Жанр: Драма
Амеба
...! Стало быть, денежку надо ковать не мешкая...
- Во блин! - лениво произнесли у него за спиной. - А что это наш
столик заняли?
Вавочка обмер и сделал вид, что ничего не слышит. Не дай Бог - ему...
Нет, не может быть. Он же выбрал столик за колонной! Самый неудобный
столик во всем "Посошке"!..
Ножку массивного табурета, на котором он сидел, легонько пнули, и
Вавочка внутренне содрогнулся.
- Не понял, - скрипнул он очень похоже под Леню Антомина.
"Раз, и..." Медленно, со скукой обернулся. Сердчишко колотилось и
прыгало. В интимном цветном сумраке глазам его предстали два бугристых от
мышц молодых человека с одинаково торчащими, оббитыми в многочисленных
драках ушами. Шестерки. И явно бесхозные. Где же Леня?!
- Уступи место дяденькам, - ласково посоветовал тот, что чуть пониже.
Вавочка сделал над собой усилие и отвернулся.
- Тупой? - холодно осведомились сзади.
С соседних столиков на них уже оглядывались с интересом. Смотрят, как
двое шестерок будут лепить Вавочку, как пластилин. Сейчас ведь сгонят!
Конец всему: конец репутации, конец карьере... Надо что-то сказать.
- Не понял, - скрипнул Вавочка под Леню Антомина и тут же сообразил с
досадой, что он это уже скрипел.
- Сейчас поймешь, - пообещали сзади.
Собрав остатки мужества, он опять обернулся и изо всех сил скучающе
поглядел в глаза сначала одному, потом другому. Но это уже была агония.
- Посторонись, - непонятно откуда раздалось хрипловато и равнодушно
произнесенное слово.
Шестерок раздвинуло слегка, и между ними возник из прохладного
полумрака Леня Антомин. И Вавочка с восторгом осознал, что оба его скрипа
"не понял", оба его скучающих взгляда и вообще вся его монументальность в
этой стычке выглядели со стороны очень даже впечатляюще. Под кого же это
он сейчас невзначай прокатил в "Посошке"? Неужто под крутого?
- По паре пива для начала, - сказал, усаживаясь, Леня Антомин
выплывшему из сумерек официанту. На остолбеневших у столика шестерок он
внимания так вроде бы и не обратил.
- Не, ну... - нерешительно напомнил о своем существовании тот, что
повыше. - Всегда, блин, за этим столиком сидели...
Говоря, он печально смотрел на лапы и грудную клетку Лени, наводящие
на мысль о ломающихся силомерах, разрываемом листовом железе, и понимал
уже, что никакими обложенными жирком мышцами такого не смутишь.
Леня одарил его невыразительным взглядом через плечо, и пластилиновые
шестерки, для приличия ворча и пожимая плечами, направились к свободному
столику. Леня вопросительно посмотрел на Вавочку. А тот, спокойный,
исполненный достоинства, лишь пренебрежительно шевельнул в ответ бровью.
Так, дескать, ерунда...
"Представьте себе, представьте себе..."
На стол с гулким звуком опустились четыре полные кружки, и мрачное
лицо Лени Антомина смягчилось и просветлело.
Поразительный он все-таки человек! Ленив, небрит, глаза сонные. Но
опасен с виду - сил нет. Все почему-то думают, что Леня бывший десантник:
Афган прошел, пол-Тбилиси изрубил саперной лопаткой... А он и оружия-то в
руках не держал - служил в стройбате. А накачанный такой, потому что
железо в цехе ворочал, пока не уволили.
Случай был: закупил Фонд компьютеры, а везти поездом. Из Москвы. Вот
и гадали, кого из охраны послать, - гробанут ведь по дороге за милую душу!
А Леня только-только на работу устроился. Зашел управляющий в отдел
рекламы, глянул - и аж содрогнулся.
- Вот он! - кричит. - Он с компьютерами поедет!..
И в Леню пальцем тычет.
Ничего, довез...
Директора ему на полном серьезе предлагали начальником охраны идти.
