Жанр: Драма
Пространство готлиба
...ент. - Очень
дорогой работы, редкого таланта мастер делал! - соврал он и, подыгрывая себе,
поинтересовался: долго ли продлится ремонт?
- Да дня два продлится, - ответил Фридрих. - А может, и все три. Как готово будет, сам
принесу.
- Ну-ну, - ответствовал Геза, почувствовав, как от предыдущих переживаний немного
ослабели все его члены, как размякли ляжки и холодные ягодицы, и, дабы взять себя в
руки и взбодриться, он запредставлял себе, как вернется в билетную будку к Гретхен и
помнет ее худосочные телеса, начиная с откляченного зада и кончая впалым передом. -
Ну-ну, - повторил он мечтательно. - Так до пятницы, значит...
Последующие два дня Фридрих не выбирался из мастерской. Он укрепил
поврежденную гитару в столярные тиски, предварительно обвязав их губы пуховыми
подушками, дабы не царапали лакировку, снял металлические струны и осторожно, с
помощью острейшей стамески, срезал верхнюю деку. Затем зачистил шкуркой
музыкальную фанеру, продвигаясь по конфигурации трещины, отполировал специальной
щеточкой края и, совместив дерево в месте поломки, отправился в кухню варить клей.
Откуда он знал, как это делать, - одному Богу известно. Какое-то могучее влечение
руководило им! Как будто губы самого Всевышнего нашептывали ему на ухо рецепты, но
Фридрих добавлял в обычный столярный клей какие-то травы, найденные им по запаху
тут же, на сеновале, плавил пчелиный воск, кроша в него куриный помет, а затем все
смешивал, доводя до кипения на медленном огне, и пробовал с помощью маленькой
ложечки на вкус...
Когда подошел к концу второй день, когда сваренный лак остыл до температуры
осеннего дня, Фридрих смазал янтарной жидкостью края, а также трещину верхней деки
и, уложив ее на прежнее место, стал поджидать, пока отремонтированная гитара
просохнет.
К концу третьего дня мальчик в сопровождении своего отца появился в Морковине и
протянул ошеломленному венгру починенный инструмент.
- Только вот струны я не умею натягивать, - пожаловался он.
- Так это ничего! Это я сам! - затараторил Геза, бросая на Фридриха испуганные
взгляды и натягивая на костяные колки извивающиеся струны. - Что ж я, помочь не могу!..
Совсем без рук, что ли!
Через некоторое время, когда все было отлажено по строгим музыкальным законам,
когда установилась тишина, лысый венгр откашлялся, зачем-то посмотрел в небо, вдарил
затем отчаянно по струнам и превратился в музыканта-виртуоза.
Фридрих восторженно слушал испанские переливы, роняя слезы на черную землю, а
Геза, закатив в экстазе глаза, улыбался во весь рот, выделывая тонкими пальцами
немыслимые пассажи и отправляя чистейшие созвучия жаркого танго напрямик к своему
венгерскому Богу.
Когда он напоследок хлопнул по струнам, прижимая их в окончание, худая Гретхен
захлопала восторженно в ладоши, а отец Фридриха, застеснявшись, хмыкнул в кулак.
- Этот мальчик - гений! - прошептал Геза. - Он обладает великим талантом! Моя гитара
никогда не звучала так, даже когда ее новенькую, двадцать лет назад, вложили в мои
руки! Это поистине чудо! Сейчас мы стали свидетелями рождения великого мастера!
Геза встал во весь рост, поднял над головой гитару и закричал громогласное "ура".
- Ура-а-а! - подхватили остальные.
Таким образом, дорогой Евгений, и произошел из моего отца гитарных дел мастер.
К двадцати пяти годам Фридрих произвел на свет тридцать шесть чудесных
инструментов, и два из них даже приобрел наследный принц Иордании, известный в мире
гитарист. У меня сохранилось письмо Его Королевского Высочества, в котором тот подетски
восторженно хвалит отца и Бога за то, что они совместно потрудились, создав
столь великолепные инструменты.
