Жанр: Драма
Пирамида. том 2.
...опаденья, а ведь за очевидной, на
публике,
изменой неминуемо должны были таиться еще худшие, на которые уже не хватало
воображенья. Великодушное тепло исходило от Никанорова плеча, и, видимо,
щепетильная
совесть толкнула Дуню доверить теперь уже единственному у ней другу свои
противоречивые
чувства. В памяти попеременно возникали - то саднящие сердце речевые интонации,
то
поминутная оглядка в поисках опоры, которой ему не было нигде. Несмотря на
упадок сил,
Дуня гневно в чей-то адрес по ту сторону электрического плафона над головой
заступилась за
Дымкова, покинутого ими в столь противопоказанных ему условиях. Душевный ее
разлад в том
и заключался, что на поверку и после всего случившегося, растративший себя
попусту,
беспомощней ребенка, вполовину очеловеченный, он становился ей родней, чем
прежде. Она
ждала сочувствия от спутника к себе и примирительной жалости к нему, в ответ же
получила до
холодка разумное объясненье.
К тому времени у Никанора Шамина уже складывалась черновая пока концепция
ангельства, чью реальность полвека спустя с развитием тонкой электроники ему
почти удалось
доказать для большой науки. Университетский наставник потому и рекомендовал
студенту
заняться дымковской темой, что по его тогдашним прогнозам любое иноструктурное
существо,
вступившее в земную среду, минуя переходные стадии, со временем неотвратимо
впадает в
крайнее, на молекулярном уровне, биологическое ничтожество начальных организмов,
еще не
успевших обзавестись ни самозащитной системой, ни комплексом эгоистических
стимулов к
нападению. А пока что пофазный анализ процесса мог составить основу для
триумфальной
диссертации молодого ученого, - в настоящем сочинении кое-где раскиданы вкратце
ее
отдельные тезисы и фрагменты... По словам студента, догматическая безгрешность
небесной
публики объясняется не какой-то надмирной моралью, а просто по природному
верхоглядству
они не подозревают о соблазнах и законах смертного бытия, состоящего, главным
образом, из
обороны себя и присвоения чужого. "Не потому ли при попадании в людской
планктон, - с
сладострастием отместки подчеркнул Никанор, - они так быстро становятся добычей
оборотистых дев или нахрапистых благодетелей!" Из сказанного следовало, что
очевидная на
дымковском примере интеллектуальная ограниченность ангелов, кстати -
единственная
гарантия от мятежей свободомыслия, избавляет их самих от терзаний высшего
порядка, Дуню
же от обязательства сострадать им.
Между прочим, при очередной встрече профессор Шатаницкий, видимо, в
качестве
бывшего ангела не преминул указать студенту на сугубо пристрастный характер
вышеприведенной оценки, причем - с испытующей приглядкой недоверия... Но здесь
необходимо отметить один забавнейший завиток игры. Со стороны получалось, будто
в
памятную рождественскую ночь своего первопоявленья ангелу захотелось почему-то
обойтись
без свидетеля в лице безвинного студента, которого и отправил в фантастический
полет над
вьюжной Москвой. Естественно, что, несмотря на давность происшествия, жертва
никак не
могла простить обидчику подобного насилия, в особенности когда ее стали
поочередно
усаживать на всех коней знаменитой бронзовой квадриги, с риском увечья из-за
болтавшихся
на ногах лыж. На деле же Никанор сразу, по грубоватой манере шутки, распознал
истинного
шутника, возымевшего целью озлобить его и таким образом приобрести надежного
информатора о дымковской деятельности на период пребывания того в старофедосеевской
орбите. С той поры ради маскировки Никанор на каждом шагу высказывал неприязнь к
новоявленному ангелу в расчете на повсеместную агентуру Шатаницкого, однако не
ради
снискания протекции и вообще материальных выгод, а чтобы через дверь доверия еще
глубже
проникнуть в личность адского профессора, еще за год до описанных событий
ставшего
предметом серьезнейших научных наблюдений для своего собственного студента.
Уместно
открыть заодно и другую Никанорову тайну с целью обелить его в глазах
ортодоксальных
мыслителей. Несколько отвлеченный, даже с мистическим уклоном, характер темы
оправдывался у него далеко нацеленным, чисто прикладным замыслом - использовать
магнитополярный антагонизм потусторонних начал для построения мотора невиданной
мощности и практически вечного движения. И все же удивления нашего заслуживает
не
столько молодой ученый, самоотверженно посадивший самого дьявола под колпак
исследования, а весьма знаменательное неведение последнего. Ибо если сам он, по
должности
наделенный прозреньем высшего порядка, так до конца и не расчухал дерзостную
игру
Финогеичева сына, следовательно, и закаленные номенклатурнейшие чины небесного
ведомства тоже подвержены риску до исподней шкурки рассосаться в земной среде.