Отказался. Такую рожу состроил: хлебнул, дескать, кровушки, хватит... Они
его после этого еще больше зауважали.
Мурлычет, шепчет музыка, не мешая застольным беседам. По-английски,
зараза, шепчет. Вплетаются в нее негромкие чисто русские слова:
- Проплата...
- Предоплата...
- Черный нал...
И вот уже зашумело, повело плавненько, словно к ушам по раковине
приставили. Равный среди равных сидит Вавочка за столиком в "Посошке",
прихлебывает свежее только что с завода пиво, держит ухо востро,
вслушивается в обрывки разговоров:
- Один к шести? Это вчера было один к шести...
- А не подпишет - я ему задницу на британский флаг порежу...
- Тарелками?..
Не оборачиваясь, Вавочка чувствует, как неподалеку на них снова
начинают посматривать с интересом. Потом за столик без спроса садится
некто с выправкой и в ладной, словно пригнанной джинсе. Светлые глаза
смотрят дерзко и весело.
- Ну что там Санек? - интересуется подсевший.
- Держат пока, - нехотя отвечает Леня.
Краем глаза Вавочка видит изумленные лица шестерок за соседним
столиком. Кто же это такой к ним подсел? Неужели Порох? "Морду, морду
поравнодушней!.." - напоминает себе Вавочка.
- Да, насмешил, - говорит светлоглазый. - И чего его понесло в этот
"Афедрон"!
- Он и меня в долю звал, - небрежно, в тон ему роняет Вавочка.
Следует быстрый оценивающий взгляд. Однако морда у Вавочки -
безупречна. Да, вот так. Хотел Сан Саныч вылепить из него, что понравится,
но, как выяснилось, не на того нарвался...
- А насчет тарелок - правда, что ли?
Леня вздыхает, отхлебывает и, наверное, уже в сотый раз за последние
два дня принимается рассказывать, как пытался оттащить пьяного шефа от
серванта и как его самого, сунув ствол в ребра, довели до машины, но она
уже оказалась переполненной.
- Насмешил, - без улыбки повторяет подсевший (предположительно,
Порох). - Pекламная кампания тоже, значит, накрылась?
- Нет, - говорит Вавочка. - Не накрылась.
Теперь уже не только светлоглазый, но и Леня Антомин пристально
всматриваются в его утомленное значительное лицо. Словно видят впервые.
Огромное, как перед концом света, солнце повисело в слоистой лиловой
дымке - и кануло. На город с восточных окраин покатился пеpвым валом
наводнения прозрачный фиолетовый сумрак.
Вавочка был счастлив. Шел и вспоминал с удовольствием, как круто
обошелся он с шестерками в "Посошке" и как беседовал на равных с самим
Порохом... То ли еще будет, господа, то ли еще будет!
Вздрогнули, затлели сиреневым, налились ярко-белым несомкнутые
стропила света над асфальтами все еще Советского района. Ах, город! Только
вечером понимаешь, насколько он огромен, этот живой фосфоресцирующий
планктон.
В голове Вавочки победно шумело. Завтра он зазовет в гости Леню с
новичком и попробует взять власть в свои руки. А сейчас он придет домой,
сверит номер и позвонит Люське. Незачем хате пустовать.
Ну вот и Александровская (бывшая улица Желябова), вот он, внутренний
дворик - колодец, пробивший пятиэтажку до асфальтового дна, вот и подъезд
с нашатырным запахом кошачьей мочи. Вавочка хлопнул дверью, поднялся на
второй этаж; неторопливо, ощущая себя хозяином недели, квартиры,
положения, провернул ключ в замке, вошел.
Молочная матовая лампочка обозначила перед ним коридорчик с вешалкой
и с тремя дверьми: направо пойдешь - в санузел попадешь, прямо - в кухню,
но туда в другой раз, а сейчас ему налево - в большую, почти квадратную
комнату, которой суждено быть определенное время его владением.
