Жанр: Драма
Осени не будет никогда
...ить животную оболочку.
Вместе с этой оболочкой умру и я, подумала Лиля... Моя душа... У животных нет
души...
А что я теряю?.. От чего отказываюсь?.. Это отвратительное лицо, на которое без
тошноты не может взглянуть самый неудачно сделанный мужчина?.. Мне не жаль такого
лица... Одиночество, которое лишает жизнь смысла. Нетронутое лоно, так и не
понадобившееся ни единой детской душе, чтобы появиться из него на свет. Эх,
Коровкин... Это тоже самое, что расстаться с порожней бутылкой, у которой треснуло
горлышко... Самую омерзительную работу, к которой она привыкла и даже стала получать
удовольствие?.. Все это крыса Мятникова потерять не боялась!..
Лиля посмотрела на открытую форточку и уже знала, что делать.
Она медленно спустилась по покрывалу обратно на пол, прошла через всю комнату и
поползла, словно профессиональный скалолаз, по тюлю, к открытой форточке, из
которой так и пахло весной...
Крыса несколько секунд побалансировала на фрамуге, подышала коротко, затем мощно
оттолкнулась лапами и полетела, словно птица, обдуваемая свежими ветрами...
Родители Лили Мятниковой существовали совсем обыкновенными людьми. Отец был
токарем шестого разряда, а мать, Софья Андреевна, рано располневшая от диабета,
служила образцовой домохозяйкой, в обязанности которой входило кормить мужа и
единственную дочку, а также блюсти чистоту в доме, что она и делала справно, тем более,
что дом, в котором проживала семья Мятниковых, был блатной, начиненный всякой
интеллигенцией и отчасти партработниками. Надо было равняться если не богатством,
так прилежной опрятностью.
Родительнице это удавалось легко, пока мужа не увезли в Институт мозга, где Василь
Василич и пропал, растворившись в науке. Но эти события более позднего времени.
Василь Василичу досталась квартира в блатном доме не за выдающиеся заслуги перед
Родиной в области труда, хотя он был токарем приличным, а за совершенно другое
событие, вошедшее в анналы мировой медицины. Справедливости ради надо отметить,
что муж Софьи Андреевны и часа не жил в доме на Остоженке.
Как-то в воскресение, когда Мятниковы проживали еще на Преображенке, Василь
Василич позволил себе с друзьями выпить лишку, отчего в понедельник слегка
потрясывались руки, впрочем, как у всякого россиянина, спешащего к родному станку или
к баранке троллейбуса.
Василь Василич перебирал редко, так как был мужчиной ответственным, да и
снабженным отменным здоровьем. Вот и дочка Лиля, слава Богу, в него уродилась, а не в
мать, ногастая и плечистая, ее из-за этих масштабов взяли в бассейн заниматься
плаванием...
Василь Василич, включил станок, натянул защитные очки и подвел резец к заготовке.
Что-то щелкнуло в станке, токарь моргнул и не обнаружил этого самого резца в станине.
Василь Василич тотчас отключил механизм, испугавшись, что забыл закрепить резец и,
что он вылетел из станины. Вообразив себе эту картину, токарь похолодел всем нутром,
так как трехсотграммовая железяка могла запросто убить человека.
Василь Василич прислушался к работе в цеху, но не расслышал каких-нибудь странных
звуков.
Пронесло, подумал он с облегчением. Не зашиб никого...
Немного успокоившись, токарь Мятников пошел по цеху искать свой резец. Он
остановился возле соседа со странным отчеством Гобеленович и поинтересовался:
- Не видел ли ты моего резца часом, Гобеленович?
- Нет, - не отрываясь от работы, сообщил обладатель редкого отчества. - Не видел...
Когда все-таки Гобеленович на секунду оторвал взгляд от обрабатываемой детали и
посмотрел на Василича, то чуть было не уронил руку во вращающееся нутро станка.
- А ты, Егорыч?! - прокричал Василич, стараясь быть громче визжащей стружки. -
Егорыч, здесь мой резец не пролетал?!!
