Жанр: Драма
Цветущая, как роза
...только в полнолуние. И он ничего не предпримет до полной луны.
Биллико рассказывал об этом Диксону, а теперь мы убедились, что бедняга
Биллико не нес чепухи. А еще, что очень важно, в Диксонвиле есть один дом,
который они пощадили. Хозяин этого дома устал в свое время таскать
кувшинчиками вино из Салема и начал изготовлять свое, по какому-то особому
рецепту он перегонял обычное ячменное зерно в самый божественный напиток,
который мне приходилось когда-либо отведать. Его дом просто заполнен этим
зельем. Я не хочу сказать, что я великий знаток индейских нравов (по этому
вопросу лучше обратиться к Диксону), но думаю, что они не отправятся в
дальнейший путь к побережью, пока не истощат все запасы этого зелья. И
наконец, оставив в стороне всякие теории, мы сюда мчались верхом двадцать
четыре часа, а у них не у всех есть лошади. У вас не меньше недели. Может,
и больше, потому что я верю в эту сказку с луной.
- После завтрака я сразу же пойду к Эли, - сказал я, и тут появился
Ральф.
Я представил вновь пришедшего гостям и вкратце описал события
предыдущей ночи, сообщив цыгану неприятную новость. Он почти по-детски
обрадовался, что на этот раз внимание было отвлечено от его персоны. Но
после еды я кивком вызвал его на улицу.
- Ну вот, - начал он, не дожидаясь моих слов. - Произошло то, чего я
ждал с самого начала. Она оступилась, когда несла мешок муки, я подхватил
ее и поцеловал и так далее. Но эта упертая баба до сих пор не хочет выйти
за меня замуж.
- Должна захотеть, - сухо ответил я. - Я не имею сейчас времени
рассказывать тебе о вчерашнем собрании, мне нужно срочно созвать совет по
поводу индейцев. Но я защищал тебя не на жизнь, а на смерть, и мы уже не
справимся с еще одной неприятностью со стороны твоей семьи. То есть, я
хочу сказать, что я просто стану всеобщим посмешищем. Ральф немедленно
отправляйся назад и скажи ей, что все уже готово к вашей завтрашней
свадьбе. При нависшей над нами опасности мы не можем терять и дня. Во
время собрания по организации обороны я замолвлю за вас словечко перед
мистером Томасом.
- Но я не сильно уверен, что сам хочу жениться на ней, -
запротестовал Ральф, тут же меняя позицию.
- Чушь, - нетерпеливо перебил я. - Чего же ты ходил туда? Что еще
может заставить мужчину работать по воскресеньям? Ты не хочешь признать,
что любишь ее, потому что она не так хороша собой и серьезна, а она не
хочет признать, что любит тебя, потому что видит твои колебания. Женщины,
видишь ли, не столь глупы. Иди-ка и хорошенько попроси ее, как будто ты
действительно очень хочешь этого. И не возвращайся, пока она не
согласится, - прокричал я.
Он покорно развернулся в сторону мельницы, а я отправился к Эли с
мыслью о том, как ловко я могу устраивать дела других, только не свои
собственные.
Эли я застал за любопытным занятием. Две лошади, которые я подарил
ему, уже были впряжены в повозку, которую он нагружал всякой всячиной. Две
свиньи со связанными ногами лежали на задней лавке телеги, пока он
запихивал кур в какую-то клетку (другие птицы при этом презрительно
кудахтали поодаль). Корова, которая кажется, узнала меня, повернула шею,
от которой тянулась веревка, привязывавшая ее к телеге, и с выражением,
очень напоминающим материнскую гордость, глядела на стоящего позади нее
теленка.
- Вам не стоило беспокоиться, - сказал Эли, подняв голову. - Я как
раз собирался к вам, только вот разберусь со всем этим.
Я заморгал от удивления.
- Так ты уже слышал? Откуда?