Последнюю треть пути, после пересадки в трамвай, Никанор просидел недвижно,
чтобы
не потревожить задремавшую спутницу. С закрытыми глазами, по канве
вышеприведенного
отрывка пытался он проследить, как невесомые нити логических обстоятельств
прорастают
друг в дружку, образуя тело материального явления. Но потом, с уходом вглубь,
мысли его
стали путаться, исчезать, и когда Дуня растормошила его на конечной станции,
вагон был уже
пуст, а за слегка запотелым окном с посреди бескрайнего, осенним будыльем
заросшего
пустыря сиял трамвайный павильон, такой тревожный и бесцельный посреди
космически-безлюдной мглы, кабы не одинокая пара на железной скамье под навесом,
расклонившаяся в стороны - два мешка с утилем. Дуня узнала своих стариков,
поторопившихся навстречу любому известию: так они устали. Родителям не хватило
отваги
спросить напрямки, дочке же обыкновенных сил на обнадеживающий ответ. Она лишь
улыбнулась ободрительно, чтоб не огорчались ничему, потому что все, все на свете
совсем не
окончательно, и потом, опустошенная, с подножки вагона, рухнула в колыбель
Никаноровых
объятий.
Сказались издержки дня, и едва свалилась в кровать, тотчас из зенита,
затмевая небо
сознания, понеслась на Дуню сорвавшаяся галактика.
Глава XIII
Виновник суматохи еще спал, когда неслышное вокруг него в доме семнадцать
по
Урицкому проулку началось ужасное треволненье. Знаменательное после месячного
простоя
приглашение Дымкова в кремлевский концерт, и без того считавшееся по тем
временам
вершиной артистической карьеры, последовало через лишь теперь опознанное лицо в
государстве и оттого расценивалось как чье-то повелительное возвращение к жизни
из
непонятного, может быть, опального забвенья. Не из стремленья сделать заявку на
свою долю в
триумфе Дымкова, а просто из симпатии к жильцу все обитатели указанного
домостроения с
утра приняли посильное участие в подготовке к его вечернему выезду. Когда в
назначенное
время прибывший генерал вошел через предупредительно распахнутые двери, артист
уже
поджидал его посреди комнаты, покорный предначертаниям судьбы. С порога, в
штатском
пальто поверх военной формы, начальник с печальным раздумьем, и тоже голова
набочок,
изучал великого иллюзиониста. Кроме крайнего безразличия к действительности, как
бы не
расплескаться внутри, нечем было объяснить, как мало-мальски уважающий себя
ангел мог
допустить над собою такие гримировальные упражненья. Наглядно проявлялось его
сиротство
без надзора покойного Дюрсо с исключительным даром создавать впечатляющий
сценический
образ буквально из ничего. Перед генералом находилась препотешная, до глянца
отутюженная
фигура типа шут гороховый, в старорежимной визитке с крылатыми лацканами, и все
в нем от
таких же архаических, с дворянской погорелыцины, лаковых штиблет до
трепыхающегося
хохолка наверху, изваянного из знаменитого дымковского начеса на лбу, носило
следы
коллективного усердия преобразить безнадежно-заурядную личность в нечто
достойное
правительственной элиты с Первым Зрителем. Видимо, та же премированная
племянница
спрыснула напоследок свое творение одеколоном особо стойкой духовитости,
отшибающей
самую мысль о его пищевом употребленье.
- Эк тебя надраили, браток... - не приближаясь, произнес генерал. - Хорош,
аж глядеть
жутко!
- В самом деле вам нравится? - с новизной недоверия в тоне переспросил
Дымков, но
ответа не получил.
Ввиду всемирной вечерней ассамблеи тот колебался, которой из двух масок
отдать
предпочтение. Конечно, прежний, в рабочей фуфайке, выглядел не то чтобы родней,
а как-то
натуральнее в смысле доступности простому зрителю, кабы не законное опасение,
что иные
зарубежные товарищи заподозрят в скромной экипировке знаменитого артиста
экономические
трудности, роняющие престиж государства. Экзотическая внешность стрекулиста, как
нельзя
лучше подходившая шарлатанскому жанру, самой забавностью своей разоблачала
политически
недопустимую, якобы содержащуюся в номере мистику: чуду противопоказано смешное.