- Не-а, - проорал в ответ Егорыч, поднял глаза на товарища, и чуть было не опупел. А
сзади строил рожи Гобеленович, который вырубил станок и шел следом за Василием
Василичем.
Незадачливый токарь побрел по цеху дальше, спрашивая Митричей, Вованычей, Серег
и Пашек о пропавшей штуковине, но всюду получал отрицательный ответ.
Вскоре все станки были отключены, и за Василием Василичем, шаг в шаг, шел весь
рабочий класс токарно-слесарного цеха. Тишина стояла гробовая, какой не бывает даже
ночами в морге.
Василь Василич, обеспокоенный тишиной, обернулся к товарищам по бизнесу и
поинтересовался:
- Не случилось ли чего, друзья?
Он видел выражение лиц работяг - словно они наблюдали в цирке за полетом карлика
из-под купола в бочку с горящим огнем.
Случилось, опять похолодел кишками Василь Василич.
- Зашиб, что ли, кого? - спросил обескровленными от страха губами.
А в ответ ему вновь состоялась тишина.
Здесь сбежал по своей лесенке начальник цеха, армянин Кеосаян, обеспокоенный
прекращенной работой и столпившимися рабочими.
"Забастовка! - паниковал начальник. - В СССР забастовка рабочих! Из партии выгонят,
взамен выдадут путевку в морозильную камеру "ЗИЛа". Вся семья - в морозильную
камеру!" Когда Кеосаян внедрился в живую массу потных тел и увидел, что произошло на
самом деле, то просто тихо вскрикнул, а Гобеленович заткнув ему рот грязной ладонью с
запахом машинного масла, не дал свалиться в обморок чувствительному армянину.
Пятьдесят мужиков стояли посреди цеха и пялились на Василь Василича, изо лба
которого торчал пропавший резец. Он так глубоко вошел в голову рабочего, что снаружи
осталось сантиметра три. Весь остальной металл прижился в сером веществе
незадачливого токаря.
- Это что, - отважился сказать плюгавый мужичонка. - Во время войны чего только не
было. Снаряд человеку в голову попадал, и ничего! Лет двадцать прожил мужик со
снарядом в башке!
- Ты ж не воевал! - вступил в диалог Егорыч, который был дедом всему цеху.
- Не воевал, но слыхал... - продолжал плюгавый. - Кажись, дома и фотка есть!
- Да-а, - согласился Егорыч. - На войне чего не бывает! Ты, Василич, пока не
нервничай... Сейчас "скорую" вызовем, глядишь, все образуется...
- А чего образуется? - похохатывал на нервной почве Василич. - Чего образуется?..
- А то, что нашли мы резец твой, - сообщил старый рабочий.
- Да где же? - нервничал Василь Василич, бегая глазами по физиономиям мужиков,
уставившихся на него, как на бабу голую. - Где резец-то?!.
- А вот он!
Егорыч вытянул кривой от артроза палец и указал им прямо на голову Василь
Василича.
Василь Василич с белым, как стена, лицом свел глаза к переносице и в плохой
резкости различил что-то черное у себя во лбу.
Не врут, подумал, задыхаясь.
На всякий случай пощупал торчащее из головы железо и медленно, маленькими
скользящими шажками, двинулся к лавке, на которой перекуривали. Сел на нее и выкатил
из правого глаза большую слезу.
- Прощайте, ребята! Умираю я...
Здесь поднялся гвалт. Заговорили все разом, стараясь утешить товарища, сообщая, что
бесплатная медицина сейчас на таком уровне, которого и в тринадцатом году не
наблюдалось!
Здесь и Кеосаян ободрился. Он был чрезвычайно доволен, что никакой забастовки в
СССР не случилось, а резец мы спишем запросто. Что нам, жалко для человека какой-то
железки!..
Галдели мужики аж до обеденного перерыва. Перекурили все, что было табачного.
Даже Василь Василичу дали курнуть, хоть он с малолетства не злоупотреблял.
Закашлялся токарь и опять перепугался, что от этого кашля железка двинется в мозгах
и...
- "Скорую"!.. - попросил Василь Василич тихо.