Благодаря своей трудной работе отец сумел скопить несколько денег, перевезти семью
в Петербург и выдать четырех сестер замуж, дав за ними приличное приданое. Сам
Фридрих женился намного позже, когда ему было почти тридцать. Его женой и моей
матерью стала великолепная красавица Кэтрин, герцогиня Мравская, к которой сватались
первые мужчины Европы, а она, ко всеобщему разочарованию, пожертвовала свое сердце
простому, хоть и гениальному, гитарных дел мастеру. Через девять месяцев после
скромной свадьбы Кэтрин скончалась при родах, оставив в воспоминание отцу лишь
новорожденную меня, которая обещала через полтора десятка лет своею красотою
возродить облик безвременно ушедшей жены.
Как-то, в один из летних дней, когда мне уже исполнилось семнадцать и я закончила
первый курс медицинского института, в наш дом постучался огромного роста незнакомец
с черной как смоль шевелюрой, с мускулистыми руками робота и попросил моего отца
сконструировать ему гитару.
- Кто вы такой? - поинтересовался отец.
- Я - музыкант, - ответил незнакомец, косясь своими черными глазами на меня.
- Как ваше имя?
- Бутиеро Аполлосис.
- Редкое для наших мест имя. Откуда вы родом?
- Я - грек. Но мать моя испанка.
- Что вы делаете в Петербурге?
- Учусь в консерватории.
- Понятно, - кивнул головой отец. - А вы знаете, что мои инструменты чрезвычайно
дороги?
- Мой отец - апельсиновый король Греции, Димас Аполлосис, - с гордостью произнес
гость, блеснув с пальца бриллиантовым перстнем, и опять с любопытством посмотрел на
меня. - Я его единственный наследник!
- Понятно.
Отец на несколько минут вышел и вернулся в гостиную, неся в руках гитару,
исполненную в манере испанских мастеров - со слегка удлиненным грифом.
- Покажите, что умеете! - предложил он, протягивая инструмент Бутиеро.
- Что, прямо сейчас?
- Вы стесняетесь? Вам должны были рассказывать, что я конструирую инструменты
только для виртуозов. Причем меня мало интересует чистая техника. Нужна душа!
Виртуозность в сочетании с чувством. Это редкость.
- Я вовсе не стесняюсь!
Бутиеро взял из рук отца гитару, на несколько секунд закрыл глаза, настраиваясь, а
потом заиграл что-то очень нежное и бережное, так что сладкая волна накатила на мое
сердце и я ласково посмотрела на грека.
У него были очень сильные пальцы с крупными костяшками, поросшими черными
волосами, и я была крайне удивлена, как такие сильные, вовсе не музыкальные руки,
созданные скорее для борьбы, управляются с деликатным инструментом отца, заставляя
нейлоновые струны плакать и страдать.
В игре Аполлосиса было все - и солнечная Греция с лазурным морем, в синеве
которого плывут оранжевые апельсины, и полуденное спокойствие испанской сиесты с ее
жарким любовным шепотом; бесчисленное множество оттенков страсти, неги и
спокойствия - в общем, все то, что отличает истинный талант от механического виртуоза.
Когда Бутиеро закончил играть, я увидела, как по щекам отца текут слезы. Я и сама
была
растрогана, а оттого смотрела на Бутиеро, широко раскрыв глаза, в которых совсем не
трудно было прочитать зарождающееся чувство. И Аполлосис его разглядел.
- Я построю вам гитару! - пообещал отец.
Они договорились о сроках и вознаграждении, и грек ушел, подарив мне на прощание
апельсиновую улыбку.
Нетрудно догадаться, что я влюбилась в Бутиеро. В свою очередь, он так же страстно
ответил на мое чувство.
Мы стали встречаться, используя для свиданий каждую свободную минуту. Но наши
отношения были на редкость невинны, какими не бывают уже в сегодняшние
раскрепощенные времена. Ни одним движением, ни одним словом Бутиеро не пугал моей
девичьей души, не торопил главного события, а терпеливо ждал, пока все произойдет
естественно, когда Бог даст на это свое согласие.