Впрочем, по обязательному у политиков пренебрежению к частной психологии,
тормозящей
практику массового переустройства, генерал недоучел сущей мелочи, придававшей
делу
обратную, вполне трагическую значимость. То была потерянная, столь часто у людей
наблюдаемая полуулыбка вопросительного недоумения, - а зачем бы мне все это,
братцы?
Выбирать было не из чего, да и некогда. До начала концерта оставалось
меньше часа.
Правда, насколько помнилось генералу, дымковское выступление числилось в
программе
пятым, даже шестым, но из-за шоссейного ремонта с расширеньем проезжего полотна
предвиделись неизбежные путевые задержки впереди.
- Ну, легли на курс, если все готово у тебя... - шевельнулся наконец
генерал и без
оттенка брезгливости, из-за чрезвычайности мероприятия, самолично подал
фокуснику его
жидковатое пальтишко.
На сей раз госмашина в обрез подъехала к калитке, с риском разворотить
местные плетни
или самой увязнуть в хлипком грунте захолустья. Благодаря соседской
общительности, стал
известен смысл происшествия, и весь проулок украдкой, с завистливой неприязнью
людского
планктона следил за отбытием избранника, удостоенного чести покрасоваться на
золотом
блюде перед светлыми королевскими очами - пускай без надежды воротиться домой.
Мчались без единой задержки, нарушая заповеди уличного движенья в самых
виртуозных
сочетаниях. Всю дорогу молчали, только при въезде в город провожатый
воодушевленно
потискал коленку подопечного и произнес вполголоса - ничего, ничего. В Кремль
ворвались с
полного разгона и, показалось Дымкову, через громадную позолоченную брешь...
Хотя из-за
приспущенных занавесок лишь смутное мельканье виделось по сторонам, но в тот
момент
зажглись фонари и эта салютная вспышка дополнительно отягчила его далеко не
праздничное
настроение.
Подавленное состояние его было тотчас подмечено, и, значит, генерал
догадывался о
чем-то, даже в здешних сферах не подлежащем разглашению, если по приезде на
место целую
минуту драгоценнейшего времени затратил на увещание артиста.
- Ничего, ничего... - покровительственно повторил генерал, не торопясь
покидать
машину. - Тебе только порожек осталось переступить, а как выйдешь на большую
орбиту, все
тебе станет легко и нипочем, даже ошибки... не слишком политические, разумеется,
но и тогда
можешь рассчитывать на поддержку мою, если не на выручку. Весь вечер глаз с тебя
не стану
спускать, поэтому всегда можешь опереться на меня взглядом. Ну, давай теперь...
- и
пропустил впереди себя полуживого артиста, который по состоянию, возможно, умер
бы еще
раньше, если бы не бессмертие.
Главная, перед соборами, площадь была сплошь заставлена транспортом уже
прибывших
именитых гостей, но машина с Дымковым скользнула мимо них, прямо под арку в
непроезжий
кремлевский тупичок и потом как-то сразу исчезла, не отъезжая. По причине
низких, тучами
обложенных небес стемнело раньше обычного, и мелкий, видимо, на всю ночь, уже
начинался
нудный осенний дождик. Сопроводительные инструкции не позволяли генералу
отлучаться от
своего подопечного, а воспользоваться центральным подъездом с таким почетным
конвоем
означало бы выдать сторонним наблюдателям оказанное иллюзионисту подозрительное
предпочтенье сравнительно с участниками из других жанров... Вошли через едва
приметный
служебный ход с сигнальной лампочкой над ним, и можно было воочию убедиться, до
какой
степени серые комендантские будни составляют изнанку пышного официального
торжества.
Казенного облика коридор в два колена выводил на внутреннего пользования
лестницу,
заставленную скромной ковровой дорожкой... Всюду, при поворотах мерцало в
оконных
проемах древнее испуганное золото соборных куполов. На последнем лестничном
марше
внятен стал ровный гул любого, даже бездельного людского сборища, но тут
открылась
последняя куда-то дверь, и грузный железно позвякивающий грохот мужских голосов
наполнил
дымковское существо прощальным трепетом. Концерт уже начался, и знаменитый
войсковой
ансамбль песни и пляски в полтораста лихих глоток и по старинке с трензелями и
гиканьем
закруглял величальную вождю.