После этого трудовой коллектив сообразил, что о медицинской подмоге говорили все,
а вызвать "скорую" никто не догадался. Дружно по этому поводу накинулись на Кеосаяна.
- Ты чего! - орали. - Человека загубить хочешь? Начальник называется! Три часа курит,
а трубку телефонную поднять лень!..
- Я не курю, - оправдывался армянин. - У меня легкие с детства слабые! Сейчас
позвоню...
Он взбежал по лестнице в свою начальственную будку и вызвал помощь.
Здесь появился партийный секретарь и, поглядев минуты три на пробитый лоб Василия
Василича, спросил рабочий класс:
- Чего вы здесь не видали? Подумаешь, резец в голове! Это еще не повод план под
откос пускать! - партсекретарь присел к страдальцу на лавочку и приобнял его. - Ты ж,
Василь Василич, человек сознательный? Так?
- Так, - обреченно ответил токарь и опять скосил глаза к носу в надежде, что резец
куда-нибудь делся. Но сейчас его кусок особенно хорошо просматривался.
- А если ты человек сознательный, - продолжил парторг, - должен понимать, что
процесс труда останавливать нельзя. Не себе служим - Родине! Сам погибай, а товарища
выручай!.. Разойди-ись!!! - неожиданно гаркнул парторг так, что Василь Василич стал
заваливаться от страха на бок. - Все по местам!!!
- А ты глотку-то не рви! - выступил Егорыч. - Ишь, горластый! Мы тебя выдвинули, мы
тебя и задвинем, как шкаф!
Рабочий класс заржал, лишь увечный ничего не слышал - жесткий от страха, как бетон,
ждал смерти.
- Ты чего? - не испугался парторг. - Бузишь! Слышь, Кеосаян, - крикнул начальник
наверх. - Оформляй Дыськина на пенсию! Переработал дед на пятнадцать лет, а вы все его
эксплуатируете!
- Есть! - откликнулись сверху.
- Молодым дорогу! Все по местам!!!
Тут Егорыч неожиданно сник, взялся за сердце и сел с Василием Василичем на лавку
рядом.
Рабочий класс разошелся по своим трудовым местам, и уже через минуту цех привычно
наполнился пением металла.
А потом приехала "скорая", обнаружив медицинский феномен в образе Василия
Василича с резцом в мозгах, а рядом мертвым старого рабочего Дыськина, скончавшегося,
вероятно, от обширного инфаркта.
Для него вызвали труповозку, а Василь Василича с особой осторожностью доставили в
институт Склифосовского, где немедленно подвергли рентгеновскому облучению.
Снимок вышел прекрасный, и нейрохирурги долго любовались изображением резца,
вошедшего в мозги аж на тринадцать сантиметров.
А Василь Василич все спрашивал жалобно:
- Доктор, я умру?
- Думаю, да, - безжалостно отвечал тощий нейрохирург, у которого на глазах, помимо
очков, еще какие-то лупы были прикреплены.
- Жену позовите...
- Что жену? - не понял тощий.
- Попрощаться...
- Да не до нее нам сейчас! Мы профессора ждем! Экий случай! Вы понимаете?!..
Жену!..
Здесь Василь Василич на время забыл, что находится при смерти, и попытался ударить
тощего прямо по лупам, но промахнулся, припечатав нос.
- Он мне нос сломал! - с изумлением информировал окружение нейрохирург. - Кровь...
- Пошла реакция! - сказал кто-то. - Давление... Атропин...
- Какая реакция? - вопрошал Василь Василич, достоверно ощущая, как печень
поменялась местами с сердцем. - Что со мною?..
Здесь появился профессор, коротко поглядел снимки, опустил марлевую повязку на рот
и поинтересовался громко:
- Сколько уже жив?
- Часов пять, наверное! - ответили из персонала.
- Давление?
- Сто двадцать пять на восемьдесят.
Профессор под марлей улыбнулся.
- Значит, не помрешь! - сказал он Василь Василичу.
- Буду жить? - обалдело переспросил носитель резца.