Мы на целые дни уезжали за город, благо стояло превосходное лето с бурным
цветением, с птичьими песнями, с парным молоком прямо из-под коровы, с купаниями в
быстрых речках и взаимными шептаниями на ухо всяких нежных словечек.
В середине июля Бутиеро предложил мне стать его женой. Мы лежали на крыше
нашего десятиэтажного дома, загорали, пили квас, разглядывая в небесах пролетающие
самолеты, а потом мой возлюбленный грек, щекоча мои губы своими, тихо сказал:
- Я хочу, чтобы ты стала моей женой! Я хочу, чтобы ты родила мне дочь и чтобы она
была похожа на тебя!
- А если она будет похожа на тебя? - спросила я.
- Это будет трагедия, - ответил Бутиеро. - Ее никто не возьмет замуж.
- Тогда я рожу мальчика. Он вырастет до шести с половиной футов и будет такой же
сильный, как ты.
- Я люблю тебя! - произнес Бутиеро так страстно и нежно, как был на это способен
грек, половина крови которого была замешена на жарком испанском вине.
- Я тебя тоже люблю! - ответила я и поняла, что именно сейчас произойдет то, чего так
боятся или так ждут невинные девушки.
Он целовал мои плечи и грудь и все время повторял:
- Какая ты белая!.. Мой Бог, какая белая кожа!..
Он расстегивал пуговки на моей юбке, тыкаясь носом в живот и жадно втягивая
ноздрями воздух.
- Какая ты сладкая! - шептал Бутиеро и, слегка пугая меня, негромко рычал. - Какая
ты...
Он не закончил фразы, так как ласки подошли к самому ответственному моменту. Мой
белый живот открылся солнцу, и на него властно и нежно легла огромная рука,
поглаживая и одновременно скользя к бедрам. Бутиеро навалился на меня, и волосы его
груди щекотали мою грудь.
- Не бойся! - шептал грек, хотя я и не думала бояться. - Не бойся!..
Он целовал мою шею, слегка покусывая кожу, надавливая своими бедрами на мои.
- Не бойся...
Инстинктивно я пыталась сжимать колени, но под тяжестью тела Бутиеро ноги
разошлись, и тут я испугалась. Что-то вспыхнуло у меня в глазах, чем-то обожгло в
животе, и я закричала...
Таким образом Бутиеро стал моим первым мужчиной, и все шло к тому, чтобы я вышла
за него замуж. Отец с упоением трудился над новой гитарой, впрочем не оставаясь при
этом слепым. Он отлично видел, что между мною и греком происходят недвусмысленные
отношения, и боялся того мгновения, когда выросшая дочь покинет дом отца, следуя за
мужем по неизвестным дорогам жизни.
- Ты поедешь в Грецию? - спрашивал меня отец.
- Поеду, если он захочет.
- А как же я? И как твой институт?
- У тебя куча племянников и сестры. Они не оставят тебя одного. И даст Бог, я рожу
тебе внука. Тебе будет кому передать свое мастерство. И потом, в Греции тоже есть
медицинский институт!
В такие минуты отец смотрел на меня пристально и, должно быть, вспоминал мою
мать, красавицу Кэтрин, так рано ушедшую и оставившую его без женского тепла.
Вероятно, отец подсознательно боялся, что меня может постигнуть судьба матери, а
потому призывал не торопиться обзаводиться детьми, а просто пожить в свое
удовольствие. Но как бывает, мы рассчитываем на одно, а происходит совершенно другое.
Уже через месяц после того памятного июльского дня я поняла, что беременна и что
непременно рожу своему возлюбленному мальчика, в жилах которого будут течь четыре
европейские крови - немецкая от отца и меня, английская от герцогини Мравской, моей
матери, а греческая и испанская от Бутиеро.
К концу августа отец доделал гитару и вручил ее своему будущему зятю. Инструмент
оказался одним из лучших произведений Фридриха, и Бутиеро каждый вечер садился
возле моего намечающегося живота и наигрывал на гитаре сентиментальные и печальные
мелодии, объясняя, что теперь играет не только для меня, но и для нашего будущего
ребенка, дабы тот родился уже понимающим и любящим музыку.