- Скажите, мне сразу надо туда идти? - неуверенно справился Дымков и
вопросительно
потянулся на другой конец артистической, когда в отдаленный гул аплодисментов
вмешался
дробный перестук военных каблуков, врассыпную спускавшихся с помоста.
И значит, суровое генеральское сердце тронула прозвучавшая в дымковском
голосе
кротость с оттенком согласия на любое, словно об эшафоте шла речь, даже слегка
попридержал
его под локоток:
- Не торопись, сам не лезь на сковородку. Есть еще время у тебя и с духом
собраться, и
боржомцу хватить для просвежения головы. Покидаю ненадолго, перед выступленьем
навещу,
а пока займись делом... - и кивнул на длинный стол посреди со всякой калорийной
снедью,
кроме излишеств, способных омрачить протокол правительственного приема.
Несмотря на продовольственные затрудненья того месяца, никто не прикасался,
однако, к
представленным соблазнам, как не обратил внимания и на вновь появившегося
коллегу с его
фантастической наружностью. Каждый сосредоточенно готовился к испытанию перед
лицом
серьезнейшего зрителя, присутствие коего ощущалось по каким-то
сверхмагнетическим токам,
изредка возникавшим в напряженной и без того пресыщенной эмоциями праздничной
атмосфере. Уже почти догола раздетые, с подчеркнутыми предметами своего пола,
классические балетчики упражнялись попеременно на разных ногах, тогда как на
противоположной половине зала, один другому наперерез, прохаживались по
диагоналям
виднейший маэстро гопака, коротышка в громадных шароварах и, судя по отвислому
кадыку,
абсолютнейший бас во фраке, всякий раз при скрещении издававший, как бы для
прочистки
дыхательных путей, краткое октавное рычание. Единственный из прочих, кто хоть
искоса, зато
частенько заглядывался на угощенье, был жонглер, почти мальчик в матерчатой
панамке, с
прелестной легкостью баловавшийся тремя мячиками из ладони в ладонь, да и то -
видно под
наитием творческой идеи включить кулинарные изделия в свой игровой инвентарь.
Внимание
Дымкова привлекла по сезону крупная и синяя муха на блюде с ветчиной. Непонятно,
как
удалось ей проникнуть сюда сквозь надежную кремлевскую охрану и, кажется,
смущенная
изобилием пищи и подозрительным одиночеством с неизвестностью впереди, подобно
ему
самому размышляла о способе втихомолку выскользнуть на волю. На проверку своей
готовности к чудотворению ангел дважды старался взглядом прогнать, хотя бы
спугнуть зверя с
его позиции, даже устал немножко, и еще недавно приложенных усилий хватило бы
город
развеять по ветру, а ненавистная мишень не поддавалась его воле, если не считать
слабого, при
второй попытке, шевеленья лапкой. Занятая своими мыслями, она просто не замечала
ангела.
Впервые ослабевший до такого изнеможенья, Дымков с головой погрузился в
просторные
потемки самого себя. В истекшую затем четверть часа, пока длилось спасительное,
как перед
казнью, отключенье от действительности, и вписался тот знаменитый, после
парадного
концерта разразившийся скандал, о котором доныне шепталась бы народная молва,
кабы
неделю спустя не затмило ее другим, не менее важным событием, венчающим наше
повествованье. Тут и подоспело небывалое еще в кремлевской практике событие,
поотсрочившее неминуемый дымковский провал... В разгар приема, где настрого
регламентировались даже своевольные перемещения гостей, внезапные выкрики
взбаламутили
всеобщее благочиние. И тотчас готовившиеся к своим выходам завлекательные
синьорины в
сомбреро, скоморохи с балалайками и явно сверх программы затесавшийся меж ними
очень
проворный такой, под акына загримированный мефистофель с домброй для отвода
глаз... -
словом, все артистическое поголовье ринулось к распахнутой в зал, всей в
позолоте и бронзе,
двустворчатой двери - в опасении упустить некий всемирно-исторический момент, о
котором
хватит рассказывать до конца дней. И лишь непредвиденная, хотя бы и несчастная
случайность
могла спасти Дымкова от позорища, худшего всякой казни, и он оказался в
сбившейся у выхода
толпе. Всеобщие ожидания не оправдались, однако, - ничего особенного не
происходило там,
а просто приглашенная публика, пользуясь прореявшим в воздухе минутным
послабленьем,
принялась вперебой называть певцу наиболее популярные басовые партии,
желательные к
исполнению на бис.
