Жанр: Драма
Пирамида. том 2.
...ых по локоть
рукавицах.
Правителю иноземного происхожденья, если не с однодневным кругозором, плохо
спится
в московском Кремле. Недружественные тени обступают его бессонное ложе. И без
того
выросшему в провинциальной тесноте и после многолетнего подполья немудрено
заболеть
необъятным русским простором - как он видится с кремлевского холма, который
нынче выше
хребтов Гималайских. Хватит ли обычной инженерии да цикла сейсмических
наблюдений
обеспечить прочность социальной архитектуры на базе одной экономики? Лишь
животные, и то
не все, способны жить на виду, без периодического уединения в некий душевный
резерват, без
допуска туда посторонних... Кроме казенных сводок о круглосуточном энтузиазме,
что
известно мне о потаенной жизни русских? Далеко не все простреливается из
пистолета. Как ни
привлекательна данная страна по богатству недр, обширности тылов, покладистому
характеру
жителей, чем в совокупности гарантируется амортизация любой ошибки зодчего? Все
же
рискованно обольщаться, будто нацию с вековыми корнями можно перевоспитать кином
и
административным массажем в желательном направлении. Поддерживаемое стараниями
ревнителей пылание священного огня нельзя сохранить по их уходе без регулярной
подкормки
из сердец людских. Учитывая непомерный труд поколений, затраченный нами на
разрушение
тысячелетнего российского государства, было бы небесполезно, - выдайся ночка
подлинней, - подвергнуть обстоятельному философскому буренью национальный
монолит, на
котором оное некогда поставили.
Все же в пределах отпущенного времени прикинем в уме, действительно ли
поверженное
царство было просто разбойным притоном, как для воспитания беззаветного
интернационализма преподносим мы школьникам прошлое их страны? Только ли
колониальный нахрап Москвы в сочетанье с инертностью порабощаемых помог русским
создать крупнейшую державу мира и при непрестанном пугачевском клубленье низов
неоднократно отстоять от завоевательских вторжений? Любой меч длиною от Балтики
до
Тихого океана сломился бы на первом же полувзмахе, кабы не секретная присадка к
русской
стали. Как пораженье от японцев, так и тринадцать лет спустя завершившееся
революцией в
значительной мере подготовлены искусным применением к ней наших коррозирующих
средств. Попутно воздадим должное и невежеству загнившей знати, и болтливому
прекраснодушию образованной верхушки, в нужный момент сыгравшим нам на руку! Но
в
политике, наравне с энтузиазмом, полезно хоть изредка применять ум, не считаясь
с износом
мозговых извилин. Только глупый вояка списывает в переплав пусть устаревшее
туземное
оружие прежде, чем опробует принятое взамен. Не рано ли пускать на слом
знаменитую
русскую телегу в окружении наших континентальных трясин, где от века вязли
лакированные
европейские экипажи? Речь идет о пригодности русского племени как главного
инструмента в
решении поставленной задачи.
Было бы преступно не воспользоваться некоторыми привходящими
обстоятельствами.
Столько силищи потрачено нацией на создание такой державы, меж тем за годы
ссылки мне
почти не приходилось слышать в простонародной беседе точного наименованья их
отчизны. В
обиходной же Расее не любовь к материнскому гнезду, не гордость дедовским
подвигом
слышится, - скорее виноватая неумелость извлечь из своей громады некую всеобщую
полезность, способную в глазах мира оправдать несусветные масштабы обладаемого.
Очень
хотели, но почему-то все не получалося, что тоже служило нам немалым подспорьем.