А восемнадцатого сентября по радио объявили о начале Метрической войны. Японцы
высадили на Сахалине свой десант и постреляли в утренние часы тысячи ни о чем не
подозревающих русских.
Самое страшное заключалось в том, что маньчжуры находились в союзническом
договоре с Грецией, и по условиям его страна лазурного моря на второй день должна была
вступить в войну.
- Сограждане! - обратился к своему народу Президент в тот же вечер. - Сегодня России
объявлена война! Части японской регулярной армии высадились на Сахалине и под
прикрытием боевой авиации продвигаются в глубь острова. По условиям японогреческого
договора завтра в войну вступит Греция, и Россия вынуждена будет воевать на
два фронта. Я призываю свой народ сохранять спокойствие, бдительность, а также быть
верными "Русской системе измерений"! Уже завтра министр обороны выступит с
телевизионным обращением и разъяснит условия частичной мобилизации. Я уверен, что
мы способны защитить рубежи нашей Родины, обходясь лишь регулярными частями, но
хорошо обученные солдаты и офицеры запаса должны быть готовы прийти на помощь
регулярной армии.
Дорогие сограждане! В эти тяжелые для всех нас дни призываю вас сохранять
мужество и верность "Русской системе измерений"!
Вечером восемнадцатого сентября из Афин позвонил Димас Аполлосис, апельсиновый
король и отец Бутиеро, и приказал сыну немедля возвращаться на родину.
- Я не могу этого сделать! - возражал Бутиеро. - У меня здесь беременная жена!
- Она тебе вовсе не жена! - кричал в трубку апельсиновый король. - И вообще, тебя
посадят в тюрьму в России как врага!
К сожалению, Димас Аполлосис был прав. Наши власти дали всем японцам и грекам
сорок восемь часов на то, чтобы выехать из России, и предупредили, что все оставшиеся
после обусловленного срока могут рассматриваться как лица, сотрудничающие с врагом.
За день до окончания ультиматума мы с Бутиеро сидели на крыше нашего дома, тесно
прижавшись друг к другу, как будто нам было холодно, а вовсе не стоял теплый осенний
вечер.
- Они посадят тебя! - говорила я и целовала своего грека в подбородок. - Уезжай!
- Если я уеду, то они будут говорить, что ты родила ребенка от врага! Я не смогу тебе
помочь! - отвечал Бутиеро. - Наш ребенок будет здесь отверженным! Поедем со мною!
- В Греции будет то же самое, - возразила я. - И потом, тебя призовут в армию и ты
будешь стрелять в моих соотечественников!
- Я не смогу этого делать!
- Тогда тебя самого расстреляют за дезертирство!
- Что же делать? - спросил Бутиеро растерянно.
- Не знаю, - ответила я.
Мы сидели на крыше дома и смотрели на уходящее за высотные дома солнце. Его
огромный огненно-красный диск казался мне столь печальным, столь символичной была
его огненность, что я вдруг почувствовала всю обреченность, всю чудовищность нашей
ситуации. Казалось, и Бутиеро думал о том же. Он еще крепче обнял меня, затем что-то
хотел спросить, но прервался уже на вдохе, и я увидела в его глазах безмерную тоску,
какой еще никогда не замечала в человеческих глазах.
- Ты меня любишь? - спросил Бутиеро очень тихо.
- Ага, - кивнула я.
- Закрой глаза, - попросил он.
Дело в том, что я очень его любила и очень доверяла. Но вместе с тем я до конца не
знала, что таит в себе темперамент гитариста Бутиеро Аполлосиса, грека и испанца, сына
Димаса Аполлосиса. В конце концов, мы были знакомы всего два с половиной месяца... Я
закрыла глаза, как он просил, и вжалась в его огромное плечо. Плечо вибрировало, как
будто Бутиеро напряг мышцы, чтобы я ощутила его силу, чтобы могла спрятаться за нее и
ничего не бояться.
