второй?
- Он... Он... - Раечка, всхлипывая, тыкала в Вавочку пальцем. - Он...
- С ним ясно! Второй кто? Что хотят, то творят! - опять сообщил через
плечо Гербовников. - Тут по телевизору, блин, одни хрены на взводе, не
знаешь, куда глаза девать!..
- Да я из дому весь день не выходил! - вдруг отчаянно закричал
Вавочка. - Я дома сидел весь день! Вот тут! Вот! Чего вам надо? Я во двор
не выходил даже!
Вышла заминка. Теперь жильцы не знали, на кого негодовать.
- А когда он бегал-то? - пробасил теть-Таин муж.
- Да только что!
- А кто видел?
- Раечка видела!
- Голый? - с сомнением повторил теть-Таин муж. - Только что?
- Голый? - яростно подхватил Вавочка. - Это я голый? Это голый? Это
голый? Это?..
Говоря, он совал в лица рукава пиджака; поддергивал брюки, чтобы
предъявить носки; хватался за галстук, выпячивая шпагу; тыкал пальцами в
запонки.
Все смешались окончательно. Гербовников моргал.
- Вот дура-то, прости Господи, - негромко подвел итог теть-Таин муж и
вышел.
- Раечка, - позвал Гербовников. - А ты не обозналась?
- Ниэт! - успокоившаяся было Раечка снова заревела.
- Ну, может быть, один был одетый, а другой голый? - с надеждой
спросил старый казак.
- Ниэ-эт! О-оба-а...
- Что, быстро пришлось одеваться? - зловеще спросил он тогда Вавочку.
- Как по подъему? Ты кого провести хочешь? Кто был второй? Из нашего дома?
- Да он же! Он же и был второй!.. Он и был... - вмешалась сквозь
всхлипы Раечка.
- Ладно. Допустим. А первый тогда кто? - Старого казака, видимо,
начала уже раздражать Раечкина тупость.
Вместо ответа последовало хлюпанье, из которого выплыло:
- ...и утром тогда...
- Что утром? - ухватился Гербовников, пытаясь вытрясти из
пострадавшей хоть что-нибудь внятное.
- Он... постучал... А он ему открыл...
- Ничего не понимаю. Кто открыл?
- О-он...
- А постучал кто?
- То-оже он... - Раечку вновь сотрясли рыдания.
Теть-Тая с восторженным лицом подбиралась к центру событий.
- Раечка! - позвала она сладенько и фальшиво. - Раечка! Сейчас мы все
уладим. Все будет в порядке, Раечка. Пойдем со мной, пойдем, золотая моя,
пойдем. Кого надо накажут, а ты, главное, не волнуйся...
Приговаривая таким образом, она бережно взяла нетвердо стоящую на
ногах Раечку и вывела на площадку. В дверях обернулась и сделала страшные
глаза.
И тут Вавочка раскричался. Он кричал о том, что это издевательство,
что он подаст в суд на Гербовникова, который ворвался в частную квартиру,
да еще и вооруженный (Вот она, нагайка-то! Вот! Все видели!), что если
верить каждому психу - то это вообще повеситься и не жить!..
Вернувшийся на крики теть-Таин муж мрачно басил, что он бы на
Вавочкином месте этого так не оставил, что он еще пять лет назад заметил,
что Раечка не в себе, просто случая не было поделиться.
Остальные убежали суетиться вокруг Раечки.
Тогда старый казак Гербовников сунул нагайку за голенище и в свою
очередь закричал, что на него нельзя в суд, что казачий круг этого не
допустит, во всяком деле бывают промашки, и вообще, кто ж знал, что Раечка
вдруг возьмет и рехнется!
Потом крякнул, примирительно потрепал Вавочку по плечу, сказал
зачем-то: "Спаси Христос", - и ушел вслед за теть-Таиным мужем.
Вавочка захлопнул за ними дверь, доплелся до кровати, сел. Глупость
он сегодня утром совершил невероятную, вот что! Надо было не раздумывая
хватать паспорт и рвать из этой квартиры, из этого города... Из этой
страны, прах ее побери! Но кто ж тогда знал, что все так обернется, что
ничего еще не кончилось...
Рядом с его ногой из-под кровати чутко, осторожно, как щупик улитки,
высунулась голова, с другой стороны - другая. Пытливо взглянули, вывернув
шеи, на сидящего. Вылезли, сели рядом, уставив пустые глаза в сторону
вечереющего окна.
А может, и сейчас не поздно, а? Так, мол, и так, хорошие мои, взял я
паспорт, а вы давайте...
Диковато переглянулись и поняли, что нечего и надеяться.