- Ничего я не слышал, я просто все понял. Не гоже, чтобы я
пользовался вашим добром и получал приплод от ваших животных и при этом
выступал против вас, как вчера на собрании.
- О Боже, Эли, - воскликнул я. - Все это уже в прошлом. Отпусти
несчастную скотину на волю. И пойдем я тебе кое-что расскажу. У нас есть
причины для волнений посерьезнее этих разногласий. Очень плохие новости.
Огромными, но очень осторожными руками Эли освободил свиней и кур. И
я, забравшись на колоду, рассказал ему все, что произошло ночью, и все,
что я узнал от Джофри Монпелье.
- Я послал за остальными членами совета, - заключил я, - и когда они
соберутся, мы должны созвать всех мужчин на укрепление дома собраний. И
при этом чем меньше женщины будут знать об этом, тем лучше.
Эли погладил свою роскошную золотистую бороду.
- Итак началось, - сказал он. - Где собираются остальные?
- В доме собраний.
- Ну так пошли туда!
Выходя со двора, я увидел Линду в окне с детьми на руках. Она
вопросительно смотрела на нас, я помахал ей рукой, и мальчишки по ее
указанию замотали мне в ответ пухлыми ручонками.
- И все же, парень, забери все свое имущество. По-моему, я сравнил
тебя с твоим отцом.
- Я бы сделал то же самое по отношению к тебе, если бы знал твоего
отца.
- А ты что, никогда ничего о нем не слыхал? - спросил Эли, глядя
прямо впереди себя. - Он был из Мерси, мой отец, однажды ночью он напился
до белой горячки и утонул в какой-то луже глубиной всего дюймов в шесть.
Хороший был человек, когда был трезвым. И оставил после себя десять детей,
все сыновья.
- Так вот почему ты такой противник спиртного, - сказал я, давая
простое земное объяснение его религиозной мании.
- Вовсе нет, - нахмурился он. - Человек создан по образу и подобию
Божьему, а пьяный порочит имя Господа. Я думал бы так, даже если бы у меня
совсем не было отца.
Я лично в этом усомнился. Но в это утро мне было не до споров с Эли.
Мистер Томас принес свой новый список правил с деловитым видом
прибивал его у входа в дом собраний. За этим занятием мы его и застали, и
я, вспомнив о причине нашего сбора, нервно рассмеялся, увидев, как он
работает своим крошечным молоточком и как неумело зажаты гвоздики в углах
его пухлого рта.
Совет был настолько встревожен новостями, что сразу же одобрил план
укрепления общего дома, и всю следующую неделю, пока наливалась луна, все
селение как рабы, не покладая рук, обмазывали деревянные стены и крышу
мокрой глиной из реки, набрасывая сверху песок и камушки. Мы выкопали
колодец, обнесли его забором, наполовину деревянным наполовину каменным, и
установили загон, который вмещал значительное количество животных.
И все это время я ощущал холодящий кровь ужас. Я рисовал себе картины
смятения и страха, которые охватили бы нас, если бы пришлось использовать
это строение в целях, для которых мы его готовили. Иногда мне казалось,
что я чувствую томагавк, рассекающий мой череп, как у Джофри Монпелье, и в
эти мгновенья его бодрость духа и хорошее настроение казались мне
совершенно непостижимыми. Разве могут так быстро затягиваться раны и
забываться страх?
Он стал популярен в селении с того самого утра, как с чистой
повязкой, белеющей на лбу, в голубом сюртуке с еще несмытыми пятнами
крови, расхаживал по поселку, отдавая все оставшиеся силы и энергию
работам по укреплению и обороне.