Бывают в
промерзлых климатах такие богатырские пироги - в рот не лезет и зуб не берет, а
расколоть
нечем. Бессильные осознать смысловую необъятность своего географического
феномена,
ученые сословья прошлый век чуть не потасовкой выясняли исторические
предназначенья
России - "кому-зачем надобна подобная громада?" В преизбытке владея землицей по
самый
Уральский хребет, на кой черт без госпонуждения сквозь таежные топи и кучи
гнуса, все
глубже забирались в Сибирь всякие Хабаровы да Ермаки? За воровской поживой
тащились;
почто тогда не подавились легким фартом, не опились зелена вина? Если просто
истосковавшиеся по свободе беглецы от царских утеснений, то почему сразу не
осели в
девственном Зауралье праведной, по староверскому уставу, безгосударевой
державой? Не
исключено и пытливое, Колумбово любознайство - откуда солнце всходит, куда
девается? Но
истинное объяснение тяге людской в смертельную неизвестность надо искать в чемто
другом...
Наконец, что связывало в единую волю бородатый, лапотно-кольчужный сброд с
опознавательным паролем в виде медного креста на гайтане? Тут поневоле приходит
на ум, не
рановато ли мы, наспех ошаривая их трофейные сундуки с историческими пожитками,
выкинули на свалку скарб непонятного нам церковного употребленья, перед коим
тысячелетье
сряду нация совершала весь свой житейский обиход - творила новые семьи и
крестила деток,
новобранцев отправляла в бой и отпевала покойников, встречала беды и победы
народные?
Кстати, нетерпеливое обращенье чужаков с туземными алтарями иногда плачевно
отзывалось
на участи их внучат.
Дальние суровые ветры задувают там порой, и потом полвека солнышку не
пробиться
сквозь пыль и прах. Континентальные крайности и раскаленные полчища из смежной
прародины народов были начальными воспитателями племени. Колыбель и нянька
создают
черновую человеческую болванку, из чего история ваяет характер нации. Тут надо
искать корни
легендарного долготерпения русских, а не в мнимой приспособляемости к иноземной,
медком
подслащенной плети, как полагали горе-завоеватели. По такой безбрежности зарево
и гулкий
топот конницы из-за горизонта позволяли им предугадать параметры напасти, а
действительность обучала навыку степняков не махать руками против очевидности, а
благоразумно прилечь вровень с травой, пока не взойдет черным ветром шайтанова
плеть. За то
и дана святость ихнему Александру, что в поганую орду за Русь ездил, кумыс пил
кобылий,
вкруг кострища басурманского плясал ради сбереженья непонятного нам, но, видимо,
валютного сокровища. Не зря иную крупицу оного Европа век целый дегустирует
потом с
задумчивым видом. И так как без той национальной живинки любой народ быстро
утрачивает
вместе с лицом самое имя свое, русские навострились прятать его от нас ловчей,
чем предки
хоронили клады былых лихолетий в недрах души - на такую глубину порой, что,
передавая по
наследству, родители не подозревают ее в себе...
Исторически сложившееся долготерпение русских, следствие недостаточно
развитого,
после долгого рабства, личностного достоинства, равным образом и почти
безграничная нива
России, готовая после маленькой вспашки к засеву революционной новизной, -
буквально все
попутные обстоятельства в этой стране благоприятствовали нам. Трудно было найти
решенье
- пускать ли русский потенциал целиком на затравку мирового пожарища или же в
патриархальности приберечь на черный день? Не сгодится ли на краю пропасти
хлебнуть той
животворной специи, добавляемой прежними русскими в солдатскую кашу и пороховой
состав,
в материнское молоко и бетон крепостной кладки? Крохотная наследственная ладанка
на груди
способна выдать большее количество эргов и калорий, чем вагон казенной
взрывчатки... К
сожалению, простой народ не всегда понимает, что в случае нашей неудачи вряд ли
кто-нибудь
в ближайшие века посмеет взяться за реализацию его социальных чаяний, которые мы
порою
неуклюже и с такими издержками решились осуществить. Конечно, утопающий лишь с
отчаянья хватается за такого рода соломинку, но в поговорке нет прямых указаний,
чтобы та
его всякий раз подводила. Тогда как выгоранье религиозного чувства у русских,
ослабляя их
племенное сознанье, могло бы дурно отозваться на оборонной мощности неокрепшего
строя, а
в перегной обращаемая Россия и приманивает всемирного хищника. Я исходил из
обманчивой
надежды, что к тому времени подоспеет всечеловеческое слиянье в одноязычное
обезличенное
братство. Но всего разумней было бы привить новизну в корень срубленного древа,
то есть
пустить в дело обреченные на сгниванье их заветы, чаянья и традиции старины, то
есть всю
совокупность духовных накоплений, некогда именовавшуюся национальным русским
Богом. В
наши дни крутить чернорабочее колесо социального прогресса куда более почетное
занятие,
нежели безучастное созерцанье кромешной битвы где-то внизу - не за поживу, а за
пресловутые добро и правду. Оставалось убедить русских, что столько мучившие их
вселенские
исканья этого дефицитного продукта целиком вписываются в нашу программу.