Голым стало холодно, они встали, направились к шкафу, открыли и
принялись сперва вяло, а потом шумно делить оставшееся барахло. Не
поделив, обернулись к третьему.
...После некоторого сопротивления раздеваемого, троица приняла
следующий вид:
Первый - брюки от выходного костюма, носки, белая рубашка с
запонками.
Второй - выходные туфли, линялые короткие джинсы из нижнего ящика и
защитного цвета рубашка от парадного мундира, что висел в гардеробе при
всех неправедно добытых перед дембелем регалиях.
Третий - сандалии на босу ногу, армейские брюки, майка и поверх нее
пиджак от выходного костюма, из кармана которого торчал, мерцая
миниатюрной шпагой, скомканный галстук.
И все трое молчали. Молчали с того самого момента, когда захлопнулась
дверь за старым казаком Гербовниковым.
Нехорошее это было молчание. Стало, к примеру, заметно, что комната
перестала быть гулкой: гасила, укорачивала звуки, будь то всхлип, кашель
или писк деревянной кровати, когда кто-либо из них вскакивал, словно
собираясь бежать, и, уразумев, что бежать, собственно, некуда, брел,
скажем, к креслу - присесть на подлокотник.
Все трое были на грани истерики - и молчали. Давление росло при
закрытых клапанах; каждый этот укороченный звук - скрип, всхлипывание,
кашель - бросал сердце в новый сумасшедший перепад, дрожали руки.
Вечерело быстро. Откуда-то взявшиеся тучи, словно комком пакли,
заткнули прямоугольный колодец двора; три его видимые стены стремительно
становились клетчатыми от вспыхивающих желтых окон.
Тот, что сидел на кровати, встал, но так и не решился, куда
переместиться. Тогда он повернул к тем двум бледное в слезах лицо и
срывающимся голосом бросил:
- К черту! Я ложусь спать! - И перешел на крик, будто кто-то мог ему
запретить это: - Слышите? К черту! Все к черту! Я ложусь спать, пропади
оно все пропадом!
Он упал на кровать и уткнулся лицом в подушку. Это был тот, что
оставался днем в квартире.
Стоящий поближе подошел и поставил колено на край кровати.
- А ну двинься, - произнес он сквозь зубы. - Двинься, говорю!
Разорался тут!..
Лицо его задрожало, рот растянулся.
- Двинься! - закричал он, плача. - Сволочи! Все сволочи! Все до
одного!
А третий вдруг язвительно сложил губы - ему выпал миниатюрный
выигрыш: лучше спать одному на диване, чем вдвоем на кровати. Ему до того
понравилось, как четко у него оформилась в голове эта мысль, что он даже
засмеялся.
Лежащие (оба ничком) подняли головы.
- В морду дам... - сквозь всхлипы пригрозил кто-то из них.
Третий мечтательно возвышался над темнеющим в полумраке диваном и
думал о том, что хорошо бы повторить этот случай с кроватью, только в
более крупном масштабе: пусть они погрызутся из-за комиссионных, из-за
первенства, из-за чего угодно, а ему - взять бы паспорт и уехать, уйти бы
даже хоть пешком, без денег, куда угодно, но уйти.
Он прерывисто вздохнул, принес из стенного шкафчика постель,
разложил, расправил и, раздевшись, полез под одеяло. Диван скрипло
провалился под ним.
Не спалось. Усталость была страшная, но не спалось. На кровати
возились, хлюпали носами, сипло чертыхались - видимо, делили одеяло.
И тут Вавочку обдало со спины такой волной озноба, что он сел, как
подброшенный. Диван под ним запел, заскулил, перекликаясь всеми пружинами.
Вавочке показалось, что кожа на лице у него исчезла, что малейшее
дуновение, случись оно, обожжет его либо огнем, либо стужей.
Те, на кровати, были вдвоем, и они могли договориться. О чем? Да о
чем угодно! Правда, он не слышал ни слова, тишина была ровной, но они
могли! Они могли, вот в чем дело!
"Да нет, - попытался успокоить он сам себя. - Ничего они не сделают.
И что они вообще могут сделать?"
И со спины пришла вторая волна озноба.
"УБИТЬ", - возникло простое и короткое, как бы крупным шрифтом
оттиснутое в мозгу слово.
Вавочка сбросил ноги на пол и принялся одеваться. Выигрыш с кроватью
обернулся крупной ошибкой, непростительной глупостью. Чему он радовался,
дурак? Надо было самому туда третьим, а не на диван...
Вавочку трясло. На кровати заворочались, заворчали. Он вслушался.
"Нет, - решил он с облегчением. - Не успели еще... Ничего они не
успели".
А если они не успели, то... Вавочка замер. Самому... Никого не
нанимая...