Так мы просидели некоторое время, ощущая своими душами тот великолепный
объединяющий порыв, который иногда охватывает очень близких людей. Слезы катились
из моих закрытых глаз, а Бутиеро все гладил меня по голове своей большой ладонью, и на
миг мне показалось, что он тоже плачет, поддавшись трагичности нашей ситуации.
- Не открывай глаза, - прошептал он.
- Я не смотрю, - подтвердила я, ловя губами горькие капли своих слез, а оттого жалость
еще более охватывала все мое существо, и я чуть было не разрыдалась окончательно.
Бутиеро поднял меня на руки и, прижимая к своей груди, сделал шаг с крыши.
- Прощай! - услышала я или мне только показалось...
Я открыла глаза только тогда, когда почувствовала, что мы летим. Почему-то я совсем
не испугалась. По-прежнему находясь в объятиях Бутиеро, я смотрела на
приближающуюся землю. Казалось, что она приближается странно медленно, словно
растянулось время. Я видела стоящих внизу людей, которые задрали к небу головы и с
ужасом смотрели на наш полет; увидела регулировщика движения, остановившего
автомобильный поток и дающего возможность пожилому инвалиду перейти дорогу.
Зачем мы летим? - вертелось у меня в мозгу. - Ведь мы разобьемся!..
Я попыталась оттолкнуться от Бутиеро, упершись ему в живот руками, но он так
крепко меня обнимал, будто прирос ко мне. Вероятно, это меня и спасло от неминуемой
смерти.
Прежде чем потерять сознание, я услышала звук от нашего падения. Более страшного
звука я не слышала в жизни. Такой шлепок получается только от падения живого тела с
большой высоты, когда кости разрывают ткани, когда плоть прессуется в биомассу.
Никогда ничего похожего не бывает с предметами...
Потом я провалилась во что-то черное и очень бесконечное и оттуда услышала:
- Сегодня в городе уже третий такой случай! Обнимаются и сигают с крыши!
Другой голос подтвердил:
- В полуденных новостях сообщали! Я сам видел по телевизору репортаж!
- Вероятно, что-то в природе происходит! - сказал третий.
- Война! - констатировала женщина.
Когда, оповестив о трагедии все окрестности, завывая сиреной, "скорая помощь"
остановилась поперек улицы, я открыла глаза и увидела перед собой форменные
полицейские ботинки - начищенные до блеска, с туго затянутыми шнурками. Затем мою
голову небрежно прикрыла белая простыня, оставляя часть лица открытой, и я поняла, что
меня окончательно принимают за мертвую. Кому придет в голову мысль, что можно
спастись, спрыгнув с десятого этажа. А я совсем не хотела быть мертвой и, разглядывая
форменные ботинки, попыталась закричать. Но в горле у меня что-то заклокотало,
забулькало и резануло в груди кинжальной болью. Ощутив во рту привкус крови, я
испугалась, что мне вовремя не окажут помощь и я сейчас умру.
Мне совсем не хотелось умирать, а потому я собралась с силами, вытянула шею и что
есть мочи укусила за полицейский ботинок.
- Ой! - вскрикнул полицейский.
Инстинктивно дернув ногой, он чуть было не выбил мне зубы, но затем, что-то
сообразив, сдернул простыню и заглянул мне в лицо.
- Ой! - повторил полицейский, и я поняла, что он ненамного старше меня. Может быть,
ему лет двадцать. - Кажется, она жива!
И тут все бросились ко мне, засуетились. Тут же надели кислородную маску,
пришпилили к руке капельницу и только после этого переложили мое тело на носилки.
- Вы слышите меня? - спросил врач, наклонившись ухом к самым моим губам.
Я его слышала, но отвечать не могла, да и не хотела.
- Она в шоке, - пояснил кому-то врач и втянул шприцем какую-то жидкость из ампулы.
- Надо же, как повезло! - отозвался чей-то голос. - Это он своим телом смягчил
падение! Она прямо на него упала, а потому осталась живой! Глядите, как парня
распластало! Не голова, а просто лепешка!