Комната встретила его трепещущим полусветом неисправного дворового
фонаря и слабым ароматом буддистских курительных палочек. Люстру Вавочка
включил не сразу - стоял в полумраке и с наслаждением перебирал все
сегодняшние поединки. Мелкие наскоки типа "Машину помыть?" в счет не идут
- еще с пацанами он не связывался! А в остальном... Всем, кому мог, дал
отпор. Так-то, господа! Вавочка - не пластилин, из Вавочки вы хрен что
слепите!..
Он протянул руку и щелкнул выключателем. М-да... Салфеточки кругом
кружевные, на низенькой тумбочке - толстая розовая свеча в фарфоровом
подсвечнике, тут же душеспасительная книжица малого формата, молитвенный
(или какой там у них?) коврик - и вечные назидания, вечные проповеди: мяса
не ешь, не спекулируй, подумай о душе, переселишься потом в дождевого
червя - лопатой разрежут... На иконке - изумленный Христос. Смотрит на
противоположную стену. А там - веером цветные фотографии: старенький гуру
Шри Чинмой во всех видах. На самой здоровенной - коричневато-розовые пятки
Учителя... Тьфу, дура! Как партию разогнали - так и свихнулась.
Вавочка задернул шторы и, не разуваясь, с наслаждением грохнулся на
аккуратно застеленную кровать. Свесив кроссовки, долго лежал на спине и
мыслил, созерцая потолок. Так звонить Люське или не звонить? Зевнул и
решил: а ну ее к черту! Завтра. Светлое янтарное пиво, приятно горча, так
и ходило перед глазами. Из принципа разобрал постель на кровати, а не на
диване, где каждую ночь провисал до полу за бумажной ширмочкой. Потом
выключил свет - и лег. Сны намечались приятные и, возможно, эротические.
Сновидение пришло странное и недоброе. В черной пустоте перед
Вавочкой висела новенькая чернильная резинка размером с небольшой чемодан
(вероятно, вынырнула из сегодняшнего утра). Потом она принялась медленно
разламываться на равные кирпичики; те, в свою очередь, тоже начали
разламываться; и продлись это в таком темпе хоть минуту, перед удивленным
Вавочкой неминуемо возникло бы розоватое облачко, слабо хранящее
чемоданные очертания. Но казалось, кто-то все время отматывал пленку
назад: распад застыл, не прекращая движения, он бесконечно повторял сам
себя. Резинка разламывалась, разламывалась, и никак не могла разломиться
окончательно. И висела она уже, кстати, не в пустоте - она висела в его
комнате, а он, Вавочка, стоял перед этим безобразным явлением и ждал с
тоской, когда оно кончится.
Потом появились Люська и управляющий Фондом. Вавочка испугался и,
чтобы отвлечь управляющего, о чем-то его спросил. Управляющий что-то
ответил, и Вавочка, не давая опомниться, задал ему еще какой-то вопрос, а
сам тем временем старался оттереть плечом, заслонить, отодвинуть
куда-нибудь...
Но Люська заметила.
- А это еще что за хренотень?
Вавочка принял недоуменный вид. Он, собственно говоря, совершенно
здесь ни при чем. Черт его знает, что это такое. Висит тут, и кто его
поймет, откуда взялось! Он сам в первый раз видит. Пришел, а оно - висит.
Сейчас он это уберет. Вавочка стягивает с кровати плед, набрасывает
его на резинку, как сеть на воздушный шар, и тянет вниз, но резинка
прорывает плед по центру. Дыры в пледе почему-то нет.
- Гляди не рассыпь! - недовольно говорит управляющий. - Это для
маркетинговых исследований.
Вавочка бросается на резинку, обхватывает ее пледом, закутывает,
увлекает вниз, но резинка вывертывается и вновь всплывает. На помощь ему
приходят управляющий Фондом и откуда-то взявшийся Сан Саныч, а Люська
куда-то исчезает. Втроем они придавливают упругую живую тварь матрасом,
уминают и запихивают в какую-то дверцу. Дверца Вавочке не знакома. Не было
у них в комнате такой дверцы. Он задвигает ружейный затвор шпингалета и
оглядывается.
