Жанр: Драма
Пирамида. том 2.
...ама у нас больна... ну, по хорошей погоде я и пристроилась было
постирать... - невпопад и низачем начала Дуня, машинально стирая с пальцев
осевшую пену.
Значит, она не узнавала его, требовалось подтвержденье:
- Это он, он и есть... тот самый, бывший Дымков! - на пробу улыбнулся тот,
и кусочки
глины открошились в углах рта. - Вот, я упал...
Слава Богу, что хоть голос был тот же.
- Да что же с вами случилось, несчастный? - преодолела она наконец
последний
отрезок разделявшей их дистанции, чтоб участливо коснуться его рукава.
- О, сейчас вы будете ужасно смеяться. Меня сшиб велосипедист. Я теперь
пропадающее
лицо и со мною все можно...
Не без комического хвастовства обилием своих злоключений за одни только
сутки он
подробней всего почему-то остановился на купанье в грязевой ванне.
"Феноменальней всего,
знаете, что шляпа удержалась на голове как пришитая!" Однако наиболее
развлекательного
эпизода с аннигиляцией музея не упомянул, главным образом - из опасенья
пробудить
законную ревность у милой подружки, которой он, весь ею до последнего волоска
придуманный, и цветика пустячного никогда не подарил. Кстати, в отличие от
милосердных
матерей и преданных любовниц, великодушию коих тоже имеется предел, Дуня
простила бы
ангелу даже самую черную, лишь по ребячьей святости не подозреваемую ею измену.
Тем
выпуклей отсюда прослеживается характер их чисто творческих связей, когда тем
роднее
детище, чем значительней и глубже причиненная им боль.
- Ах, бедный вы, горький вы мой Дымок, - шепнула Дуня, припав к его плечу,
так что с
высоты роста ему, скосившему глаза, кроме венчика волос на девичьем затылке с
косичкой,
скользнувшей за ворот платья, видна была и тонюсенькая непонятной надобности
серебряная
цепочка у ней на шейке. Ведь вы все еще ангел... если вам плохо, почему
остаетесь здесь, не
уйдете, пока не стало хуже?
Он показал ей зубы в недоброй усмешке, словно его дразнили, словно
огрызаться
собрался:
- Так оно не пускает меня... проклятое, проклятое! - затвердил он в
исступленье
ненависти, пытаясь как перчатку сорвать с пальцев охлестнувшее его отовсюду, уже
внутрь
прораставшее земное вещество, и потом, стремительно наклонясь словно к чужому,
прокусил
себе кожу чуть выше запястья.
Значит, непременно требовалось для цикла взглянуть с изнанки, во что
способно
выродиться слишком навязчивое мечтанье. На внезапное помешательство похожая
вспышка
тотчас и погасла, а тот все не опускал руки. Затихшие от испуга, глядели они оба
на
мгновенную, на ней, с бусинками крови, багровую подковку от зубов. Такая важная
затем
протекла полминутка, что, устремленная в глубь себя и платком почти машинально
бинтуя
ранку, Дуня всплакнуть позабыла о том, что было теперь на исходе. В сущности
ничего не
случилось, но если во исполненье давешнего ее совета Дымков нуждался в
дозволенье для
ухода, то вот она его отпускала. Словно стыдясь сообщничества, оба тягостно
молчали, пока
Дуня не надоумилась спросить невинным голоском:
- Проглотил ли хоть пару крошек со вчерашнего бездомного вечера?
У запасливой Прасковьи Андреевны, наверно, нашлась бы горстка аварийного
изюмца для
дочурки. И не дождавшись ответа, задала наконец Дымкову все время мучивший ее
главный
вопрос о безвыходных обстоятельствах, помешавших ему сразу после происшествия
отправиться к себе в Охапково, чтобы отлежаться, переодеться в сухое, отдохнуть.
- Мне туда нельзя больше, там меня ждут... - с жестом предостережения у рта
отвечал
тот в единственно возможном толкованье по тем временам.