Отчасти эта популярность возникла потому, что он приехал предупредить
нас. В какой-то степени так оно и было, потому что, мчась на бешеной
скорости в надежде, что слухи о новом селении к западу от Форта Аутпоста,
окажутся справедливыми, он в конце концов совершенно случайно наткнулся на
нас. Но в большей степени все объяснялось его неординарной личностью. У
него, как ни у кого другого был дар подстраиваться под каждого, с кем он
имел дело. Под этим я подразумеваю не лесть, вовсе нет, он просто умел
зажигаться от всякого слова, которое интересовало или нравилось его
собеседнику. И еще для всех, как и для меня самого, он обладал особой
притягательностью, свойственной всем чужестранцам. В нем все было
необычно. Его манера говорить, щелчком сбрасывать пылинку с грязного
сюртука, смеяться, откидывать прямые волосы с квадратного лба, даже его
повязка выделяла его.
И еще, что было сразу же замечено в нашем обществе, - вне всякого
сомнения он был джентльменом. И это было главное, что определило его
популярность. Не хвалясь, я смею утверждать, что по рождению своему я был
единственным, кто до его появления мог претендовать на это звание в Зионе.
Но мои претензии сводились на нет, так как я своими руками выполнял
разнообразную работу простых людей - пилил дрова, ковал железо, ухаживал
за лошадьми, работал в поле. Джофри Монпелье просто выкрикивал приказы, и
покорность, с которой им подчинялись, поражала меня. Постепенно я приходил
к выводу, что если хозяин приветлив и благожелателен, если принимает
близко к сердцу благо своих людей - или просто создает такую видимость -
людям нравится подчиняться. Я понял, что Зиону не хватало жесткой руки
хозяина. Натаниэль умер, а я не смог полностью заменить его.
Но еще я понял, что у Джофри Монпелье, кроме властности, было
неотразимое обаянье. Когда его спрашивали с испугом в голосе, были ли
индейцы, разорившие Диксонвиль, похожие на тех, которые мирно разгуливали
по Салему, он отвечал:
- О нет, они намного грязнее. Они никогда не подкрадываются с
подветренной стороны. Воняют, как скунсы.
И это успокоительно действовало на людей. Это было как раз то, в чем
мы нуждались. Если уж опасность настолько реальна, что пришлось
устанавливать посты у Прохода и мельницы, и к западу от хозяйства Эли,
очень важно было, чтобы страх не приобретал размытые очертания
неизвестности.
- В них очень легко целиться благодаря индейской боевой раскраске.
Они предусмотрительно рисуют эту чертову точку ярко-желтой охрой прямо
посредине лба.
Вот он, ободряющий поворот мысли: не что-то пугающее, а нечто, куда
можно целиться. Думаю, что даже Эли простил ему эту "чертову" точку.
Неделя прошла без происшествий. Дом собраний был забит провизией, и
все жители были готовы переселиться туда при первой же угрозе. Глина,
которой мы обмазали стены, уже застыла. Диксон мог сидеть в постели,
опираясь на пушки, и даже по утрам некоторое время проводил в
кресле-качалке, которое мы втащили на второй этаж. Мистер Томас совершал
обходы, предупреждая всех, что отсутствие на собрании грозит засухой, так
как дождь идет всякий понедельник, когда совершается молитва полным
составом прихожан.
Ральф после еще двух решительных попыток сломить сопротивление Ханны,
с победным видом вернулся домой однажды в среду, когда начался наконец
дождь. Мистер Томас, узнав о предстоящей свадьбе, которую он все равно
воспринял как подтверждение своих худших опасений, был тем не менее рад,
что грешник раскаялся, и тучи, сгущавшиеся над головой Ральфа, рассеялись
как по волшебству. Ральф не скрывал радости по поводу женитьбы на Ханне,
и, как мне показалось, она была не настолько уж дурна собой, как он
расписывал.
На следующий день, в четверг, а потом в понедельник мы с тревогой
ожидали полнолуния. Нетерпение Джофри достигло предела.
- Поеду-ка я на разведку по округе, - объявил он. - При полной луне
Беспокойная Луна отправится на подвиги, и мне хочется узнать, осведомлен
ли он о существовании вашего селения. Может, Джудит приготовит мне
чего-нибудь в дорогу?