Так он и знал! В дальнем углу, удобно, как в кресле, сидит и смотрит
на них бессмысленными младенческими глазами старенький Учитель Шри Чинмой.
Вот это влипли! Надо как-то выкручиваться... Собственно говоря, ведь
ничего такого, ведь правда? Вот это управляющий, а это Сан Саныч... Но Сан
Саныч вдруг отсмаркивает напрочь усы, изменяется до неузнаваемости (это
уже и не Сан Саныч вовсе, а шестерка из "Посошка") и, изобразив на лице
что-то гаденькое, прячется в Вавочку. Управляющий растерянно улыбается и
тоже прячется в Вавочку. Тот возмущен. Его подставили! Он не намерен
отвечать за них за всех! Какой "Афедрон"? Он не имеет отношения к
"Афедрону"! Вавочка корчится, пытается вытолкнуть из себя этих ловкачей,
чтобы все поняли, что не он один, что еще были, только спрятались, сейчас
он их выпихнет, вот увидите!..
Да нет же никакого Шри Чинмоя, и угла, в котором он сидел, как в
кресле, тоже нет! Пустота, немая вата, серый кошмар бесконечно рвется
вокруг на клочки, а Вавочка все корчится, выталкивает, выпихивает... Есть!
Тело - как сплошная ссадина с присохшим бинтом, и вдруг сорвали бинт,
обожгло мгновенной болью, врезаются в кожу рвущиеся с треском плавки...
Вавочка слетает с кровати, падает на пол, сидит, широко раскрыв глаза
и дрожа всем телом. Кажется, это уже не сон. Под голыми ягодицами гладкие
крашеные доски пола. Стоп! Почему он голый? Вавочка проводит рукой по
бедру, и волосы его, наэлектризованные страхом, шевелятся - он нащупал
обрывок материи. Это порванные плавки. Сон кончился, но не кончился ужас.
Теперь Вавочке начинает мерещиться, что звук от его падения на пол был
каким-то двойным, что некий призвук раздался и по другую сторону кровати.
Возникает жуткое ощущение зеркальности: Вавочке кажется, что вот сейчас
там, по ту сторону, кто-то со страшной, поразительной точностью повторяет
его движения. Вот он точно так же поднимается с пола, отступает к
противоположной стене... Вавочке кажется даже, что он слышит шаги - такое
же шлепанье пары босых подошв. Больше это вынести невозможно, и Вавочку
отшвыривает, и он мягко впечатывается лопатками в стену, и понимает, что
удачно влепился между трюмо и торшером. И здесь напротив, у двери,
раздается грохот чего-то падающего. Вавочка кричит... Нет, он еще не
кричит. Брось, ну не надо, не надо, ну, подумаешь, перевернул кресло, а
тот мягкий удар напротив, возле трюмо, тебе только почудился, сейчас,
подожди, пошарь по стене, возле косяка выключатель, пойми: это сон, это
отзвук сна, сейчас ты включишь свет и поймешь, что все в порядке, что все
в порядке, что все...
Вавочка находит кисточку торшера и рвет ее вниз, он рвет ее вниз и
надеется, надеется, готовит уже облегченный выдох, он уже начинает
облегченный выдох, но выдох срывается, переходит в крик: это страшно, это
невозможно, не надо этого! Напротив, опираясь на перевернутое кресло,
голый человек с искаженным лицом шарит рукой по косяку. Это не зеркало!
Никакой надежды, что это зеркало! Тот, напротив, не просто повторяет его
движения, он повторяет его мысль - включить свет, и Вавочка кричит, с
ужасом понимая, что тот, напротив, тоже кричит, и надо замолчать: стены
толстые, но крик слишком громок, но не кричать нельзя, потому что это
страшно...
ДВА. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
Дыхание кончилось. Противоестественный сдвоенный крик в унисон -
оборвался. Вавочка оползал на коврик у двери, опираясь спиной на косяк, по
которому все еще тянулась его рука - вверх, к так и не нашаренному им
выключателю. Часы равнодушно отщелкивали секунды. Тот, напротив, с
неподвижной, схватившейся, как гипс, гримасой тоже оседал помаленьку на
пол. С лестничной площадки доносились голоса. "Блюм-блям", - сыграл
дверной звонок. В дверь постучали.