Попутным
разрушеньем старины и памяти о прошлом мы помогаем им укорениться на новой
почве, но
даже при частой инспекции приживаемости подозрительна быстрота, с какой они мне
поверили. Любые перегибы власти принимаются ими без ропота, и даже периодические
чистки
тотчас перекрываются встречным планом - в смысле прибавить под себя огоньку.
Биология
изобилует примерами приспособленья к обстановке вплоть до абсолютного
правдоподобия, но
там требовалась уйма времени, а русские рекордно уложились буквально в
пятилетку... В чем
тут дело? То ли сипловатый, с кавказским акцентом голос мой возымел столь
обаятельную силу
для вологодско-алтайских бородачей, то ли по сердцу пришлась им роль пороховой
бочки под
стеной капиталистической цитадели? По обычаю ладаном окуривать покойников, они и
меня
пытаются усыпить сладкой одурью. На беду, если даже меч Божий увязал иногда в
патоке
библейских хвалений, и средь нашего брата попадаются любители полакомиться ею
при
оказии. Меж тем большая лесть всегда гуляла на Руси с ножом в рукаве. В
геометрично-безвыходных обстоятельствах случается, когда азиатское непротивленье
вырождается в кроткое, под личиной слезливой восторженности, выжиданье
монарховой
кончины. Оттого что ум труднее скрыть, чем камень за пазухой, я и считаю
опущенный среди
беседы взор красноречивой уликой запретной надежды, следовательно, полуизмены. В
эпохи,
подобные нашей, личная тайна всегда преследовалась, как хранение оружия... Но
эти с детским
бесстрашием смотрят мне в лицо, а в сущности сквозь меня, примериваясь к поре,
когда меня
не станет. Иной же с ухмылкой преданности совсем откровенно запоминает меня
впрок, чтоб
потом изобразить похлеще, а за руку не схватишь: пустая! Все рукоплещут с душой
нараспашку, словно не примечая, как шуруют их клады и недра, лобанят русского
Бога; и тот с
мужицким здравомыслием входит в положенье православных, не серчает, на самое
худшее
благословит ради сообщей пользы. Все они меж собой в немом заочном сговоре с
доверенным
на верхушке в лице комиссара Скуднова, до недавнего дня проживавшего на груди
моей!
Гапона себе завел, с попом собутыльничал, ренегад... - сквозь зубы произнес
вождь, и в
машинальном искании слова выразилось раздражение на бывшего сотрудника,
вступившего в
преступную связь с лишенцем на основе принадлежности обоих к тому же племени.
- Штурм больших твердынь удается лишь в случае, когда подвиг становится для
участников единственным шансом возвращенья к жизни. Смерть не освобождает нас от
исторической ответственности за выход из строя, разве только от трибунала.
Рабочие сутки в
двадцать четыре часа расценивать как злостный саботаж и дезертирство. Тут мало
перевести
страну на казарменное положенье, - полевой устав все же дает военнослужащему
какие-то
юридические права. По необходимости зажать в кулаке всю ударную наличность:
только
лагерный режим, исключающий бунт и жалобу, позволяет употребить силовой
потенциал
работника с гарантией стопроцентного сгоранья - без золы и копоти. Такова
материальная
подоплека всех великих начинаний. При созерцанье вечных пирамид восхищенным
потомкам
не приходит в голову, что даже по весу, не только по объему, костей людских там
значительно
больше, чем камня.
