Жанр: Драма
Цветущая, как роза
...озвал: "Магитабель! Магитабель!" Никакого ответа, только Джудит
откликнулась из кухни:
- Вы звали меня?
- Она исчезла, - сообщил я.
Мы тщательно обыскали весь дом, но безрезультатно, тогда, засветив
фонари, мы вышли во двор, освещая все вокруг и выкрикивая имя девушки. Мы
направились к дому мельника, и, совершая это ночное путешествие, стучали в
каждую дверь с вопросом: "Вы не видали Магитабель Пикл?". Никто ничего не
знал. И как только рассвело, Ральф и Майк, вернувшись к реке, обнаружили
возле мельницы тело несчастной утопленницы.
Они принесли ее в наш дом, обмякшую, с водорослями в спутанных
волосах, с лицом, измазанным зеленоватой жижей. Джудит обмыла тело и
нарядила покойницу, пожертвовав для этого одно из своих чистых летних
платьев.
Я сообщил печальную новость Пиклам, и мистеру Томасу, и Эли тоже, но
ответа не последовало. На второй день, я послал за главой совета с
вопросом: "Как насчет похорон?".
Он дал мне понять, что, по его мнению, даже речи о похоронах и быть
не может. "Самоубийство - это смертный грех", - сказал он.
Итак, мы с Энди сами смастерили гроб, и, уложив в него тело, я
поглядел на голову погибшей девушки, покоившуюся на подушке из стружек и
опилок. Я начал понимать, что нашел Саймон в этой девушке. Притягивала ее
бледность, хрупкость и беззащитность, особенно это стало очевидно теперь,
когда смерть стерла красные пятна с заплаканного лица, оставив только
выражение покоя в рамке мокрых волос, которые Джудит тщательно убрала.
Мы сделали могилу в тени деревьев на моей стороне реки, и я произнес
все, что мог припомнить из похоронной молитвы, прежде чем предать тело
земле. Мы подровняли надгробный холмик, после чего, отвернувшись, я
сказал:
- Никогда ноги моей не будет на собрании, пока мистер Томас занимает
свой пост.
Майк водрузил на голову свою истрепанную шляпу и произнес в ответ:
- И за это уже можно сказать спасибо.
Мы собрались было уходить, как с другого конца лужайки донесся шорох,
и, повернувшись, я увидел Линду, запыхавшуюся от бега. В руках она держала
крошечный букетик цветов шиповника, лаванды и два прибитых морозом бутона
розы.
Когда я оглянулся, то Майка и остальных уже не было рядом, они
скрылись за деревьями, и мы с Линдой остались вдвоем. Она сделала шаг
вперед и положила скорбное подношение на могилу. Когда она склонилась, я
заметил, как две слезы упали и сразу же растворились в свежей влажной
почве.
Пахло свежевскопанной земле, и теперь запах этот смешался с ароматом
шиповника - сочетание, которое мне не забыть до конца своих дней. Линда
медленно достала платочек и промокнула глаза.
- Если Эли узнает, что ты пришла и принесла цветы... - начал я
срывающимся голосом.
- ЕСЛИ он узнает, - повторила она с металлом в голосе, который вдруг
прозвучал настолько незнакомым, как голос чужого человека. - Не
обязательно ему обо всем знать. И благодаря тебе - это мои собственные
цветы. - Она посмотрела на могилу снова и печально сказала: - Жаль, что я
не знала ее близко, так, чтобы она могла поделиться со мной. Я бы могла
остановить ее.
- Если бы только она рассказала все нам, - ответил я, не сводя глаз с
линии черных волос, обрамлявших белоснежное лицо, - мы сами могли бы
остановить ее.
- Конечно, Филипп, ты бы смог, ты такой великодушный. Но другие не
стали бы этого делать. Они бы только подтолкнули ее. Но я не это имела в
виду. Я могла бы не допустить самой причины. Можно не иметь ребенка, если
не хочешь. О, конечно, у меня близнецы, и я очень люблю их сейчас, но
сначала я просто в ужас пришла. Но это случилось в море, где ничего не
растет. А больше у меня нет детей, правда ведь? И не будет. И это не Эли
виноват. Он хотел бы целую дюжину, как у Якова или кого-то там еще. Иногда
он недоумевает, в чем дело. Я вижу. Но есть у меня кое-какой секрет, или,
по крайней мере, был до сих пор. Ведь с тобой так легко разговаривать, что
это просто опасно. Ты единственный в Зионе, у кого есть сердце. У
остальных вместо сердца камень с выбитыми на нем десятью заповедями.