- Ну, если сразу не помер, то чего ради сейчас тебе концы отдавать?.. Мы тебе
антибиотик поколем, железяка-то грязная поди?
- Грязная, - согласился Василь Василич, сердце которого вернулось на прежнее место и
стучало счастливо.
- Умом немножко поедешь, - уточнил профессор. - Но мы тебя понаблюдаем,
проконтролируем... Комфорт и все такое, как в Четвертом управлении. Знаменитостью
станешь!..
- А домой? - поник Василь Василич.
- А дом тебе, батенька, если жить хочешь, теперь - Институт мозга. Без него в
крематорий, или овощем станешь. Выбирай, каким хочешь?..
Так Василь Василича, отца Лили Мятниковой, поселили в Институте мозга, где он стал
главным чудо-экспонатом, к которому водили по три иностранных делегации в день. Был
там, правда, еще один мужик, который по собственной воле из одного уха в другое спицу
через мозги просунул. Говорил, что йог, что может этот металл преспокойно из себя
изъять, без вреда для здоровья. И в самом деле, как-то по секрету он показал этот фокус
Василь Василичу, на секунду вытащив из уха спицу, а потом, всунув ее обратно.
- Зачем ты здесь? - удивился бывший токарь.
- Я - йог.
- Так лучше на свободе йогом быть!
- У меня дома нет, - улыбнулся хитрый йог. - Я сюда и поселился. Здесь тепло, здесь я
личность, кормят прилично... Мне здесь хорошо!
- А мне - плохо...
- Когда плохо, надо уматывать в нирвану.
- Я не умею, - покачал головой Василь Василич. - Я, наверное, овощем стану...
Так, семья Мятниковых осталась без кормильца. Пенсию за главу семьи не платили,
так как комиссия установила, что токарь сам виноват в случившемся, нарушив технику
безопасности при похмельном синдроме.
Поначалу супруга Софья Андреевна навещала мужа с домашним, вкусненьким, а потом
ей сообщили, что посещения отменяются, так как Василь Василич Мятников
превращается в овощ.
Полная Софья Андреевна спала ночами обычно плохо и все гадала, глядя на разные
фазы луны, в какой такой овощ превращается отец ее ребенка. Иной раз представляла, что
супруг в кабачок оборотился, другой раз ей казалось, что Вася - большой астраханский
арбуз, а иногда - длинный парниковый огурец, но это иногда...
Потом министр здравоохранения квартиру дал на Остоженке за то, что Мятников
оказал советской медицине неоценимую помощь.
А Софье Андреевне больше нравилось жить на Преображенке, там люди были попроще
и
не вертели носов от созерцания ее простого лица.
Хорошо хоть дочка росла справной, училась в школе на отлично и не шаталась после
уроков во дворе, а ходила в бассейн, где ее, четырнадцатилетнюю пигалицу, уважали,
присвоив звание мастера спорта.
Ах, как хороша была в ту пору Лиля Мятникова! Стройна на диво, хоть и высока более
обычного, волосом белоснежна, кожей румяна, а глаза, чуть раскосые, от предка
татарского доставшиеся, смотрели на свет Божий открыто и бесстрашно.
Конечно, все парни в бассейне влюблены были в Лильку, даже тренер Хосе Фернандес,
сын испанских коммунистов, не мог без волнения смотреть на девушку, когда она,
проплыв пять километров, выбиралась из бассейна, откинув голову назад, чтобы с волос
вода стекла. При этом купальник натягивался на девичьей груди, от созерцания которой
не только сыну коммуниста становилось мучительно вожделенно, но и директору
спортивного общества, человеку совсем старому, иногда сидящему на трибуне с
подзорной трубой, приходилось закладывать под язык валидолину.
Пацаны, те просто, когда Лилька шла в раздевалку, обегали бассейн с наружной
стороны и забирались по краденным со стройки лестницам к закрашенным окнам
душевых, с заранее проскобленными в краске дырками, в которые и пялились на голых
пловчих подростки, сглатывая при этом густые слюни, и ожидая появления Мятниковой.