Памятуя преподанные ему в Кремле грозные наставления о безусловной
секретности
услышанного, Дымков сперва удержался от пересказа своих новостей, предоставляя
Дуне
самой прочесть их у себя во взгляде. Однако та поняла его намек на частые в тот
год засады и,
побледневшая от предчувствий, не решилась допытываться до сути проступка,
содеянного этим
расшалившимся на приволье баловнем. Достаточно было и того, что подлые и
заслуженные
сыщики доверчиво, сырую ночь напролет и с риском простуды, караулили его сон,
чтобы сутки
спустя обнаружить его бегство. В довершенье всего у отца как раз сидел бывший
фининспектор
Гаврилов, притащивший полмешка неисправной обуви, выявленной при ремонте
занимаемого
им жилого помещения. Он и раньше не упускал случая укорить христианскую веру в
лице
о.Матвея за халатность в отношении мировых, уличных в том числе, непорядков, а
по выходе
на пенсию обладал неограниченным досугом для обращения симпатичного батюшки на
путь
прогресса и марксизма. Встреча хоть и вчерашнего начальника с Дымковым в
нынешнем его
облике была тем более нежелательна, что никакой книжки с картинками не хватило
бы
изъяснить свихнувшегося ангела столь закоренелому материалисту, который по
обнаружении
контрамарки на столичное проживание, так сказать, за пазухой у зловредного попа.
Последнее
тем более горестное обстоятельство грозило Лоскутовым утратой гавриловского
расположения,
пускай бесполезного, но в погружающемся на дно старо-федосеевском корабле,
особенно после
скудновского крушения, оно становилось как бы иллюминатором с гаснущим клочком
света.
Чтобы защититься от ожидавших ее дурных вестей, Дуня стала спрашивать
ангела о том о
сем. Он все молчал. Когда же сама завела рассказ о некоторых, лишь теперь
раскрывшихся
мелочах Вадимова навещанья, тут он и выпалил Дунюшке свое ужасное уведомленье о
незамедлительном, без пожитков и в чем оказались, лоскутовском исходе из родного
гнезда -
просто так, никуда, в воздух, куда глаза глядят. После чего она, помертвевшая
вся, кинулась со
всех ног на розыск своего оперативного братца, единственно способного, по ее
искреннему
разумению, найти лазейку даже из всемирного затруднения. В ту минуту Егор из
соседней
закутки, по установленному регламенту вникал в отцовские прения с высоким
гостем, чтобы
под благовидным предлогом вмешаться, чуть старик уклонится в криминальную тему
обожаемой его России. Тем временем под любимую сиреньку к ангелу выполз Финогеич
воздохнуть по завершении очередного загула, здесь у них и состоялся упомянутый в
начале
повествованья диалог, где раскрывший свое инкогнито собеседник проявил
непозволительное
для бессмертных малодушие. Общительный могильщик в ознаменование знакомства
собирался
не то одарить его поучительным сюжетом из собственного опыта, не то привлечь к
опохмелке
из наличных резервов.
В качестве присяжного скептика, по родству терпимо относившегося к причудам
старшей
сестренки, Егор никогда Дунина ангела всерьез не принимал, а доходившую до
Старо-Федосеева изустную дымковскую славу объяснял успехами гипнотизма. Сверх
того
сорванный с ответственного дела мудрец явился в состоянии естественного
раздражения: без
присмотра оставленный папаша мог сгоряча на излюбленную темку наболтать короб
вольностей - на полсмертного приговора для попа, если в умелых руках!
Прежде всего он занялся удалением нежелательного свидетеля - в тоне,
простительном
для парнишки, разрываемого на части совместившимися роковыми обстоятельствами.
- Вас, Финогеич, пока вы у себя лежамши, мамаша обкричалась давеча...
помнится,
дровец принести! - нарочито мятой фразой прогнал он старика, а лишь по его уходе
тоном
позарез занятого человека осведомился у почтенного ангела о причинах,
вдохновивших его на
срочное и даже кочевниками невыполнимое предложенье.