- Ну, что там, что там у них?.. Видно хоть что-нибудь с вашей каланчи? -
шепотом
добивалась у Дымкова хрупкая, змеиной внешности акробатическая дамочка и терлась
плечиком о его локоть в очевидном нетерпенье взобраться ему на плечи.
Тому при его росте и впрямь весь зал в оба конца был доступен для
обозрения.
Пронизанная сияньем люстр голубая дымка висела в этом поразительном сооруженье,
пощаженном революцией за красоту. Горьким величием падшей русской империи
отмечены
были беломраморные, сплошь до лепного антаблемента высоко над головой панели с
обозначеньями некогда прославившихся войсковых соединений и отдельных героев...
Но
создавалось впечатленье, что и при громадности парадных площадей и мелкости
золоченого
шрифта бессчетное множество теней, не уместившихся тут, в благодарной памяти
потомков, и
дальше - прадеды дедов ихних - теснятся за стенами по сторонам кремлевского
холма, через
дворцовые окна засматривают снаружи на непонятную им русскую погорельщину.
Неохватное глазу помещение в полную длину было занято столами с отборной,
за ними,
столичной элитой. Все лица, как в магнитном поле, были обращены в сторону
единственного
там, поставленного поперек, за которым среди соратников и притихших, как бы
опаленных
заграничных гостей находился и сам возглавляющий застолье. Впервые и в
сравнительной
близости Дымков увидел человека, вокруг которого в те годы подобно силовому
завихренью
творились наиболее причудливые события века. В отмену легендарных описаний был
он
вполне обыкновенной внешности, в полувоенном кителе и чуть постарше себя на
портретах, но,
значит, благодаря жуткой славе ночной была в самой его заурядности какая-то
пристальная
значительность, подавляющая воображение.
Вообще-то на больших кремлевских приемах никогда не допускались малейшие
отступления от комендантского этикета, за которыми мог таиться злодейский
умысел. Но в тот
вечер особо приподнятая и, видно, в предчувствии надвигающихся потрясений с
самого начала
установилась почти семейная атмосфера политического единства, так что вождю было
угодно,
даже выгодно не только поддержать непозволительную вольность публики, но и
самому
принять в ней участие. С заднего стола, по соседству с Грановитой палатой, еще
успели назвать
три подряд коронные арии певца - Годунова, Сусанина и третью, не установленную,
потому
что тут встал сам Хозяин пира, поднятой ладонью приглашая ко вниманью.
Вряд ли одна только репутация неукротимого тирана, но и критическая фаза
всех
основных проблем человеческого общежития, именно в те годы бесповоротно
решавшихся раз
и навсегда, была причиной - почему каждая мысль, выраженная этим негромким и
чуть
глуховатым голосом, с заметным кавказским акцентом и несвойственным русской речи
кучным
произношеньем слов, немедленно подчиняла себе самое рассеянное внимание и
приобретала
всемирное эхо.
- Терпение и еще раз терпение... - заговорил Хозяин без опасения, что его
где-то
недослышат. - Не будем ничего навязывать нашему выдающемуся солисту. Он лучше
знает
свое дело, чем мы с вами. Поэтому пусть поет, что хочет, а хочет он спеть про
народного героя
Степана Разина.
Железный юморок сказанного наилучшим образом выражал сущность утвердившейся
демократии в так называемый переходной период. Абсолютный властелин и при своем
большом подпольном опыте трезвый политик, он ничуть не обманывался насчет
прочности
своего положения на продуваемом континентальными ветрами кремлевском холме. И, с
одной
стороны, ввиду участившегося применения болевых приемов в качестве средств
массового
убеждения, твердо помнилось из популярных учебников, что адаптации к боли не
бывает. С
другой же, опыт могучих древневосточных тираний показывал, что любая длительная
принудительность, даже без пролития крови во имя сомнительных благодеяний,
неминуемо
приводит к жгучей ненависти, та по достижении критического предела и в условиях
постоянного страха преобразуется в прямую противоположность уже не ради одной
мимикрии,
а по необходимости чисто биологического приспособления, чтобы жить, - в
раболепную и,
главное, вполне искреннюю, потому что вполне правдоподобную преданность, по мере
развития культа изобретающую все новые формы и поводы для ритуального
преклонения. И
тогда у разумного вождя основой поведения становилось недоверие. Но откровенная
констатация своего превосходства, избавляющая противника от траты сил на
сопротивление,
всегда вносила ясность в обстановку и содействовала взаимному благорасположению,
что и
было доказано вспыхнувшей затем, хоть и непродолжительной овацией.