Истинная красота сама себя защищает. Редко когда пацанам удавалось разглядеть хотя
бы часть Лилькиного голого тела. Она всегда была либо в халатике, либо закручивала
свою красоту в большое махровое полотенце.
И лишь однажды она явилась после душевой в предбанник лишь с полотенцем на
бедрах. Обнаженная грудь Мятниковой так потрясла пацанов, что руки с зажатыми в них
предметами сексуального назначения синхронно задвигались, делая стенку спортивного
учреждения совсем неприличной.
Внизу страдали малолетки-близнецы Петриковы, предлагая за место на лестнице аж
три рубля.
Их никто не слышал, начиналась новая серия обстрела стены, хотя по тем временам на
трешку можно было купить три страницы из иностранного журнала с совершенно голыми
бабами и уже решать издержки гиперсексуальности в домашних условиях
продолжительное время.
В тот день пацанам повезло вдвойне, но в последний раз.
Кто-то из девчонок разглядел в замазанном краской окне чей-то вожделеющий глаз, и
завизжали тотчас все, кроме Мятниковой, которая почему-то подошла к окну вплотную и
раскрыла махровое полотенце, представляя всю себя на пацанское рассмотрение голой.
Выдержать эту картину не смог никто. С лестницы попадали все, словно автоматной
очередью по спинам полоснули. Драпанули с расстегнутыми штанами в разные стороны,
лишь мелкие близнецы Петриковы бесстрашно забрались на оставленные беглецами
места, где их и взяли за шкирки тетки-ватерполистки, пришедшие в раздевалку на визг и
попросту открывшие окна настежь.
Петриковых втянули в бабье пространство, где остался лишь дух голых девичьих тел, а
на следующий день близнецов отчислили из спортивной секции, вдобавок на учет в
милицию поставили с приговоркой: "Из таких маньяки вырастают!.."
А Мятникова выбрала себе в поклонники шестнадцатилетнего Коровкина, который
вырос ниже Лильки на голову, а потому мечтал стать не пловцом, а прыгуном с вышки.
Тщедушный на вид, Коровкин, тем не менее, запросто крутил тройное сальто,
прогнувшись, с десятиметровой вышки и рассказывал на свиданиях Мятниковой о том,
что иногда чувствует себя птицей. В прыгуне было столько страсти к полетам, что он
невольно заражал пловчиху жаждой полетать тоже. Казалось, Коровкина ничего не
интересовало, кроме прыжков, он даже в кино не пытался положить руку на плечо
Мятниковой, а иногда просто жарко шептал ей в ухо, щекотно касаясь, предложение:
- Полетишь?
И она, накрытая его жарким искушением, шептала: "Да, да...", - как будто ее ответ был
согласием на внеземную страсть...
А прыжок в чувственность случился вовсе не с вышки бассейна, а в Тушино, со
старенького кукурузника, при помощи парашюта...
Она так боялась прыгать с неба, считая, что в небо можно только улетать, в этом
человеческое предназначение, но напор Коровкина, которого в парашютном кружке
уважали, был сильнее моторов самолета, и Мятникова, с раскрасневшимися от свободных
ветров щеками, мужественно вошла в нутро механической птицы.
У них был один парашют на двоих, так как Лиля не имела опыта прыжков, и, когда
Коровкин пристегивал ее к своей груди, она оказалась впервые прижатой так плотно к
мужчине, что страх уступил место стеснительности, тем более, невысокий партнер лицом
зарывался в ее теплую куртку, а руками обнимал за талию, подталкивая девушку к выходу.
Помигала красная лампочка, и они упали в бездну, пристегнутые друг к другу, слитые в
единое земным притяжением.
Чувство полета в первый момент напугало ее, но она не могла сосредоточиться, так как
слышала голос Коровкина, который отсчитывал секунды затяжного прыжка... А потом
щелкнул купол раскрывшегося парашюта, и страх исчез, уступив место невероятному
счастью.
Он спросил ее, улыбаясь:
- Хочешь, отстегну?