Именно ироническая форма повеленья, которую некогда стало оспаривать,
ставила
Дымкова в необходимость, вопреки взятым обязательствам, выдать историю прошлого
своего
вызова в Кремль якобы для участия в концерте. То и дело прикладывая палец к
губам в
обозначение высшей секретности, с раздражающим акцентом чисто ангельского
недопониманья излагал он Егору суть надвигавшейся на мир еще неслыханной
апокалиптической тучи, а тот, стоя вполоборота к нему с опущенными веками,
подхлестывал
сквозь зубы - "конкретней, еще конкретней!" Фантастическая невероятность
замысла,
недоступного самому изощренному воображенью, а прежде всего непроизносимое всуе
имя
вождя, служили лучшим доказательством достоверности. Много позже и задним числом
волевой мальчик подивился однажды запоздалому открытию, что имел дело с
настоящим
ангелом. А в самый тот момент впечатление от услышанного сравнимо было разве
только с
корчами ужаленного в пяту - по ним-то сестра и могла составить представленье о
масштабах
совершившейся катастрофы. С полминуты он раскосо всматривался куда-то в глубь
себя, и
было заметно снаружи, как обугливает ему внутренность поднимающийся яд. Когда же
отрава
достигла ума, поведение его стало вовсе невменяемым - всхлипывал всухую, за
голову
хватался и вязался узлом, словно от желудочной рези - все это беззвучно, чтобы
общественное
благочиние не всполошить. Пофазно через его отравленный ум проходили звенья
обвинительной логики. Подпольному складу взрывчатки с риском утечки в мировую
гласность
следовало уподобить молчаливое хранение означенных сведений, по невозможности
удаления
коих из мозга самое хранилище их подлежало растоптанию. Наконец, пусть временное
здесь
пребывание юридического отныне виновника грядущих бед земных становилось
укрывательством величайшего злодея, следовательно - соучастием в похищении
сверхгосударственной тайны.
Но оттого ли, что душевное облегченье лучше всего достигается примиреньем с
наихудшей развязкой впереди, вдруг описанная психическая судорога прошла у
паренька
бесследно, кроме исподней, может быть, навечной теперь черноты.
- Послушайте-ка, премногоуважаемый ангел!.. Если только вы не собирались
поприсутствовать на параде покойников в вашу честь... - вибрирующим тоном
приступил он
было к исполнению обязанностей и затем помолчал немножко со стиснутыми зубами,
пока не
овладел собою. - Словом, это вам, пожалуй, приличнее убираться отсюда, нас
увезут потом.
Ты уж забирай куда-нибудь с собой свой клад, сестренка, будь умница!
- Хорошо, мы уйдем, - покорно и виновато сказала Дуня.
За ее готовность понести положенную кару он и пожалел девчонку: куда ей
было деваться
- мыкаться по белу свету все одно что с мертвым телом за спиной?
- Знаешь, Дунька, не серчай... В самом деле лучше тебе погулять с ним на
воздухе, пока
все в любую сторону не закруглится тут. Попозже приходи к Мирчудесу, как от
последнего
сеанса разойдутся: у пивного киоска за ящиками. Который не явился, значит, тому
и выпала
хана. И хоть разок в жизни побудь железная, плакаться к старикам не заходи, а то
и силой вас
не разорвешь, как сцепитесь в обнимке. Им убегать некуда, никуда и не добегут,
пожалуй.
Курей под топор с нашеста забирают, чтобы без лишнего шума и трепыхания... так
что пускай в
неведении до своего вечерочка доживут!
С тоскливым волчьим оскалом он пощурился на чуть отускневшие небеса. "Кабы
пару
деньков в запасе, чтобы собственным доносом на беглого проходимца в ангельском
чине
опередить уже катившуюся лавину; может и посчастливилось бы извернуться из-под
наехавшего колеса!" По лимиту времени, оставшегося до грозы, исполнение
требовалось
немедленное, поэтому вместо горестных объятий ограничился мимолетным пожатием
холодных и влажных пальчиков сестры да десятком наставлений на прощанье. Прежде
всего -
сполоснуть в дорогу свое ходячее сокровище, вон у кадушки под дождевым
водостоком за
углом, чтобы не задержали у ближайшего милицейского поста - глиняный же скафандр
его
вообще сбросить в ближайшей канаве, поелику на дворе теплынь, а по слухам,
ангелы не
простужаются. Пока происходило омовенье, брат передал Дуне через окно
необходимую ей
одежку в предвиденье возможного похолоданья да еще горстку серебряной мелочи на
суточные
расходы: больше-то и не потребуется, если не удастся придумать нечто в обход
судьбы.