- Маш! Это у вас, что ли, так кричат?
- Нет, - произнесли два шепота, - не у нас...
- Снизу, по-моему, - пробасили на площадке.
- Да как же снизу, когда я через стенку услышала! Мы уж спать легли,
а тут такой крик! Такой крик! Будто режут кого... Маша!
- Блюм-блям!
- Так она же вчера уехала, - сказал бас.
- А у нее сейчас брат живет, из армии недавно пришел... Или
дезертировал, не поймешь...
- А крик мужской был? Женский?
- Даже и не разобрала. Но такой крик! Такой крик! Будто режут кого...
- Блюм-блям!
Вавочка умирал: каждый стук в дверь, каждое это "блюм-блям" вызывали
агонию, а тот, напротив, у двери, корчил рожи, словно передразнивая.
На площадке не унимались. Соседка снова и снова описывала крик. Бас
желал все знать в точности. Потом послышался голос старого казака
Гербовникова, ошибочно почуявшего нутром, что опять шалят лица кавказской
национальности. Наконец угомонились. Крик, скорее всего, был на улице, а
брат Маши зарвался на радостях, что сестра уехала, и вряд ли заявится к
утру. Стали расходиться по квартирам.
Вавочка перевел было дух, но вновь полоснуло случившееся: напротив
сидел и смотрел на него безумными глазами голый, почему-то внушающий страх
человек.
Мыслей не было. Мозг болезненно разламывался на серые одинаковые
кирпичики, и сколько это длилось - сказать невозможно, потому что, стоило
Вавочке хоть на долю градуса повернуть голову к часам, как тот, напротив,
тут же повторял его движение.
Нет, так нельзя! Надо проснуться! Все шло нормально: пришли к Вавочке
Сан Саныч с Люськой, они еще поговорили о чем-то... Угораздило же его
заснуть! А ну проснись! Ну! Вот это другое дело.
- Дурак ты, Вавочка, - говорит Люська. - Какого черта ты голый по
бане расхаживаешь!
Вавочке стыдно. Вавочка пытается прикрыться. Прикрыться нечем.
Откуда-то берутся огромные штаны, и Вавочка утопает в них по горло.
- А почему без галстука? - насмешливо спрашивает подтянутый
светлоглазый Порох. - Какой был приказ? В костюме и с галстуком!
Вавочка с надеждой оглядывается на дальний угол. В углу возникает
Леня Антомин в фартуке и с подносом.
- Стой! - кричит Вавочка. - Разобьешь!
Он бросается к Лене, но кружки уже рушатся на кафельный пол и
разлетаются вдребезги. Леня подмигивает и достает из кармана целую.
Вавочка недоумевает: пустая. Леня зачерпывает кружкой из ванны (ванна
наполнена пивом), пьет до дна и протягивает кружку Вавочке. Тот тоже хочет
зачерпнуть, но в ванне уже Люська. Вавочка возмущен. Или он пластилиновый,
что из него все лепить можно?! И он осторожно начинает накренять ванну -
так, чтобы выплеснуть только Люську, а пиво чтобы осталось.
- А это что? - спрашивают сзади.
Вавочка оборачивается. Он и не в ванной вовсе, а у Лени Антомина.
Только вот между шкафом и сломанным в прошлый раз журнальным столиком
была, помнится, дверь. Вообще-то она и сейчас была, но какая-то не такая -
гораздо ниже и несколько пошире, чем наяву. И она отходила - медленно, с
гнусным скрипом, обнаруживая пестренькую, в цветочках, занавеску. Вавочка
хотел броситься, навалиться, захлопнуть, защелкнуть ружейный затвор
шпингалета, но не смог двинуться, словно в вату упакованный. Тогда он
крикнул, чтобы они закрыли. Люська, Порох, Сан Саныч и еще кто-то
(кажется, управляющий) бросились к дверце, но не навалились, не
захлопнули, не защелкнули, а повернули к Вавочке торжествующие физиономии.