- Да, да! - страстно ответила она, и, действительно, хотела быть сейчас одна. Ей
казалось, что она сможет лететь без парашюта вверх, туда, где ей ничего не было
известно, но откуда магически манило. Она как-то спросила у учителя физики, чем
притягивают человека небеса, а он ответил: "Жаждой познания". И сейчас ей хотелось
познавать, она даже дернула Коровкина за амуницию. А он лишь улыбался в ответ. Им
хотелось чуточку разного - Мятниковой прыгать вверх, а Коровкину вниз. Они были юны
и никогда так и не узнали об этом различии...
Приземлились в некошеную траву и, хохоча, долго не могли отцепиться друг от друга.
Видавший виды кронштейн заело, заставляя их обниматься и тискаться, пока кто-то не
заулюлюкал, дразнясь, не захлопал в ладоши, как будто дети влюбленных кошек
разгоняли...
Они тотчас расцепились и пошли к базе.
Душа Мятниковой была полна чувствами, которым она, в силу своей начинающейся
юности, не могла дать определения. Ей было счастливо в тот момент, и виновником этой
крайней эйфории она ощущала Коровкина. Ей хотелось отплатить ему за радость бытия, и
она поцеловала его при всех в губы, и эти все тоже были рады чему-то своему. А потом
кто-то крикнул:
- Коровкин! У тебя вся куртка в крови!
- Птицу сбили в затяжном! - пояснил кто-то из старших.
И все. На этом ощущение счастья кончилось, а поцелуй показался дурацкой выходкой.
Мятникова побежала на место приземления и долго искала мертвую птицу.
Коровкин следовал за нею и увещевал, что такое часто случается, что птичка,
наверняка, была маленькой, иначе бы у него синяк в полноги образовался...
Потом, когда они ехали в метро, Лиля спросила себя, можно ли быть птицей, убивая
других птиц, и нашла на свой вопрос положительный ответ. Она улыбнулась и положила
свою чудесную голову на плечо Коровкина.
А потом они вместе были на Черном море на сборах.
Иногда сбегали с базы и купались в каком-нибудь диком месте, как будто не
наплавались на тренировках до одури. Лежали вечером в остывающем песке, глядели на
мелких крабов, бегающих возле самой кромки воды, а потом целовались до звезд в глазах,
до настоящих звезд в небе.
Он был классным, этот Коровкин. Ощущал ее, Лилькину, душу в любовном наполнении
до дна, не лез в тело, чувствуя, что все женское в Мятниковой еще не готово, не дозрело
до срока...
- Когда тебе исполнится шестнадцать, - шептал он. - Тогда...
- Да-да, - жарко отвечала она и отдавалась в поцелуе, который скрипел на их зубах
песком и солил их языки.
А потом, осенью, команда прыгунов в воду уехала на соревнования в Югославию на
целый месяц. Вернулась сборная СССР домой без Коровкина. Его позже домой привезли,
хоронить.
Такая глупость! Тысячу раз он совершал этот прыжок, а в последнем не рассчитал угла
и получил по затылку удар трамплином. Потом еще какой-то француз чуть не
захлебнулся, пытаясь поднять Коровкина со дна бассейна...
Лиля тогда окончательно уверилась, что прыгать вниз не для нее, лететь надо в небеса,
а не с них. И жить не по достижении какого-то там возраста, а когда эта жизнь приходит
сама.
Эх, Коровкин, думала Мятникова через много лет. И зачем твое благородство было?
Кому оно понадобилось?.. Идиот!..
Она изменилась душой, почувствовав, что в ее жизни и вокруг происходят вещи не
такие, как у всех. Смерть Коровкина и превращение отца в овощ - было достаточно, чтобы
она в свои пятнадцать лет задумывалась о том, о чем не мыслят даже зрелые люди.
Лиля пыталась разговаривать с матерью о накопившемся в душе, но Софья Андреевна
сама не понимала, в чем суть жизни ее, если мужа у нее отобрала для науки Родина, а
дочка похоронила свою первую любовь и жила со страданиями в своих слегка раскосых
глазах.
- Я не знаю про жизнь ничего, - говорила мать дочери. - Все оказалось не так, как я
думала себе. Все в жизни драматично, и видишь? - мать показывала дочери полные ноги в
язвах, объясняя: - Диабет. Нет средств лечения от сахарной болезни...