- Ну, ступай, будь умница... меня мать зовет. Не робей, авось увидимся!
Так они постояли, держась за руки через окно, когда же Дуня обернулась на
холодок
внезапной пустоты за спиною, отмытый Дымков, почти падая вперед от спешки, шагал
на
противоположном краю старо-федосеевской поляны.
- Постойте, не торопитесь, и я вместе с вами! - негромко позвала Дуня в
непременном
намерении проводить его - сама не зная куда.
У ворот к ним присоединилась собака, движимая скорее любознательностью, чем
надеждой.
Отсюда началась их безумная гонка без адреса, лишь бы поскорей кануть от
мира с глаз
долой. По счастью, никто не повстречался им, пока по пояс в бурьяне пересекали
обширный
тамошний пустырь. Сразу за ним пролегала захудалая автобусная линия пригородного
следования, а Дуне почему-то мнилось - в самую что ни есть дальнюю из дальних
даль.
Машины там ходили бедные и пыльные, зачастую почти безлюдные и такие редкие, что
поговаривали об отмене. Повезло и в том, что на конечную станцию прибежали в
обрез к
отбытию очередного и, видимо, последнего пред закрытием маршрута, что
благоприятствовало
сокрытию следов. Попутчиками оказались пронзительного вида колхозница в
брезентовом
плаще и со спящей девочкой на коленях, которые скоро сошли на остановке по
требованию, да
совсем бестелесный старец в кепочке, возможно, приезжавший с того света
навестить
зажившегося в столице свояка. Он тоже пропал незамеченно на проходе мимо
укромного
сельского погоста с обезглавленной колоколенкой.
По мере удаленья от города расстоянья между станциями возрастали, и на
одном,
неизвестном по счету перегоне Дуню укачало до той целительной дремоты, когда все
становится нипочем. Когда же открыла глаза, то, несмотря на истекшую вечность,
вce еще
сияла и струилась в окне ничуть не померкшая осенняя краса рощ и перелесков:
такой длинный
денек выдан был беглецам, чтоб успели управиться до сумерек. И словно в
напоминанье о
некогда случившемся сбоку, держась за спинку переднего сиденья, тоже клевал
носом совсем
получужой парень в помятом пиджаке поверх свитера и в такой же бывшей, на лоб
съехавшей
шляпе. К великому Дунину разочарованию, он не ощущал на себе ее пристального и в
ту же
минуту недоброго взгляда. Вместо положенного умиленья, как бывает при виде
завалившейся
за диван сломанной игрушки детства, Дуня испытала лишь гнетущую, с сознанием
стыдной
неблагодарности тоску от ожидающих ее чисто житейских обязанностей и хлопот о
новом
Дымкове. Поизносившаяся от посторонних прикосновений вещь была слишком крупна,
чтобы
присунуть куда-то скрытно от свидетелей или век таскать с собою, а если
истребить - только
заодно с собою. Правда, вслед за тем вся до горячей щекотки в горле
переполнилась щемящей,
но уже иной, не прежней жалостью к действительно пропадающему ангелу - все одно,
как вон
к той бездомной собачонке, что, поминутно поглядывая на автобус, мчалась за ним
по обочине
от самой городской окраины. Тяготясь наступившим молчаньем и в глаза не глядя,
Дуня
спросила у Дымкова, имеются ли у него деньги про черный день или, на худой
конец, друзья в
окрестности - голову приклонить... И уже не хватило совести справиться насчет
его
дальнейших намерений. В обоих случаях тот отрицательно головой качнул - только и
было у
них разговору за всю дорогу.