Русским и раньше доставалось испить своей судьбины. Однако сколько просек
осветления
не рублено, в сущности та же дебрь дремучая вкруг Кремля стоит. До меня здешний
Петруха,
готовясь к посеву европейской новизны, вынужден был пал огневой пускать по
русской
старине да еще железной палкой приколачивал по головням для ускорения процесса.
А чуть
пораньше другой, погрознее царь, тоже не покладая рук, еще глубже распахивал
заскорузлую
целину... В молодости, посильно добывая средства для борьбы с окаянным царизмом,
не боялся
греха, ни страха, ни пули вооруженного конвоя. Не сломили, как видите, тюрьма и
ссылка.
Тогда как роль вождя чуть затянувшейся революции обрекла меня на ранний износ по
всему
физическому строю, кроме назначенной цели. Ибо события минувшего дня диктуют
график
очередного. Основная работа ложится как раз на предназначенный ему отдых. А
могильное
одиночество и тьма ночная полны нестерпимых шорохов, которые, правду сказать,
постепенно
разрушают доставшуюся мне от матери железность. По счастью, природа косвенно,
хотя и
чрезмерно иногда, возмещает утрачиваемый дар за счет естественной бдительности,
чем и
объясняется возрастающее количество всяких волчьих ям вокруг моей дачи.
Разумеется, никто
напролом ко мне с ножом за пазухой не пожалует. Тут больше опасаться надо тех,
кто как раз
облечен нашим доверием. Недаром царственный специалист по воинской муштре Павел
обмолвился однажды, что в России великих людей нет, в ней "велик тот, с кем я
говорю и пока
я говорю с ним". Таким теперь почитаются проявившие рекордную беспощадность в
классовой
борьбе. Естественно, преданные своему вдохновителю и вожаку, они как бы
бескорыстно
посвящают мне подвиги, совершенные ими при подавленье крестьянских мятежей.
Иными
словами возлагают к подножию диктатора, как личные мои трофеи, бессчетные
гекатомбы еще
не остывших жертв. Меж тем, кое-кто из них, частично сочувствуя мне как
изнемогшему от
трудов ветерану, а с другой стороны, памятуя о нечаянном соперничестве с
Кировым, давно,
без сговора пока, мечтает уложить меня на одну подушку с любимым Ильичом.
Немудрено, что
каждый из них рассчитывает на свой куш - что кому достанется, а иной прямиком и
на
коронацию в Успенском соборе. Так случилось, что за десяток минут до начала
прошлогодней
первомайской демонстрации, когда сановитая и бравая кучка вояк с орденской
радугой на
грудях и в предчувствии праздничного коньячка толпилась у мавзолейного входа,
то,
поднимаясь по ступенькам на трибуну, я услышал - кто-то из них, не опознанный
мною по
голосу, благодушно пошутил, стоит ли, дескать, пропускать на верхотуру
шашлычника без
проверки документа или как... Назревает война, к тому же кое-кто из помянутой
знати сменил
тезис трудового братства на диаметрально обратный, что и заставило меня в целях
подстраховки жесткой щеткой почистить командирские кадры вместе с подручными
комиссарами.
Как раз в ту пору вскрывали могилу Грозного в Архангельском соборе, вот мне
и
вздумалось на пару со своим теневым толмачом Скудновым секретно от всех
навестить самого
сердитого из русских государей. Отсюда до собора площадь перейти, там все они у
меня
рядком лежат, здешние цари, и правофланговый - мой Иван вместе с им же убитым
сыном.
Без охраны отправился, со свечой вошел, как положено. Долго стою - качаюсь в
приножье,
ноги вянут с могильного холода, а только и слыхать - воск горячий на плиты кап
да кап.