Тогда Лиля осторожно обнимала мать за колени, укладывала на них голову с
распущенными волосами и говорила, что у матери есть она, ее дочь, которая любит ее
безмерно и никогда не оставит, чтобы ни случилось!
Софья Андреевна улыбалась детскому порыву и предупреждала Мятникову об еще
больших испытаниях.
- Ты меня не оставишь, я оставлю тебя, - говорила мать. - Но так и должно быть. Дети
должны хоронить своих родителей, не наоборот... Особенно не плачь, когда...
А Лиля уже плакала, она не представляла, как останется одна в этом мире! Наверное,
это правильно, дети должны хоронить своих родителей, но все должно произойти в срок...
Мятникова так пахала на тренировках, что испанец-тренер нарадоваться не мог ее
успехам. Что ни месяц, то улучшение собственного результата. Если другие по свистку
тотчас покидали бассейн, торопясь в буфет, то эта девочка проплывала еще столько же,
сколько на тренировке. Хосе Фернандес начал задумываться о собственной чемпионке
мира, о всяких званиях, улучшении жилищной проблемы, а в конце мечтаний решил
просто: при первой поездке в загранку наплюет на вышеперечисленное и побежит через
все границы к себе на Родину, в свою солнечную Испанию, с ее корридой и божественной
паэльей.
- Давай, Лиля, давай, - поддерживал он девушку, которая могла стать визой в его
родную страну. - Трудись, милая! - кричал. - И мы выиграем Олимпиаду!
А старый начальник спортивного общества перестал ходить на тренировки, испытывая
слишком опасные для сердца эмоции. Он просто сидел дома и глядел из подзорной трубы
на чужие окна...
Мама умерла, когда Лиле исполнилось шестнадцать с половиной.
У Софьи Андреевны не оказалось ни одной подружки, а потому Мятникова стояла
возле могилы одна, но теперь уже не плакала, предупрежденная матерью о постоянстве
жизненных невзгод.
Руководству спортивного общества удалось уговорить третьего секретаря МГК, чтобы
девочку оставили пока жить в элитном доме на Остоженке, до Олимпийских игр, на
которых у нее "все шансы".
- Вдруг выиграет! - пояснял директор. - Придется опять выделять... А девочка и так
настрадалась, мать скончалась, а отец - овощ.
- Какой? - бесстрастно спросил секретарь.
- Не знаю, - признался руководитель общества.
- Не кукуруза?
- Думаю, что нет. Скорее, что-то из бахчевых...
Вопрос был решен положительно, и Лиля все плыла по водной дорожке, накручивая
тысячи километров...
А сволочь Фернандес не дождался Олимпиады, свалил на Европе, которую Лиля
выиграла на трех дистанциях. Побежал, гад, через французскую границу, оставив Лилю на
чиновников от спорта, которые запретили чемпионке выходить из гостиничного номера,
установив возле дверей поочередное дежурство...
Они встретились на Олимпиаде.
Фернандес был одним из тренеров испанской сборной и пах чем-то незнакомым, как
подумала Лиля, буржуазным. А Хосе все полтора года, после возвращения на
историческую Родину, объедался паэльей и даже глазом не повел, когда Мятникова
сообщила, что его родителей, старых испанских коммунистов, сослали куда-то без
обратного адреса.
Впрочем, через минуту он спохватился, сделал глаза, полные ненависти к СССР, и тут
же познакомил Лилю со своей новой олимпийской надеждой.
- Два золота, - сообщил репатриант. - Как минимум...
Тот, кто должен был принести Фернандесу и Испании два золота, стоял в коротких
шортах, широко расставив загорелые ноги, и постукивал теннисной ракеткой себя по
коленке. Лет двадцати, с широченными плечами, с черной кудрявой головой, будущий
чемпион смотрел на светловолосую Лилю глазами мачо - медленно, сверху вниз,
оценивал девичьи достоинства, которыми ему как будто уже разрешили пользоваться.
О
...Закладка в соц.сетях