- Сколько? - спросила Джудит, которая казалось, была единственной, на
кого не действовало очарование Джофри.
- Да так, дня на два, может, три, - небрежно произнес он. - Кстати,
Зилла, где это ты пропадала вчера вечером?
Зилла покраснела до корней своих милых завитушек.
- Марк Пикл - ну, знаешь, они живут там, у Прохода, он пригласил меня
посмотреть на телят. Эдвард ходил со мной, правда ведь, Эдвард?
Мальчик тоже залился краской.
- Полагаю, одного из телят звали Мэри, это он тебе так понравился? -
подшутил Джофри.
Румянец смущения на щеках Эдварда перешел в пунцовую краску ярости.
- А тебе какое дело. Если уж спрашивать, кто где был, то лучше
отвечай за себя.
Джофри пропустил этот выпад мимо ушей.
- Дитя мое, не забывай, что я твой опекун. Ведите себя хорошо и
уделяйте побольше внимания телятам, пока я не вернусь. Мистер Оленшоу, я
оставляю их на ваше попечение.
- Я присмотрю за ними, - пообещал я, не обращая внимания на мрачный
взгляд Эдварда. - Главное, будьте сами осторожны и обязательно
возвращайтесь.
- А что может мне помешать? - спросил он, бросая один из своих
красноречивых взглядов на Джудит, которая только ответила: - Вот ваша еда.
Сначала съешьте пирог, остальное может полежать.
- Вы в каком направлении? - спросил я, стоя подле него, пока он
пристегивал к седлу сумку с едой.
- Да, вверх, потом вниз, как Сатана. Не волнуйтесь так. Я еще приеду
на вашу голову. Хотите что-то передать Мейкерсу и его миссис? Я заеду
попрощаться с ними.
- Нет, - ответил я. - Ничего.
Он вскочил в седло так ловко и непринужденно, как никто другой.
Лэсси, его кобыла, лоснящаяся и игривая после недельной передышки,
вскинула голову и пустилась вскачь, высоко вскидывая стройные ноги и
захватывая удила. Всадник уже снял свою повязку, и его черные как смоль
волосы почти полностью скрывали неровные рубцы, оставшиеся после вышивания
Майка. Они оба - лошадь и седок - смотрелись весьма романтично, и сама их
экспедиция была просто геройством.
Джудит, стоя в дверях кухни, сложила руки на груди и не спускала глаз
с удалявшейся фигуры, пока она полностью не скрылась из вида. И тут мне
пришло в голову... Может его насмешливый тон и ее резкость таили в себе
нечто, что они не хотели пока открывать постороннему глазу? И чем больше я
думал об этом, тем вероятнее мне казалось это предположение. Она была
цыганкой, но во всем, кроме своего положения в обществе (а какое обычно
любви до этого дело?), - была ему подстать. И я вспомнил вопрос Эдварда,
который так и остался без ответа. Да, Джудит действительно отлучалась
вчера вечером, как и Джофри. Я обратил на это внимание, потому что, дежуря
возле Диксона, я спустился за его бульоном, и нашел его в пустой кухне,
прикрытым тарелкой.
И если угроза нападения индейцев минет нас, мы вернемся к нашему
обычному образу жизни, частью которой будут и вот такие романтические
истории.
Незадолго до полудня Линда прибежала на поле, где я работа. Она
казалась очень расстроенной. Наспех поприветствовав меня, она спросила:
- Майк здесь?
- Он где-то во дворе. А что, Линда? Что-то случилось? Надеюсь,
близнецы здоровы? Послушай, я как раз собирался передохнуть. Я провожу
тебя к дому.