Досадная поломка прервала успешно начатый рейс спасенья. Судя по
приготовленьям,
водитель надолго отправлялся на расстеленный под кузовом брезент, путники вышли
из
автобуса поразмяться на приволье. Предаварийная остановка представлялась
своевременной
как раз перед спуском головокружительной крутизны. Шоссе обрывалось в бездонную
лощину
впереди, чтоб узкой ленточкой вынырнуть по ту сторону земного провала и затем
раствориться
в наползавшей с востока перегруженной тучке. Сердце замирало при виде пропасти
под ногами,
зато противоположный, почти отлогий скат был сплошь усеян уютной житейской
всячиной -
осенней желтинкой тронутые лужки и косогоры, тихие домишки с палисадничками и
посередке
из церковки переделанный клуб, кумачом повитый по фасаду для неузнания, кроме
того
разложенный школьниками костерок со стелющейся белой гривкой, также коровы,
колодцы с
коромыслами - всего не перечесть, сколько вместилось в просвете между двумя
смежными
откосами, тогда как здесь с обеих сторон обступали чуть не отвесные, в два
роста, стенки
дорожной выемки. Снизу ничего не видать было сквозь буйную заросль пижмы, но,
значит,
горе успело посдвинуться назад, а ремонт автобуса затягивался. Спутников по
старой памяти
потянуло в незнакомое раздолье - осмотреться, куда на первом этапе занесла их
удача и
неспроста заблудившийся автобус. Дымков помог своей провожатой вскарабкаться к
нему по
оседавшему под ступней, сыпучему склону, причем у Дуни сохранилось отчетливое
воспоминанье, как, усевшись потом на самом гребне, вытряхивала из туфель
совершенно
реалистический песок. До сих пор никаких предвестных странностей не наблюдалось,
кроме
непривычного ощущенья - будто переступили рубеж не одного только, скажем,
районного
значения, да еще дважды повеяло на них из глубины горьковато-терпким настоем
каких-то
горных трав. Следовало допустить, что с самого начала дорога шла на подъем, чем
только и
могло объясняться понятное при достаточной высоте измельчание давешнего
ландшафта.
Оба с опущенной головой, они сами не знали куда шли, и, видимо, стыдясь
своей немочи
перед Дуней, бывший теперь ангел ни разу не взглянул в слегка поблекшее, поосеннему
высокое, в немыслимую даль зовущее небо. Тем больней напоминал он ей нездешнюю
подбитую птицу, что попрыгивает с кочки на кочку, подпираясь сломанным крылом.
Первое время шли, взявшись за руки, в молчаливой беседе ни о чем, как в те
блаженные
ночи их обоюдного первоузнаванья. Твердо помнилось, что нигде не пересекали
колючих
заграждений либо зон сторожевой охраны, но глубокой содержательности было
исполнено
каменистое пространство кругом, поросшее курчавым лишайником вперемежку с
кочками
жесткого серо-зеленого злака и сверху дополнительно накрытое непроницаемым
чехлом
маскировочной тишины. Не виднелось следов чьего либо обитания - не только
телеграфных
столбов либо мачт электропередачи на горизонте, но и тропки пешеходной
поблизости,
поэтому подобная глушь могла запросто оказаться закрытым, понятно - чьим,
полигоном
особой секретности для испытаний знамений высшего порядка вроде вещих комет или
полярных сияний с апокалиптическим уклоном, что и настраивало Дуню на ожидание
какого-то
чрезвычайного акта. Так сильна была ее убежденность, что по логике вымысла
полагалось бы
создать авторитетную междуведомственную комиссию для выяснения, где в
перенаселенном
Подмосковье могло обретаться настолько уединенное, возможно, даже без отделения
милиции,
горное плато? На деле же ничего особенного не было в указанной местности, просто
бесплодная пустошь, а в полукилометре оттуда находились карьеры, откуда брали
песок и
щебень для текущего строительства. Но именно на этом примере самозащитной
Дуниной
способности к волшебному преображению действительности наглядней всего
раскрывается
механизм ее необузданных подчас видений, образовавших в сложном взаимодействии
мнимый
спектакль предлагаемого повествования.