Под завывание сирены "скорая" помчалась в больницу. Врач то и дело нащупывал на
моем запястье пульс и, глядя на медсестру, объяснял ей:
- Вы не обращайте внимания, Таточка, что глаза у нее открыты. Она без сознания.
Вероятно, у нее сломан позвоночник.
- А она выживет? - с участием спросила медсестра. - Такая молодая!..
- Думаю, что выживет, - успокоил врач. - Только ходить, наверное, не сможет.
- Я бы покончила с собой, если бы со мною такое произошло! Всю жизнь просидеть в
инвалидной коляске!.. - Девушка что-то представила себе и, уверившись окончательно,
решительно сказала:
- Полпачки титломазолина, и все! Уж лучше в печь крематория, только не стать
инвалидом!
Удивительно, но я не чувствовала боли. Я лежала на носилках и как-то отстраненно
думала о том, что в моей жизни произошло нечто ужасное! Мой мозг равнодушно
переваривал информацию о том, что у меня сломан позвоночник, что Бутиеро Аполлосис,
мой возлюбленный, гитарист-виртуоз с руками борца, превратился в лепешку и теперь его
уже не касаются проблемы интернациональных браков в условиях войны.
- У вас есть титломазолин? - спросила я шепотом и потеряла сознание.
Уже в больнице на следующий день я узнала, что у меня случился выкидыш и что мой
ребенок не вырастет врагом. Жизнь Бутиеро Аполлосиса и его семени осталась в
прошлом, растворившись сладким сиропом в горьких воспоминаниях.
Когда Димас Аполлосис узнал о смерти сына, он в патриотическом порыве выписал
чек на пять миллионов долларов и передал его лично министру обороны Греции, дабы тот
умело распорядился этими деньгами для борьбы с русскими.
- Они будут все измерять на метры и взвешивать на килограммы! - пообещал в своей
речи апельсиновый король. - Если для этого понадобится еще пять миллионов, то вы
знаете, у кого их попросить!
Узнав о происшедшем со мною несчастии, Фридрих Веллер, гитарных дел мастер,
внезапно ослабел сердцем, вскинул к небу гениальные руки и отправился в небеса к своей
прекрасной Кэтрин.
Таким образом, дорогой Евгений, со мною произошло несчастие, о котором я вам
обещала рассказать. С тех пор минуло достаточно лет, и я не тоскую более об утерянном
счастье.
Единственной памятью об отце и Бутиеро Аполлосисе осталась висящая на стене
гитара, которую я изредка снимаю и прижимаюсь к холодным струнам щекой. Я совсем
не умею играть, но иногда мне кажется, что гитара сама способна рождать печальные
испанские песни, коснись я ее нейлона пальцами.
Итак, Евгений, перед этим лирическим отступлением я рассказывала вам о том, что
посреди ночи меня напугал своими странными звуками найденный накануне футляр.
Также я уже вам поведала, что столкнула его с крыльца в кусты крыжовника, но подумала,
что если в нем заключается какой-нибудь музыкальный инструмент, то он непременно
погибнет под дождем.
Уже светало и перестал дождь, когда я решила отправиться на улицу за футляром и
вернуть его в дом, впрочем не внося в комнату, а просто оставить в коридоре до утра.
Завтра разберусь, что с ним делать, - решила я и, раздраженная бессонной ночью с ее
шумными сюрпризами, вновь переползла с кровати на коляску, натянула на голое тело
халат и выехала на крыльцо.
Ящик валялся там же, куда я его сбросила. Скатившись по специальному пандусу в сад,
я подобрала его; он к этому времени действительно пропитался влагой, и казалось, что
бархатная обивка уже сгнила и разъезжается под пальцами.
- Анна Фридриховна? - услышала я из-за калитки удивленный голос. - Это вы?
От неожиданности я выронила ящик и обернулась на голос.
- Не пугайтесь! - успокоил голос. - Это Владимир Викторович, брат Сонипочтальонши.
Иду на рыбалку и гляжу - вы тут, в саду!..
Он смотрел на меня из-за забора, и я чувствовала, как его глаза буравят меня,
выглядывая мою грудь из плохо запахнутого халата.