- А э-это что? - пропели они игриво-уличающими голосами.
- Нет! Не надо! - закричал Вавочка.
Он понял, что там, за занавеской: в нижнем углу из-под нее торчали
чьи-то голые коричневато-розовые пятки. Вавочка уже знал, чьи, и поэтому
кричал:
- Не надо! Закройте!..
Он рвал руками тяжелую мокрую вату сновидения, он продирался из нее
наверх, в явь, как продираются сквозь водоросли. Сколько там еще над
головой? Метр? Два метра? Четыре? Если он не доберется до поверхности,
если не хватит дыхания, если вдохнет не добравшись - сновидение хлынет в
легкие, в глаза, в уши. Наверх! В явь!
Он вынырнул. Раскрытые глаза его жадно глотнули реального, не
воображаемого, света, дневного света, приглушенного плотными шторами.
Некоторое время он дышал этим светом, упивался им, упивался сознанием, что
вот он лежит на крашеном гладком полу, что это утро, что затекла нога, что
сон кончился, что все поправимо... Потом обратил внимание на тлеющий
торшер. Не вставая с пола, дотянулся до шнурка с кисточкой, выключил.
Боже, как болит голова! Просто разламывается голова. Кого же он вчера
пригласил? Сан Саныча? Нет, что это он! Сан Саныча же увезли! Значит,
Леню... Тут Вавочку прострелило жуткой мыслью: а вдруг что повреждено из
мебели! Мысль эта подбросила его с пола, и Вавочка приглушенно взвыл от
усилившейся головной боли. Гримасничая и стараясь не двигать
разламывающейся головой, добрался до окна и двумя по возможности плавными
движениями, отдавшимися все же в затылке, отдернул шторы.
Тут он обнаружил, что стоит у окна нагишом, вздрогнул и обернулся.
На коврике возле поваленного кресла скорчившись, как зародыш, спал
голый человек. Что Вавочку напугало больше: неизвестно как попавший в
квартиру незнакомец или же перевернутое кресло - сказать трудно. Во всяком
случае, бросился он сначала к креслу и, осмотрев, с облегчением выдохнул.
Цело. И тут только дошло, что кресло-то - ерунда, а вот почему здесь этот?
Откуда взялся? Почему голый? Что здесь происходило наконец?
В больной голове Вавочки взвыло сновидение. Но это было утро,
нормальное утро, знакомая комната, где, кроме перевернутого кресла, ничто
даже и не напоминало о вчерашнем дебоше, тем более что Вавочка уже
вспомнил точно: никакого дебоша вчера не было! Был просто дурацкий сон...
Да, но спящий...
Спящий подергивался и поскуливал по-щенячьи. Крысиная, слепая (глаза
закрыты) мордочка, хлипкая грудь, обильно заросшие ноги... Вавочка с
опаской всмотрелся и вдруг, охнув, попятился, чувствуя, как нарастает,
подпирая горло, давешнее паническое желание - запихнуть, убрать, спрятать
куда-нибудь, избавиться любой ценой...
Да не может же этого быть!
Вавочка решительно шагнул вперед с твердым намерением растолкать
грубейшим образом и спросить, какого черта, но тут подергивания спящего
перешли в корчи, а поскуливания - в откровенный визг.
- Нет! - закричал спящий. - Не надо! Закройте!..
Он дернулся еще раз и открыл невидящие сумасшедшие глаза.
Он вынырнул. Он ошалел от обилия света - не сумеречного, зыбкого
света снов, а настоящего - утреннего, желтого, почти осязаемого света.
Некоторое время он дышал этим светом, упивался им, упивался сознанием, что
вот он лежит на коврике, что это утро, что на бедре - рубчатый оттиск
веревочного плетения, что сон кончился, что все попpавимо...
Боже, как болит голова! Как разламывается голова! Кого же он вчера
пригласил? Неужели Сан Саныча?.. И Вавочку прострелило жуткой мыслью: а
вдруг что повреждено из мебели! Он сделал попытку встать, надавила
головная боль, и вот тут-то Вавочка и увидел в двух шагах от себя чьи-то
голые волосатые ноги. А в следующую секунду, он уяснил, что и сам
абсолютно гол. Что здесь происходило?