- Да больше, чем с десятью, там ведь ничего не сказать о том, что на
месте нового поселения нельзя курить, пить и пропускать службу. И все же я
полагаю, что эти люди довольно искренни в своих убеждениях. И могу
признать, что они действительно составляют духовное единство, они честные,
преданные и трудолюбивые, что уже немало. Единственный, кого я
по-настоящему не принимаю, это...
- Эли? - попробовала подсказать Линда, перебив меня.
- О нет, я не согласен с ним, кажется, по любому вопросу, который
только можно себе представить, но у меня нет неприязни к нему. Это
скользкий мистер Томас. Он был очень груб со мной в воскресенье, и не
скоро я смогу это забыть и простить.
- Видишь ли, он выступил против Эли в деле с Кезией, и я думала, я
искренне надеялась, что Эли поссорится с ним после этого. Но он просто
сказал: "Томас делал, как счел справедливым", и на следующий же день они
уже были в хороших отношениях.
- Это потому, что Эли доверяет ему, думает, что он богопослушный. Он
никогда не заподозрит мистера Томаса в каком-нибудь злом умысле и
преднамеренно ошибочном суждении. Если бы это был я...
- В действительности, он так же терпим и к тебе, Филипп. И ты,
наверное, знаешь это. Он пришел домой в это воскресенье и сказал, что ты
просто очень заблуждаешься, но ты искреннен и что твои ошибочные идеи -
результат порочного воспитания.
- Спасибо, Линда, за эту утешительную новость. Теперь я буду спать
спокойно по ночам! Такого рода терпимость чертовски благодетельна, не так
ли?
Ее лицо снова напряглось, как в тот вечер, когда я пытался открыть ей
глаза на своего отца. Странно было наблюдать это лицо, которое изменилось,
стало старше, и все же сохранило те же черты.
- Нет, Филипп. Благодетельность - это не для него. Он узколоб и
фанатично религиозен, это мне уже сейчас стало понятно. Он непоколебим и
неумолим по отношению ко многим вещам. Но ему недоступна злоба и гордыня.
А может, и да? Не знаю. Думаю, что я не совсем объективна к нему. Видишь
ли, в те жуткие времена, когда я осознала, что все твои слова о твоем отце
- правда, Эли казался мне тогда - понимаю, насколько глупо это звучит, -
казался мне чем-то вроде Бога. Вся моя жизнь, с тех пор как мне
исполнилось двенадцать лет, протекала рядом с безумным стариком, с одной
стороны, и толпой негодяев, с другой. В нашем доме толпились мужчины,
которым мы были должны, обязаны деньгами. Твой отец показался мне совсем
другим, таким добрым по отношению к нам. Теперь я думаю, что он оказался
хуже всех. После этого всего, Эли, который так серьезно решил жениться на
мне, только потому, что он увидел меня в порванной ночной рубашке, - он
просто предстал передо мной как человек из совсем другого мира. Это было
как очищение, Филипп, будто с меня смыли грязь. Ты понимаешь?
- Очищение иссопом? Всегда считал, что это довольно неприятная
процедура! Особенно если она обрекает тебя на всю твою жизнь, страшно
чистую, на общество того же самого иссопа.
Она повертела в руках прядь волос и посмотрела на меня, немного
озадаченно. Затем сказала:
- Ты имеешь в виду Эли. Знаешь, он строг, но справедлив, он не
приходит домой в плохом настроении, чтобы не произошло. А в таком месте,
как это, нужны именно такие люди, правда ведь? Он большой и сильный, он не
боится ничего. Конечно, я не достаточно хороша для него. Я обманываю его,
он говорит, что я порчу детей, и в конце концов мыслю по-мирскому.
- И слава Богу за это. Нам нужно почаще встречаться и развивать наше
мирское мышление.
- Я навещу тебя при следующем же визите Кезии к нам. Она не простила
Эли и приходит только, когда его нет дома, но она обожает малышей,
особенно шалуна Джеймса, и хотя она ненавидит меня, это не может удержать
ее на расстоянии от них. Теперь она обязательно захочет прийти. Прощай,
Филипп.
Улыбнувшись, она чопорно натянула накидку на плечи, в несколько шагов
преодолела расстояние от могильного холмика до края лужайки, и я узнал ее
летящее движение грациозной ласточки. Легкая поступь вернулась, потому что
рядом не было Эли.