Потом глухо, сквозь серебро гробнины, шевельнулось в глубине.
По прошествии времени спрашивает голосом спросонья: "Пошто пожаловал,
грузинский
царь?" Поясняю в том же духе, вот, притащился опытом обменяться по
специальности. Даже
поцапались сперва: все цари родня, как и нищие. Намекнул: "Дескать, не озоровал
бы с
медведицей, а то, случается, всею личность с загривка лоскутом на грудки
свесит".
"Ишь, трензеля-то затянул, аж глаза навыкат!"
"Ладно, - шутю ему, - лежи - отдыхай, старинушка, управимся!"
"Не захлебнись в кровухе-то, - сочится его смешок. - Убиенники-то не
навещают по
ночной поре, перстами костяными не щекотят под мышкой? Умещаются ли вкруг
постели или
под дождем толпятся за окошками?"
"Сплеча-то не брани меня. Не дразнись, Иван. Жизнь при тебе была попроще,
наша
похлеще. Да и сам-то, кабы покрепче был, не довел бы державу свою до смуты,
наследников до
убожества".
"У тебя судьба хуже будет, Осип, - сказал царь. - И когда станут новые
хозяева
изымать мумию твою из каменной берлоги на выкидку, так один из них даже кулаком
на нее
замахнется..."
"И ударит?" - вкрадчиво спросил я.
"Не допустят, - сказал царь".
И как ни старался выяснить, какою буквой начинается фамилия озорника, ни
словом не
обмолвилась могильная тишина.
Не вытерпел я его отсебятины:
"А ты сам, спрашиваю, сам чего ради рубил своих бояр наотмашь?.. Не вырубил
до конца,
вот и покатились под гору и держава, и вера, и самая твоя родня!"
"Так ведь я-то, - слышу, гневаться изволит усопший царь, - я-то спесь да
корысть
боярские изживал, а ты какой ради всесветно-исторической напраслины неповинных
терзаешь?
Всю державу сквозь сито Иродово не пропустишь..."
"Смотря какое сито! Ты главных гнезд злодейских недовырубил, так они не
только племя
твое извели, татарина на престол отчий посадили. У меня Курбских поболе твоего,
но я после
себя шалунов не оставлю".
И поведал я Ивану, как его же способом свою семибоярщину на чистую воду
выводил.
После заседанья раз прошусь у них на покой ввиду обостренья недугов: "Устарел,
братцы,
отпустите в родимый Туруханский край на жаркой печке век долеживать!" Сам же,
пригорюнившись на русский образец, смотрю из-под ладошки, как они ждут
продолженья,
потеют, безмолвствуют. На практике обучены, кто глаза чуть в сторону отвел, враз
того и
склюну. Один Тимофей Скуднов, верный-то мой, голову опустил при заметно
неспокойных
руках, да и скула в красных пятнах не зря подрагивает. Зато с другого края
подымается чином
помельче, настоятельно убеждает не покидать корабль в разыгравшейся
международной
обстановке под предлогом - что середь моря не отдыхают... Попозже, тоже в час
ночной,
призвал я увещевателя моего: "Как же ты, Никита, - попрекаю и сам в очи ему
смотрю,
побледневшему, - отдохнуть не пускаешь, в пучину завтрашнюю гонишь, а я-то
сдуру, со слов
жены, в преданность твою поверил, на вершину возвел!" В ответ заливается
горючими слезами,
благо наедине: "Без любимого отца-капитана на мостике ножами исполосуемся по
сиротству
своему!" Ну, обнял я его на прощанье... Но, сколько в тот раз ни волынились мы с
Иваном, так
и не удалось радразнить его на признанье - который из двух - Никита или Тимоха,
зуб на
меня точит, если же оба - то вострее чей?
"Вроде свояки мы с тобой через Темрюковну, - стал я закругляться тогда, -
вот и
потешил бы Осипа, подарил ему оскорбителя поиграться чуток, пускай без отнятия
жизни.