- Сейчас карасик хорошо клюет! - добавил Владимир Викторович. - А мне тут Соня
рассказала о вашей находке. Я, конечно, не думаю, что это мина, но, знаете, японцы на
все были способны. Так что если нужна моя помощь в саперном деле или вообще чтонибудь
по хозяйству, например, - он нашел в себе силы перевести взгляд с моей груди на
крышу дома, - обращайтесь по-свойски!
- Спасибо, Владимир Викторович, - ответила я. - Непременно воспользуюсь вашим
предложением!
- А что вы так рано в саду делаете? - спросил Сонин брат. - Еще пяти нет.
- Крыжовник собираю.
- А-а, - кивнул головой Владимир Викторович и собрался уже идти своей дорогой, как
вдруг спохватился:
- А какой же сейчас крыжовник?!. Осень уже!
- У меня хладостойкий крыжовник, - пояснила я. - Из Новосибирской области саженцы
выписывала!
Окончательно удовлетворившись ответом, Владимир Викторович пошел по дорожке к
пруду, и еще с минуту я слушала, как позвякивают его рыболовные снасти, стукаясь
грузилами об эмалированное ведро.
Вероятно, сегодня уже не заснуть, - подумала я, осторожно промокая пропитанный
водой футляр махровым полотенцем. - Днем все будет валиться из рук!.. А футляр-то,
однако, изрядно попортился под дождем! - Я достала фен и включила его на полную
мощность. - Вон как бархат скукожился!..
И тут футляр открылся. Совершенно беззвучно! На миг мне показалось, что в нем чтото
завибрировало, тыркнулось живым в стенку, затем крышка чуть приподнялась, словно
из-под нее выглядывали, а потом и вовсе распахнулась. Руки мои отнялись, футляр
опрокинулся с колен на пол, вываливая на паркет своё содержимое.
Признаться, Евгений, я отчаянно взвизгнула, и, будь с моими ногами все в порядке, я
бы сиганула, не раздумывая, в форточку и бежала бы без оглядки, куда взгляд
простирается, так мне было страшно. А здесь оставалось лишь прилипать попкой от ужаса
к кожаному сиденью коляски и быть бессильным свидетелем своего страха.
Ах, Евгений! Вы никогда не задумывались о природе страха? О его истинной
сущности?.. Ведь что такое страх?.. На мой взгляд, это что-то привносимое в человека со
стороны. Ведь это не мозг рождает в желудке испуг, потому что зачастую наши мозги не
успевают среагировать на событие, испугавшее нас, а адреналин в желудке уже плещется,
укачивая рыбку страха... Я думаю, что страх - это некая субстанция, живущая параллельно
с нами, и, когда создается благоприятная ситуация, наш организм впускает на некоторое
время эту субстанцию, как бы оплодотворяясь ею. Страхи рождают самые серьезные
мыслительные процессы!
Но я вновь отвлеклась!
Итак, все содержимое вывалилось на пол. Им оказались три продолговатых предмета,
затянутых в материю, похожую на одежный брезент и перехваченную с одного конца
шнуровкой.
Эти предметы были бы похожи на батоны колбасы, если бы не чехлы.
Наверное, части саксофона, - решила я, но, когда совместила их в своем воображении в
три длины, у меня получился музыкальный инструмент размером более двух аршин. Таких
саксофонов не бывает!
Чего уж легче - взять подкатиться к этим колбасам да проверить их содержимое,
развязав на чехлах шнуровку. Но что-то останавливало меня, заставляя потеть и отирать о
полы халата ладони.
Я взяла со стола пульт дистанционного управления, включила телевизор и, щелкая
программами, искоса поглядывала на содержимое футляра. Батоны без движения лежали
на полу, и я прибавила в телевизоре громкости. Большинство программ еще не начали
работу, транслируя лишь циферблат часов с указанием точного времени.
Пять часов шестнадцать минут.
В половине шестого наступит время "Ч", и я посмотрю, что там в чехлах, решилась я,
переключая телеви
...Закладка в соц.сетях