Когда она скрылась из виду, я присел на пень, закурил трубку и начал
обдумывать все, что она сказала. Было совершенно очевидно, что они с Эли
не пара, не единомышленники, но она дала мне понять, что все еще находится
во власти его сильной индивидуальности. И что было еще более очевидным - и
более печальным - это ее полное неведение относительно моих чувств к ней.
Этот прямой взгляд, откровенность разговора не оставляли в этом ни
малейших сомнений. Почему, задавался я вопросом, она никогда не
догадывалась ни о чем, не слышала в моих нарочито небрежных словах пылких
признаний, никогда не видела, как пульсирует кровь в моих жилах, какой
жаждой проникнуты мои взгляды? Впрочем, слава Богу, что не догадывалась.
Так было легче. Одно только неосторожное слова, неуместный жест - и вся
наша дружба, которая была единственным звеном, связывающим нас, все это
ушло бы навеки. Я еще немного поразмышлял над невозможностью дружбы между
мужчиной и женщиной. Вот, Джудит, например, никогда уже не будет моим
другом. Она может умело и ловко заправлять у меня на кухне. Может вспылить
и сказать мне что-нибудь резкое, пронзить меня презрительным взглядом или
словом, но эта отчужденность, раздражение и насмешка не разделяли нас так,
как фраза: "С тобой так легко разговаривать, что это просто опасно".
Я ощутил, как погружаюсь в глубокое уныние. Это были не просто
сумерки души, которые трудно определить словами, а состояние тела, когда
замедляется пульс, сосет под ложечкой, холодеют конечности. Я выругался
про себя, встряхнул трубку и встал. Но прежде чем уйти с печального места,
я бросил прощальный взгляд на цветок, лежащий на могиле Магитабель, и
вспомнил руки Линды, потрескавшиеся и загрубевшие от холода, покрытые
сеточкой морщин, в которые прочно въелась земля. И память больно пронзила
меня, еще раз неоспоримо подтверждая, что в мире, никакие разочарования,
никакие слова о силе и энергии Эли, не могли поколебать и изменить меня. Я
любил ее.
Самой поспешной раскачивающейся походкой, на которую я только был
способен, я направился обратно к своему дому. Там я застал Джудит Свистун,
старательно рассыпавшую все наши запасы соли по контуру огромного креста,
нацарапанному на полу опустевшей комнаты, откуда недавно было вынесено
тело несчастной девушки. Я не сводил глаз с уже рассыпанного по полу
белого вещества, краем глаза в то же время наблюдая, как Джудит опускала
руку в каменную посудину, извлекая оттуда очередную горсть и разбрасывая
ее по рисунку. Соль была драгоценным продуктом, который бережно хранился и
очень экономно расходовался, поэтому я не сразу поверил собственным
глазам.
- Это что еще за новая идея? - поинтересовался я, в конце концов
убедившись, что это действительно соль, которая уже начала подвергаться
уничтожительному действию влажного пола.
Джудит выпрямилась и откинула со лба прядь черных волос, падавших ей
в глаза.
- Вы же не хотите, чтобы ее призрак бродил здесь, правда? - резко
бросила она.
- И ты думаешь, это поможет?
- Я уверена.
- Что за чушь! - воскликнул я. - Прекрати портить соль, слышишь? У
нас ее и так не слишком много. С чего бы ей беспокоить нас, если бы она
даже и могла. Мы сделали для бедняжки все, что было в наших силах.
Не обращая ни малейшего внимания на мое возмущение, Джудит положила
последнюю горсть на перекладину креста и прикрыла посудину крышкой.
- Не знаю никаких "с чего бы, почему бы", - отрезала она тоном, не
терпящим возражения. - Я только знаю, что она наложила на себя руки. И
знаю, что мы здесь останемся надолго, и если сделаем все серьезно, то
спокойно пройдем наш путь.
По какой-то непонятной мне причине ее последние слова прозвучали в
моем сознании, как предвесник судьбы. Наверное, дело было в незатейливости
и простоте, или же это "пройдем свой путь" было употреблено так
нжеожиданно в ее устах. "Мы пройдем наш путь". Это прозвучало как
провозглашение необратимого закона.