Надрубил, разлюбезный Ваня, так уж отрубай! - Но как ни подлаживался, молчит
царская
гробница: тут и я распалился. - Не желаешь дружка уважить, а Тимоха-то давно в
кармане
железном у меня сидит. Раз я без подмоги твоей обошелся, то злу пощады нет. Уж
постараемся,
чтобы вздох Тимохин докатился к тебе в тесную твою каморку.
Хожу с той поры, во сто очей ко всякому приглядываюсь, да разве нашаришь
его
вслепую!
Предвижу свою историческую судьбу. Посмертно побивая камнями усопшего
тирана,
потомки обычно не вникают в истинные причины его ожесточенья. Помимо дурного
характера
или физического изъяна, когда только ужасом подданных удается глушить ущербное
сознанье
неполноценности, его может раздражать от недостатка гениальности повторность
происходящих неудач, также упорное сопротивленье контингентов, подлежащих
благодетельным преобразованиям, либо ничем не заживляемая нравственная травма,
которую
разве только проницательный и великодушный летописец расценит как бескровную,
задолго до
схватки и еще юному бойцу нанесенную рану. Не стану уточнять, но случается, что,
наперед
угадывая в нем своего завтрашнего палача, огрызающийся старый мир рывком кусает
его в
заветное место, стыдней и смертельней нет, потому что без показа врачу, сыну и
другу. С
годами дряхлеющий диктатор все пристальней, через глаза, ищет в памяти
сверстников, также у
кое-кого помоложе приметы знания о своей тайне, чтобы погасить заблаговременно,
пока не
растеклось по стране в посрамленье возглавляемой им идеи. Естественно, горе
человеку в
маске, если не выдержит испытующего взора.
Сталин на мгновение задумался о чем-то неотвязном, что должно было начаться
где-то
послезавтра.
Глава XIV
На приведенном эпизоде выпукло прослеживается характерная для иноземного
правителя
утрата национальных черт по мере погруженья в русскую стихию вплоть до самого
произношенья. Перебранка с Грозным почти полностью была выдержана в тоне
мужицкой
лексики. И если вначале пугала обязывающая ко многому откровенность Хозяина, то
с
углублением в главную тему земли дымковское сознанье все чаще застилалось
нетерпеливым
ожиданьем сведений о Вадимовой судьбе. Оно-то и заставило ангела оглянуться на
шорох
позади - давешняя горничная пришла сменить давно остывший чай на свежий и,
почудилось,
снова сгинула еще до двери. На долю минуты маленькая помеха отвлекла в сторону
внимание
вождя, но в паузе затем уместилось совсем крохотное и для его тогдашнего
состояния
показательное событие, заслуживающее рассмотрения в лупу.
Помимо старокаменных стен и многослойной внутренней охраны, неприступность
Кремля обеспечивалась возрастающим ужасом с приближеньем к запретной зоне, где
всех
поражала одинаковая немота. Ни звука не пробивалось сюда снаружи сквозь войлоком
обитые
двери, лишь глухой гул славословий, обрекавших вождя на томительное одиночество,
не
развлекаемое редкими пирушками с наигранным, приказным весельем. Круглосуточное
и
монотонное, в двести мильонов глоток, величанье болезненно напоминало покорное
пылание
Москвы. Нестерпимая потребность подхлестнуть, ускорить неминуемое все чаще
вынуждала на
беспорядочную, без внешнего повода пальбу в ночную мглу затаившейся и тоже
бессонной
России, чтобы насытить страхом наступившее безмолвие. Как дворцовая тишина
издавна
служит инструментом для обнаруженья злодейских шагов, так же любая мелочь теперь
обретала способность сигнализировать о приближающейся опасности.