- Ничего серьезного не произошло. Я хотела спросить, есть ли у Майка
зеленая мазь от ожогов. У меня закончились мои запасы, а этот негодный
Джеймс вчера вечером опять обжегся. Эли поехал к Проходу после ужина
посмотреть каких-то телят, которые продает Пикл, дети уснули, и я вышла
прогуляться и подышать воздухом. А Джеймс проснулся и принялся за свое
любимое занятие - засовывать палочки в камин. Тысячу раз говорила ему и
шлепала его, но он все за свое. А вчера он обжег ручки и бросил палочку на
коврик - ту шкур, которую ты подарил мне. И вернувшись, я застала целый
костер, я едва успела убрать все до возвращения Эли, я стараюсь, чтобы он
поменьше знал.
Во всем этом объяснении была какая-то поспешная неловкость, не
вяжущаяся с повседневной ситуации.
- Почему? - поинтересовался я. - Ты ведь не виновата.
- Нет, наверное. Даже если бы я и была дома, он все равно мог бы
сделать это. Эли и так считает, что я не достаточно строга с детьми. А
Джеймс вечно такой шалун. Он еще и хитрец. И если Эли увидит ожоги, он
спросит меня, почему я позволила ребенку безобразничать и эта маленькая
обезьянка тут же выдаст меня: "Мама гулять". И я решила, что лучше уж я
раздобуду это лекарство и быстро залечу рану.
Дело было не в самом происшествии, и не в том, что она оставила детей
без присмотра, что случалось очень редко, меня насторожила скороговорка,
которой она все это рассказывала. Но это было не то чтобы подозрение, а
смутная догадка, которая тотчас же забылась, когда Линда добавила:
- Я бегала к Люси Стеглс, проведала ее, хотела спросить ничего ли ей
не нужно. Она уже поправляется, сама кормит малыша.
К этому времени мы уже вошли во двор, Майк был там. Он сразу же пошел
в дом за лекарством.
- Где твои негодники? - спросил я.
- Привязала их как щенят, по-другому никак с ними не справиться. Эли
поехал на мельницу с телегой, и я успею вернуться до его приезда, если
потороплюсь. О, спасибо, Майк. Я очень признательна. До свидания. До
свидания, Филипп.
И она бегом припустила к себе.
Зайдя в дом, я подумал, что Эли повез груз на мельницу, и если он
должен вскоре вернуться, значит, выехал спозаранку. Итак, Джофри
попрощался с Линдой, и она видела, как он уносился вдаль, голубоглазый
герой в синем одеянии на роскошной кобыле. А она, размышлял я, такая
наивная, что узрела рыцарство даже в откровенных притязаниях моего отца, и
различила доброту в суровом пуританстве Эли. Разве могла ускользнуть от ее
внимания романтическая натура этого неотразимого искателя приключений?
Следующие два дня я много времени проводил с Диксоном, который
наконец уже мог медленно спускаться вниз и сидеть у открытого окна,
залитого солнечным светом зала. Он был интересным собеседником, хотя и не
слишком жизнерадостным. Набег индейцев на Диксонвиль уничтожил результаты
всех его трудов. Все погибшие были ему знакомы, он уважал их, многих даже
любил. И он не мог, как другие, более молодые беглецы, стряхнуть горестные
мысли, причиненные этой трагедией.
- Будь я моложе, - однажды признался он, задумчиво глядя вдаль
бесцветными стариковскими глазами. - Я бы верил в будущее. Этого
Беспокойную Луну, как его называют, постигнет та же участь, что и короля
Филиппа и Могучий Гром. НЕИЗБЕЖНО. Время индейских вождей миновало. Час их
пробил. И когда с ним и его воинами будет покончено, земля-то останется, и
озера и все, что делало Диксонвиль Диксонвилем. Но я буду уже слишком
стар, чтобы начать все с начала. А я как раз организовал школу. В селении
не должно было остаться ни одного человека, не умеющего писать и читать. А
для женщин мы устраивали вечера с шитьем и чаем, где они собирались и
развлекались, у мужчин был тоже своего рода клуб, они могли там выкурить
по трубке и спокойно пропустить стаканчик после рабочего дня. И все это
стерто с лица земли горсткой дикарей под предводительством дьявола с
неуемными амбициями, которые ему ни за что не осуществить.