Я забыл о расточительности и о той невозмутимости, с которой девушка
продолжала разбрасывать соль после моего сттрогого запрета. Взгляд мой
упал на открытое окно, где брезжил зимний закат. И передо мной, как
огромная карта, раскрылся весь мир, прикрытый необйятным навесом неба. И
на этой земле, под этим сводом, подобно муравьям, копошились люди. От них
отделилась небольшая группка, которая отважно пересекла океан и преодолела
тяжкий, полный опасностей путь, достигнув своей цели. Среди этих существ
выделились трое - муравей Эли, муравей Линда и муравей Филипп. И я
подумал, что это просто чудо: на всей колоссальной земле, из всех живущих
на ней, из всех веков и времен именно эти три мельчайших атома столкнулись
в пространстве, познакомились друг с другом, разговаривали и даже касались
друг друга.
Было ли это запланировано? Задумано? Предопределено? Если да, то кем?
Каким-то далеким существом, которое, наверное, устав от своего всесилия и
вездесущности, ничему уже не удивляясь, ничем уже не интересуясь, точно
зная, когда настанет прилив, когда сменит его отлив. Из какого желудя
неизбежно произрастет могучий дуб, существо это просто попыталось
приукрасить бесцельность своей вечности постановкой вот такого кукольного
спектакля. Наверное, эта скоротечная, полная забот жизнь, которую мы,
куклы, считаем важной, исполненной великого смысла, есть не более чем
мимолетное развлечение богов.
Затем мысль моя сделала очередной скачок, и я перенесся обратно в
этот мир - к этому небу, к этим людям, с их надеждами, трудами,
устремлениями, бедами и чувствами, несущими их вниз по склону вечности,
делая их не более весомыми или значительными чем листья, дождем опадающие
с деревьев и растворяющиеся в вечной земле.
Тогда какое значение имеет моя любовь к Линде или ее брак с Эли?
Ничто, ничто в мире не имеет никакого значения.
- Хозяин, что вы там увидели?
- Ничего, - ответил я. - Совсем ничего. И, с усилием вернув себя к
действительности, я твердым тоном произнес: - Что я могу там увидеть,
глупое ты созданье? Тело Магитабель покоится под деревом у реки, а призрак
ее, то есть душа, вернулась назад к Богу, создавшему ее, - добавил я,
повторяя слова, впервые сказанные столько веков назад. - Прикрой окно и
уходи отсюда.
Но пропасть, в которую я невольно заглянул, не была ни богом, ни
духом. Это была лишь чахлая, уязвимая плоть, данная нам, чтобы в жней мы
прошли наш путь.
Спускаясь вниз под тревожным взглядом испуганной Джудит, не
спускавшей с меня глаз, я думал, что мы бессознательно цепляемся за идею
бога, потому что без мысли, без веры в идею, предначертание, план, в
направляющую десницу господа, ведущую нас, управляющую нами, все кажется
ужасающим и бессмысленным. Но преодолевая последнюю ступеньку, я пришел к
выводу, что это вовсе не обязательно должен быть тот суровый Иегова,
которого проповедует Эли. И до него ведь были боги, и будут еще и после
него, и каждый человек создает себе свое божество.
- Теперь по одной солонке на стол, и то не полной, - распорядился я
через плечо.
- Да, хозяин, - отозвалась Джудит, на этот раз без всякой насмешки в
голосе.
Время года сменилось, пришла весна, сопровождающаяся напряженными
полевыми работами, и несущая внутреннее беспокойство и неудовлетворенность
желаний. Были мгновения, когда любовь охватывала тебя при виде дерева,
усыпанного набухшими почками будущих плодов, когда она звучала в самом
пении птиц.
В начале января Ханна Райт родила ребенка, бедного, так и не
узнавшего своего отца Хэрри Якова, который в ту трагическую ночь стал не
только сиротой, но и утратил уже в утробе убитой горем матери свой
зародышевый разум, и которому суждено было расти наводящим на всех
благоговейный страх, но совершенно безвредным деревенским блаженным. Как
только Ханна стала на ноги, она объявила о своем намерении вернуться на
мельницу и продолжать дело своего погибшего мужа. Двойная трагедия этого
жилища, уже не таила в себе ничего более ужасного чем пережитое для этой
женщины, вечно угрюмой и преждевременно состарившейся.
- В этой бабенке хорошее нутро, несмотря на наружность, - с
восхищением отметил как-то Ральф.
Вскоре, когда вечера стали не такими темными, он, поспешно проглотив
свой ужин, находил себе какое-то срочное дело и поспешно убегал из дому. И
однажды он смущенно признался, что все это время помогает Ханне на
мельнице. Это ведь не женский труд.
Мы все понимающе заулыбались, и начали следить за развитием событий.