- Вообще для успеха нынешней, последней и решительной схватки миров
требуется
прочный, военный режим, жесткий и бдительный. Ввиду применяемой нами скоростной
хирургии дознания и тотального, без судебной волокиты, облавного сыска враг
становится
коварен, хитер, неуловим. Когда народ начинает мыслить на единой шифрованной
волне о том
единственном способе избавиться от диктатора, неминуемые заговорщики общаются
заочно и
молча... не исключается даже, что из конспирации они встречаются лишь во сне,
пока в
процессе брожения созревшие ручейки ненависти не сольются в лавину. И тогда
приходится
железом сдирать маску преданности с его лица, чтобы прочесть сокрытый под нею
умысел.
Хозяин потянулся было за освежительным глотком к своему стакану и
машинально отвел
руку от одной, совсем ничтожной несообразности. Слишком отчетливая, под
настольной
лампой, концентрическая дрожь периодически рябила чайную гладь, гасла и
возникала вновь. В
условиях незыблемой кремлевской скалы только незапланированные, поблизости,
подвижки
громоздкого военного железа могли породить такую сейсмическую зыбь.
Здесь какая-то внезапная догадка осенила его. То ли услышал воровской шорох
за окном,
то ли сквозь стенку различив скользнувшую по ней чужую тень, он осторожно, чтобы
его
собственная, от настольной лампы, не легла на длинную, наглухо задернутую штору,
и пальцем
чуток отклонив ее от себя, забыв о присутствии свидетеля, искоса через
образовавшуюся щель
выглянул наружу. Так значительно было обоюдное напряжение, что ангел как бы
через плечо
Хозяина увидел то же самое, что и тот, его глазами.
Кремлевский план представился ему чуть горбатым, как и полагается под
уширенным
углом. Затяжной моросил осенний дождик, смутные гало густились вкруг мощных
лампионов
над мокрой площадной брусчаткой. Тем призрачней на заднем плане сияли белесые
кубы
соборов с куполами, тонувшими в непогодной мгле. Словом, благодаря чудесной
оптике на
мгновенье вернувшегося дара, ангел панорамно охватил все до мельчайших
подробностей,
кроме одной, не ускользнувшей от вождя. Служебная, откуда-то сзади, прожекторная
подсветка
отбрасывала длинную тень соседнего зданья, - прилепившийся сбоку силуэт выдавал
человека
за углом. Наверно, и крысе было бы не пересечь это пустынное, во всех
направленьях
пристрелянное пространство, но диктатор знал по опыту собственных побегов, как
на помощь
им подвертывается в таких случаях дремота, смена или срочная надобность
караульного.
Тридцать пять лет назад, почти на том же месте, бомба террориста разнесла в
клочья
долговязого московского губернатора, дядю царя. Всего с десяток шагов оставалось
для броска
точно такого же в освещенное окно, но, значит, опаска промаха заставляла медлить
охотника,
так же как свойственная игрокам жгучая тяга испытать судьбу мешала его жертве
нажатием
кнопки поднять на ноги кремлевский гарнизон. Но еще верней было бы предположить
подсознательное стремление лишней минуткой преодоленного страха умножить
предстоящую
утеху неторопливой, капля по капле, расправы над смельчаком, ощутимо
находившимся у него
в ладони. "Слаще власти и ласки женской, самого дыхания слаще - месть". Так же
неслышно
он вернулся к столу и некоторое время стоял с протянутой к телефону рукой... еще
пара
мгновений - и сигналы тревоги запищали бы, загремели, зазвонили на сторожевых
башнях, во
всех караулках, казармах Кремля, и ночная пустота наполнилась бы безмолвной
суматохой и
беготней, но вдруг раздумал.
Однако игра грозила затянуться, если бы ангел невольным прикашливаньем не
прервал
тот поединок с самим собой. Пока размешивал в стакане полурастворившийся сахар,
происходило возвращенье к действительности, - часовые стрелки над дверью
поторопили его
с раскрытием главной цели свиданья. Но здесь снова не обойтись без
преуведомленья
касательно заключительной части.
- Итак, мы бегло познакомились с возможными варьянтами будущности
...Закладка в соц.сетях