- Но это была их земля, - сказал я только для того, чтобы продолжить
беседу.
- И что они с ней делали? Пахали? Строили цивилизованные селения?
Нет. Вонючие хижины, полные костей, и шкур, и грязи. Их женщины - просто
вьючные животные, дети - кровожадные дикари. Нет, право собственности не
должно стоять на пути прогресса. Земля принадлежит тем, кто может на ней
работать. Мы слишком рано объявили войну короля Филиппа законченной.
Нельзя было оставлять в живых ни одного темнокожего на всей территории
между озерами и океаном. Нельзя воткнуть меч в землю, если ты не уверен,
что сможешь мирно пахать и сеять на ней.
- Думаю, вы правы. Но порой я вспоминаю одного индейца, который был
убит в этом самом дворе. Я видел его. Он был худой и слабый. Его мертвое
лицо был спокойным и мирным. И я тогда испытал жалость к ним ко всем. Они
ведь не ПРИГЛАШАЛИ нас сюда.
- Да, это конечно аргумент. Но в конце концов, мистер Оленшоу, вы
ведь образованный человек и поймете, что я имею в виду, когда говорю о
беспощадности цивилизации. Это сила, которую нельзя игнорировать. И она
имеет свою форму. Только подумайте. Всякое вторжение шло с востока на
запад. Татары шли на запад, и готы, и римляне. И такие движения, как
мусульманство и христианство, шли на запад. Это что-то вроде мирового
плана. И согласно этому предначертанию белый человек движется в этом
направлении через весь американский континент. Будут еще и Беспокойные
Луна и Диксонвили, но им не остановить этого процесса, как Вейк не
преградил в свое время путь викингам. Будут еще такие старики как я, но
боюсь, что от их трудов останутся лишь воспоминания.
И чтобы отвлечься от печальной темы, я сказал:
- Интересно, что удастся обнаружить Джофри.
- Все, что только можно выяснить, он узнает. И при этом выйдет сухим
из воды. Он рожден под счастливой звездой.
- Вы верите в такие вещи? - удивился я.
Старик казался мне очень трезвомыслящим и лишенным всяких
предрассудков.
- Что касается Джофри, то я верю во все. Ему двадцать четыре года, а
о его приключениях можно написать целый роман. Его отец - француз, и сам
Джофри родился во Франции. Уже в семнадцать лет от роду он записался в
армию. Была там какая-то история с женой старшего офицера, и он решил
отправиться в Индию. Корабль его потерпел крушение, но его подобрали в
море, - снова его счастливая звезда, - и вместо Шандернагора, он попал в
британское селение. Мать его была англичанкой, и он питал определенные
чувства к этой нации. Так что он остался там и работал у них на фабрике
какое-то время. В этой связи его направили в Лондон, где он познакомился с
человеком по имени Биллингс; вы, наверняка, слышали о нем от мистера Горе.
Биллингс как раз в это время собирался в Диксонвиль, а Джофри в этот
момент взял под свою опеку детей Камбоди, родственников по материнской
линии, сирот, оставшихся без единой родной души, даже не имевших друзей.
Взять их с собой в индию он не мог, так что решил направиться сюда вместе
с Биллингсом. И он причинил нам немало хлопот, смею вас заверить. Но
справедливости ради не стоит забывать, что эти дети, которые всегда были
при нем, и я сам, которого он подобрал по дороге, были единственными, кому
удалось спастись в этой заварухе. Интересно, останется ли он здесь? Нравы
у вас довольно строги, не так ли?
- Что касается меня, то нет. Но не думаю, что ваша идя клуба была бы
принята здешним обществом.