Пришел февраль. Вечернее небо светилось зеленоватым оттенком, стаи диких
гусей с громким шелестом крыльев потянулись на север. Черномордые овечки
принесли свой второй выводок длинноногих пушистых ягнят. И это было не
единственное пополнение. Люси Стеглс и Мэри Картер тоже родили. И то ли
весна, то ли что-то еще повлияло на ранее отвергнутого Джудит Джейка
Крейна, подвигнув его жениться на Эдит Ломакс, которая буквально на глазах
в один день из тихой вялой бледнолицей девицы расцвела в розовощекую и
жизнерадостную молодую жену.
Все это время я держал свою клятву и не переступал порога дома
собраний. И все мои домочадцы, с радостью пользуясь этим оправданием,
следовали моему примеру. Ральф рано утром по воскресеньям направлялся на
мельницу, чтобы присмотреть за Хэрри Яковом, пока Ханна была на собрании.
Его уход за ребенком заключался в том, что он усаживал малыша на мешки, а
сам принимался за работу. По вечерам он приходил домой, пыльный и
уставший, но весело напевая. Одним таким вечером Майк как бы между прочим
поинтересовался у него, когда он собирается жениться на Ханне.
- А я вовсе не собираюсь на ней жениться, - последовал довольно
резкий ответ.
- И она знает об этом?
- Не знаю, но один раз она сказала, что ее сердце зарыто в могиле
Хэрри, так я и не пытался его откопать.
- Из-за тебя о ней пойдут сплетни, - предупредил Майк.
Он произнес это так серьезно, что, зная его осведомленность в делах и
мнениях Зиона, которую он приобрел, посещая благодаря своей профессии чаще
нас всех разные дома, я тут же задал вопрос:
- Ты хочешь сказать, что уже начали болтать?
- Да нет. По крайней мере, я ничего не слышал, - небрежно ответил он.
Но как только Ральф удалился, позевывая и потягиваясь, в свою
комнату, Майк сказал:
- Я ведь соврал только что. Вы заметили, что вот уже месяц нет дождя.
Вам, наверное, неприятно будет узнать, что порок вкрался в наше святое
общество. И есть дом, в котором не отмечают Шабаш каждую неделю. И есть
неженатый молодой человек, имени которого не стоит упоминать, который
проводит слишком много времени с женщиной, не так давно потерявшей мужа. И
еще есть несколько безымянных, которые увлекаются курением трубки и
утешаются иногда стаканчиком вина. Все это нужно искоренить. И в этих
целях член совета мистер Оленшоу и я сам получили строгое указание завтра
явиться на собрание.
- Кто тебе все это сказал?
- Достопочтенный мистер Томас остановил меня сегодня вечером у самого
дома миссис Стеглс. Ей все нездоровится, да и малыш еще не крещен. Вот
мистер Томас и направлялся к ним, чтобы навести там порядок, но я
предупредил его, что если о чем-то расстроит мою больную, то будет иметь
дело со мной. Ему это пришлось по душе, как вы думаете? Конечно нет. Но я
готов биться об заклад, что он проскользнул в дом, как только я вышел
оттуда. Не понимаю я этих Стеглсов.
На следующий вечер мы с Майком тщательно вымылись после напряженного
рабочего дня. Дождя, действительно, не было уже несколько недель, и почва
в полях покрылась слоем пыли, зеленые початки кукурузы поникли, дав
простор сорнякам, с которым мы так упорно боролись. Пыль попадала на
волосы, проникала в глаза, в нос, сбивалась комьями в пропитанной потом
обуви.
Приятная усталость после работы, хорошая баня, свежая одежда и
плотный ужин, который подала Джудит к нашему приходу, привели меня в
миролюбивое расположение духа. Сумерки приятно затягивались, когда мы
направились в дом собраний - тот самый барак, где раньше спали женщины, и
который в настоящее время был обставлен грубыми скамьями и неуклюжим
деревянным столом со множеством свечей на нем.
Я был в том настроении, когда с легкостью принимал мысль о том, что
они вольны в дальнейшем править селением по своему усмотрению. Я не
намеревался больше посещать собрания, буду продолжать курить трубку и
изредка разделять с Майком его возлияния. Что касается Ральфа, то он либо
подчинится их цензуре и будет держаться подальше от мельницы, либо
жениться на Ханне, либо же просто не будет обращать внимания на всю эту
болтовню. Случай с Магитабель показал, что эти люди неумолимы и глухи ко
всяким доводам разума; и, может быть, если бы я не вмешался, девушка
отсидела бы в колодках, очистилась от греха и осталась в живых.