Гримасничая и стараясь помедленнее двигать разламывающейся головой -
сел. Всмотрелся. Перед ним бесстыдно стоял нагишом какой-то совершенно
омерзительный тип. Причем дело было даже не в крысиной мордочке и даже не
в том, что мордочка эта так и вихлялась, гримасничая - становясь то
грозной, то испуганной, то вообще пес ее знает какой... Дело было в том,
что...
Вавочка охнул и отшатнулся. Взвыло сновидение, заклубилась
полупрозрачная муть. Его подбросило с пола, поставило на ноги и швырнуло
на незнакомца. Тот отскочил в испуге. Вавочка оглянулся, ища поддержки, и
малость пришел в себя. Это был не сон. Это было утро. За окном - гулкий
двор, и в нем - отзвуки давно пробудившегося города. И тем не менее в двух
шагах перед Вавочкой стоял и смотрел на него во все глаза голый
незнакомец, как две капли воды похожий на самого Вавочку.
- Не понял... - изумленно и отчетливо произнесли во внезапно гулкой и
вроде бы даже переставшей болеть голове. - Не по-нял!..
Вавочка уже разомкнул пересохшие губы, чтобы произнести это вслух,
когда заметил, что тот, напротив, тоже раскрыл рот - причем явно с той же
целью.
Кожа от ненависти плотно облегла лицо.
- З-заткнись! - выпалили оба одновременно.
Мгновенно сделалось до такой степени противно, что и словами не
передашь. Захотелось плюнуть, повернуться и уйти, чтобы не видеть этой
рожи. Тот, что напротив, метнулся вправо и, обойдя шарахнувшегося Вавочку,
скрылся в проеме. В кухню, значит, ушел.
Некоторое время (секунд пять, не больше) Вавочка пребывал в
замешательстве: победа или поражение? С одной стороны, ушел-то он, а не
Вавочка, а если с другой: опять же догадался-то уйти не Вавочка, а он...
Стоп! А вдруг он на кухне чего-нибудь... Присмотреть надо, немедля
присмотреть...
С этим дурацким вертящимся "присмотреть" Вавочка подкрался к дверному
проему - и словно в зеркало заглянул. Надо полагать, тому, что в кухне,
тоже невзначай подумалось: дескать, а вдруг этот, в комнате,
чего-нибудь... Оба плюнули и разлетелись по исходным позициям.
Вавочка сел на пребывающую в беспорядке кровать и начал мыслить.
Соображать начал. Ничего что-то не соображалось - не мозг, а
злокачественная опухоль какая-то.
Наконец пришла не то чтобы мысль - решение пришло: надо одеться.
Пусть он, голый-то, с ним одетым поговорит! Хоть какое-то, а преимущество.
Вавочка еще только утверждался в этом мудром решении, а тот уже возник на
пороге, прошел, насупившись, к платяному шкафу и отворил дверцу.
Вавочку смело с кровати. Во мгновении ока очутился он подле шкафа и с
возгласом: "Крутой, что ли?!" - рванул противника за голое плечо. Тот
обернулся. Разрываемые противоречием между дать по морде и не получить по
морде, ухватили друг друга за руки.
Уразумев, что верхние конечности пользы не принесут, Вавочка ткнул
его коленом в пах, но пинок получился взаимным, и оба в корчах опустились
на пол.
Ч-черт!.. Свернуться в калачик, стерпеть, подождать, пока боль
рассосется... Нет! Надо подняться! Сейчас Вавочка встанет и... Но было
очень больно, так что тот поднялся первым. Вавочка ухватил его за ноги,
получил пинок и смирился. Глядел, обливаясь слезами справедливого гнева и
обиды, как тот, сохраняя зверское выражение морды, облачается в плавки,
затем в тенниску, и наконец в брюки, причем во все Вавочкино! Одевшись,
произнес:
...Закладка в соц.сетях