Да, видимо, из всех троих решение пришло первым к нему.
"Убрать, устранить физически, - с замиранием повторил он про себя
читанные в каком-то детективе слова. - Устранить физически".
Слово "убить" он не мог теперь выговорить даже мысленно. Память его
бессознательно перебирала все имеющиеся в доме колющие и режущие предметы.
Потом он представил кровь на кровати, и ему чуть не сделалось дурно...
Утюг. Он им гладил сегодня костюм. Если обмотать полотенцем...
Вавочка не мог больше оставаться наедине с такими мыслями. Нужна была
какая-нибудь зацепка, неувязка, чтобы все эти планы оказались
невыполнимыми. Он искал ее, искал довод против того, что творилось в его
голове и толкало на страшное.
Второй проснется! Да-да! Второй проснется обязательно. Первого он
ударит, а второй проснется, второго он не успеет...
"Ну и что? - возражал ему кто-то пугающе-жестокий в нем самом. -
Проснется, а я объясню, что вдвоем лучше, чем втроем".
И жуткий кто-то усмехнулся своей четкой формулировке его, Вавочкиным,
смешком.
- А труп? - быстро спросил Вавочка - и выдохнул с облегчением. Вот
она, неувязка! Ничего нельзя, ясно?..
И даже не понял, что спросил вслух - тихо, правда, шепотом, но вслух.
Теперь он сидел почти спокойный, и неувязочку эту смаковал, играл в
возражения: придумает вздорное какое-нибудь - и радостно опровергнет.
Ну, положим, вдвоем можно вынести, завернуть во что-нибудь - и
вынести. А дальше что? Бросить где-нибудь поблизости? А вот и не получится
никак - утром найдут и опознают обязательно. Ну, ладно, ну, положим,
сейчас ночь, положим, оттащим переулками куда-нибудь на окраину - так все
равно ведь найдут... А в реку?
Вновь волна озноба. Ну да, а если в реку? Если привязать что-нибудь,
чтоб не выплыл?..
"Нет, - возразил он поспешно. - Ночь-то ночь, а менты-то все равно на
набережной дежурят... И на проспекте тоже..."
Возражение было неубедительным.
Кровать между тем давно уже попискивала, потом кто-то встал, шагнул
нетвердо... Полыхнул малиновый торшер. В глазах ухватившегося за кисточку
был ужас. Как и в глазах сидящего на кровати.
- Вы почему не спите? - дрогнувшим голосом спросил тот, что включил
свет. И еще раз - уже истерически: - Вы почему не спите?!
Торшер выключить побоялись. Тот, что вскочил с кровати, на кровать не
вернулся - устроился в кресле, подобрав под себя ноги. Остальные двое
посидели немного и прилегли. Истерический крик: "Вы почему не спите?!" -
неожиданным образом многое прояснил.
Можно было уже, к примеру, не надеяться ни на вьетнамцев, ни на
шестерок из "Посошка" - вообще ни на кого не надеяться, кроме себя; а
сестра должна приехать через несколько дней, которые с каждой минутой
убывают; а их теперь двое, а он против них один.
Все это возникло единым клубком мыслей, причем совершенно
неподвижным: мысли не изменялись, просто с каждой минутой становились все
яснее и беспощадней.
Трое задремывали и просыпались. Стоило кому вздрогнуть и открыть
глаза, как то же самое происходило и с остальными двумя, так что
проснувшийся первым не то что предпринять - решиться ни на что не успевал.
Но мысли только притворялись, что застыли; в них как бы смещалось
ударение: теперь главным было не то, что сестра приедет, а то, что нельзя
больше выносить даже не присутствие - существование этих двух.
Как только это было осознано, мысли сорвались, полетели, тесня,
выталкивая одна другую.
Даже если уехать - с паспортом, без паспорта ли - разве забудешь, что
они есть, что они живут, копируя, издеваясь каждым прожитым ими
мгновением! Уехать, да? А эти три дня - их как, простить?!
Страх нарастал, но вместе с ним росла нестерпимая потребность
уничтожить, развязать, разрубить, одним рывком вернуться к прежней жизни.
Неустойчивое равновесие могло нарушиться ежесекундно. Достаточно было
незначительного толчка, мельчайшего события, чтобы три человека в
замкнутом пространстве комнаты, сойдя с ума, бросились бы с
нечленораздельным воем друг на друга. Или же, напротив, метнулись бы
каждый в свой угол, втираясь от ужаса в стену.
Небо в незадернутом окне стало сероватым, по окнам слезило.
Лежащий на кровати медленно поднялся. Сунул ноги в шлепанц
Закладка в соц.сетях