Мистер Томас занял свое место у центральной скамьи, опустился на
колени и начал громко молиться. Он вызвал к просветлению души и разума
нашего, к благословению трудов праведных, к доброте и справедливости тех,
в чьих руках находится наше благоденствие. Затем, устроив свои телеса на
слишком узком для него сиденьи скамьи, он открыл собрание.
- Минуло семнадцать месяцев с тех пор, как это благословенное место
открылось нашим благодарным очам. Мы все, как Марта, были заняты
хлопотами, но настал час и нам, как Марии, обратить наши взоры на...
Его однотонный голос скользил по заранее заученным фразам, и хотя я
не вслушивался в каждое слово, смысл его речи был не понятен. Зион нужно
приструнить, очистить, отвести от него зло. Именно так он и говорил.
Сквозь все это многословие ясно просматривались несколько основных
мыслей. Каждый находившийся в добром здравии житель Зиона обязан посещать
собрания каждое воскресенье. Вводились штрафы за сквернословие,
потребление крепких напитков, курение табака, отсутствие на собрании.
Каждый хозяин дома в соответствии со своими возможностями должен был
совершать подношения мистеру Томасу из своего урожая и приплода, так как
мистер Томас сам считал, что его божественный долг не позволяет ему в
полной мере отдаваться ведению хозяйства. Распущенность такого рода, как
причина происшедшего недавно в деревне скандала, должна быть пресечена. И
мистер Томас продолжал считать, что сооружение колодок будет
способствовать предотвращению грехопадений и устрашению молодых людей.
Это были главные идеи. Заключил он:
- И да объединимся мы в делах этих, и станем непоборимы, и да будет
место сие благословенно, как второй Эдем, где Господь узрит плоды творенья
своего и возрадуется, дабы это есть хорошо.
Воцарилось почтительное молчание. Затем Майк заерзал на своей скамье,
и я понял, что все взгляды обращены ко мне. Я ведь один нес
ответственность за все злодеяния и грехи и должен был отчитаться за это
сейчас.
- По поводу собраний, - наконец отважился начать я, не выдерживая
больше эти испытующих взглядов и напряженной тишины. - Я перестал посещать
их.
- Мы заметили.
- И вы не можете не знать, почему, не так ли? Потому что я пришел к
выводу, что большинство людей, присутствующих здесь бессердечны, жестоки
упрямы там, где требуется проявление простого человеческого участия. В тот
день, мистер Томас, когда я вынужден был хоронить Магитабель Пикл в
неосвященной земле, без всякого вашего участия, я поклялся, что никогда не
переступлю порога собрания, которое вы ведете, и только очень веская
причина может заставить меня изменить мое решение.
И забыв, что подо мной не обычный домашний устойчивый стул, а
треногая скамья, я хотел было откинуться на спинку с видом небрежного
безразличия, но скамья пошатнулась, и мне, чтобы не упасть, пришлось
ухватиться за плечо Майка. Они подождали, пока я восстановлю равновесие, и
Крейн с неожиданной для него рассудительностью начал:
- Вы не можете не понимать, мистер Оленшоу, что каждое общество
руководствуется какими-то законами. В печальном случае с заблудшей дочерью
моего друга Пикла, мы действовали соответственно собственным убеждениям. И
хотя вы посчитали возможным самым плачевным образом повлиять на ход дела,
закон все равно прав, когда стоит на пути греха.
- А кто объявляет поступок грехом? Группа людей, собравшихся вместе,
принимает законы. Если вы сегодня настоите на своем, то каждый любитель
вина или курения станет грешником. Всякий, кто откажется отдавать часть
заработанного трудом и потом мистеру Томасу, тоже будет объявлен
грешником. Я люблю курить трубку, изредка пью крепкие напитки. Майк любит
выпить и иногда может закурить. И кроме того, не могу взять в толк, почему
мистер Томас не может сам на себя работать. И при всех этих поступках и
убеждениях, хотя в настоящий момент я не являюсь грешником, с завтрашнего
дня я буду объявлен таковым.
- Вы что-то не ту лошадку оседлали, - ответил на мою речь мистер
Томас. - Все перечисленное нами неугодно Богу. В обществе распущенности
люди не внемлют Господу и продолжают гневить его. А мы у себя должн
...Закладка в соц.сетях