- О, да я и не имею права воплощать здесь свои идеи. Если я и
останусь у вас, то ограничусь только тем, что буду зарабатывать хлеб
насущный. Я только думаю о Джофри. Мы не были слишком суровы в Диксонвиле,
но и там у него было одно-два столкновения с местными властями.
- По какому поводу?
- Женские прелести, - коротко сформулировал Диксон. - Он просто не
может устоять. Ничего при этом серьезного у него на уме нет. Но не все это
могут понять. Несколько разъяренных отцов и ревнивых мужей преследовали
его с ружьями. В полном смысле этого слова. Тот же Биллингс, который
привез его сюда, прострелил ему ногу, когда он вылезал однажды ночью из
окна спальни Фелисити Биллингс. У него на одной ноге практически нет
голени.
- Он женат?
Впервые за эти две недели Диксон рассмеялся.
- По крайней мере, я этого не знаю, но почти уверен, что нет. От пули
он еще может увернуться, но сварливая жена дома быстро усмирила бы его
пыл.
Ну и жизнь! Совсем не такая, как у меня. Бешеная скачка по сравнению
с моей хромающей трезвой трусцой. А в нем даже легкая хромота казалась
романтической, особенно когда стала известна ее причина.
Как никогда раньше, мне захотелось узнать, была ли Линда или Джудит
предметом его интереса на этот раз. И хотя не было реальных оснований
полагать, что это одна из них, я все равно не мог отделаться от этой
мысли. Почему Эдвард задал свой вопрос? Почему Джофри просто не ответил:
"Ты маленький наглец. Я делал то-то и то-то."? И Линда сама сказала, что
уходила из дому, а сам я имел доказательство отсутствия Джудит.
Я пытался откинуть в сторону все эти сомнения, убеждая себя, что я не
разъяренный отец и не ревнивый муж. Но идея эта не покидала меня, и после
ужина, оставшись в кухне наедине с Джудит, я подвел разговор к тому
моменту, когда вполне естественно прозвучал вопрос:
- Джудит, - начал я, полностью сосредоточившись на перьях, которые
точил. - Ты, я думаю, вчера навещала Люси Стеглс?
- Нет, а что?
- Просто хотел узнать, как она. Кажется, Майк не ходил к ней на этой
неделе.
- Миссис Мейкерс же говорила вас сегодня утром. Она была там вчера.
- Так ты видела ее?
- Да, - отрезала девушка, но я при этом испытал такое облегчение, что
даже ее тон не имел никакого значения. И словно чтобы сгладить свою
грубость, она тут же добавила:
- Я ходила к Битонам. Ральф привез мне отрез муслина из Салема, и
Кристина шьет мне платье.
Теперь я нашел в себе силы поднять глаза. Если Линда была у Люси, а
Джудит у Кристины, то никто из них не мог проводить время с Джофри
Монпелье.
Итак, я поднял голову и сказал:
- Скоро уже можно будет надеть платье из муслина. Какого оно цвета?
- Белое в красную крапинку, и к нему вишневые ленты.
- Совет не одобрит, но я уверен, что тебе в нем будет очень хорошо.
Лицо девушки засветилось такой радостью, что я едва ли не раскаялся в
вырвавшихся у меня словах.
Следующий день был воскресенье, и мы все отправились в дом собраний,
перестроенный нами в ненадежную крепость. Вся задняя часть помещения была
завалена запасами провизии, мешками муки, мясом, копченой ветчиной,
глиняными кувшинами с медом и соленой говядиной. Эта картина служила
постоянным напоминанием об опасности, которую еще нельзя было считать
миновавшей, и тягостное впечатление усиливалось молитвами мистера Томаса,
который заунывно тянул что-то о ночном кровопролитии, о сверкающей в свете
солнца вражеской стреле. А я старался вспоминать все хорошо известные мне
псалмы, которые
...Закладка в соц.сетях