Делая глубокие глотательные движения, певец испытывал явное затруднение в
выборе. В
народе имели хождение целых три песни о легендарном герое, и самая знаменитая
посвящалась
малопривлекательному его поступку в отношении персидской княжны, беззащитной
пленницы
и подневольной дамы сердца, причем в угоду анархически настроенным горлопанам. В
другой,
не менее мрачного колорита, повествовалось о шествии Разина на казнь, что шло
вразрез
праздничному настроению и могло быть истолковано в нежелательном смысле.
Оставался
третий вариант - о неприступном волжском утесе, с коего по преданию виновник
песни
всматривался в светлую даль неподвластного ему грядущего, тем самым как бы
вступая в
перекличку с нашей современностью.
Торжественная обстановка подсказывала и характер исполнения. Оно открылось
в ритме
гимна одиночеству вожака, занятого государственным раздумьем на приволжском
утесе,
которому музыкой аккомпанемента придавалась по меньшей мере кавказская
высотность. В
стремлении угодить заказчику исполнитель вкладывал в тему все свое усердие,
которое по
феноменальной емкости легких становилось истинным бедствием для окружающих. В
одном
месте даже последовал непроизвольный жест вождя посбавить звук, капельку потише,
ибо
пение мешало ему беседовать с приезжим делегатом южноамериканского континента. В
такие
моменты рот у певца действительно раскрывался до сходства с птенцом в гнезде и
по
ядовитому замечанью все той же змеиной дамочки, словно в надежде, что "добрый
папа
догадается опустить туда двухэтажную дачку с банькой и гаражом". Словом, все уже
понимали,
к чему клонится дело, о чьем персональном утесе идет речь, поэтому с особым
триумфом
прозвучала заключительная строфа -
...на вершине его не растет ничего
только ветер свободный гуляет,
да могучий орел там притон свой завел
и на нем свои жертвы терзает...
Знаменитое его, с хрипотцой нижнее до еще вибрировало в воздухе, живописуя
величие
восседающей на костях царственной птицы, когда произошло досаднейшее
происшествие, к
сожалению, не удержавшееся в памяти очевидцев, правда, по не зависящим от них
причинам.
Как раз в паузе между заключительным аккордом сопровождения и взрывом положенных
аплодисментов втиснулся истошный от усердия возглас - "да здравствует наш
могучий
горный орел, товарищ..." Видимо, еще не докричавши до конца, незадачливый
старатель уже
сообразил свою оплошность, так что самая фамилия вождя сошла с его губ на какомто
всхлипе
отчаянья, и уже не оставалось времени на поправку... В иное время она прошла бы
без
последствий, ходовая метафора, какой повседневно пользовались газетные
передовицы,
хоровые ансамбли и авторы стихотворных рапортов о выполнении промфинплана. Но
при
сопоставлении с контекстом только что исполненной пьесы она становилась злостным
и
метким памфлетом, подлежащим немедленному возмездию по высшей шкале: дамы
почувствительнее к звуку мысленно зажимали ладонями уши. Соседи преступника по
столу
уже отшатнулись на приличное расстояние от него в доказательство своей
непричастности и
для удобства дальнейших процедур. Столичная сплетня утверждала, что кому
надлежит даже
успели ощупать его карманы на предмет огнестрельного оружия. Остальные же,
несмотря на
запрет подыматься из-за стола без надобности, вставали на носки увидеть
обреченного, пока не
увезли, подобно тому как уличные зеваки пробиваются сквозь оцепленье, чтобы
порадоваться
на примере ближнего, - какое несчастье едва не постигло их самих.
Им оказался некто средних лет и с небольшим брюшком, с виду деятель
культуры, кстати
кем-то и опознанный как процветающий драматург, никогда не упускавший случая
вполне
бескорыстно, здравицей или восклицанием преданности привлечь к себе внимание
руководящего товарища. Многие тут же пожалели задним числом, что из-за житейской
текучки
не удосужились посмотреть на сцене его творения, чтобы, как в ребусе, угадать в
них зачатки
будущего крушения. Сам он, с отвисшей челюстью и уже мертвенно осунувшийся,
полубесчувственно глядел вперед себя и, подобно дымящему после выстрела
пистолету,
держал в руке наклонившийся бокал, откуда ценное красное вино текло на
дефицитную семгу.
В сущности с ним было кончено, и зал, как по сигналу, обернулся к
пострадавшему лицу,
едва не подзабытому в переполохе скандала. Зало
...Закладка в соц.сетях