По всем признакам где-то здесь должно было произойти ее последнее,
завершающее план,
целительное чудо. К тому моменту путников догнала и кому-то там понадобившаяся
его
четвероногая свидетельница, с запозданием отыскавшая себе проход на кручу по
ступенькам
корневищ, так что к предназначенной точке шли уже втроем. Вслед за Дуней в
качестве ее тени
циркульно шагал Дымков, а за ним уже тенью тени и на всякий случай поодаль
плелась
отвергнутая собака. Сколько ни шли, ничего ценного не попадалось на глаза, пока
внезапная,
прямо под ногами не объявилась находка. На кремнистом, с тусклым отблеском,
взлобье
красовались расклонившиеся в послеполуденной истоме, словно войлочные кустики
неказистой
полусорной травы, но роднее не было у Дуни растеньица на свете... и та же
скрытая от мира
прелесть таилась в нем, что и в уединенности ее укромного, навсегда ныне
утраченного уголка
на Глухоманке.
- Смотрите, Дымок, прелесть какая! Это у нас кошачьи лапки называются... -
на
коленях говорила Дуня, кончиками пальцев оглаживая суховатые, бледно-розовые
соцветия, и
вдруг с нежной гордостью за все равно, все равно хороший мир спросила у
стоявшего за спиной
Дымкова, найдется ли у них там, в пучине несовершившихся времен, хоть одна такая
же и тоже
без запаха, милая малость, чтобы захотелось вернуться сквозь сто тысяч лет пути
ради
единственного к ней прикосновенья?
Как она пожалела потом, что не собрала букетика на память, впрочем, и не
успела бы.
Ужасный вихрь, прошумевший над головой, чуть не опрокинул Дуню наземь. Она
обернулась к
Дымкову, вздрогнула, обрадовалась, испугалась самому объему исполнения желаний.
Некогда
стало спрашивать, что собирался он делать простертой рукой - Дунины цветики
благословить
на прощанье или на ощупь исследовать предвестно напрягшееся пространство. Но вот
жгучий
пропеллерный ветер сорвался с пальцев, повергая в трепет все впереди себя, он
гнул
подвернувшийся низкий карликовый соснячок, гнал летучий осенний прах, так что
зыбкая
свистящая дорожка простерлась вдаль и спирально заструился воздух в силовом поле
воскресшего могущества.
- Уходите, уходите скорей, пока не поздно. Я знаю, нас завтра же истребят,
распнут,
уничтожат, но пусть, уйдите!... - закричала Дуня и делала смешные движения,
словно
вталкивала его на подножку стронувшегося трамвая. - В дорогу, в дорогу!
За последние месяцы никогда еще утраченная способность не возвращалась в
таком
напоре, нельзя было медлить ввиду заметно сократившейся целительности подобных
просветов, а он, осознавший степень риска при малейшей задержке, потерянно
глядел куда-то
мимо все еще стоявшей перед ним на коленях девушки. В предвиденье неминуемых
бедствий,
ожидающих Дуню по его уходе, сейчас ему ничего не стоило, разумеется, истребить
самый
источник грозившей ей опасности, значит, за время земного пребывания успел
насмотреться
вдоволь, какими последствиями для возлюбленных людишек сопровождается небесная
деятельность по иссечению зла, осуществляемая по старинке - простецким
инструментарием и
со чрезмерным эмоциональным накалом. Своевременно разгадавшая его затруднения,
Дуня
оказала величайшее благодеянье миру, напомнив Дымкову уже проверенный у них на
практике
бескровный способ удаления печали.
Жестом крест-накрест перечеркивая прошлое, она как бы обрубала последние,
державшие
Дымкова связи:
- Пусть они забудут про вас! - подсказала Дуня.
- Пусть забудут... - властно распорядился Дымков. Так же поступают и те,
кто, рискуя
попасть под колеса, бегут вдоль отходящего поезда, не сводя глаз с опережающих
окон.
Прощаясь с покидаемым навечно, они непременно хотят сохранить от него хоть
царапинку на
душе.
- ...все кроме меня одной! - звеняще, как бы вдогонку крикнула Дуня,
торопясь вывести
себя за рамки совершившегося повеленья.
- Кроме тебя... - повторил ангел гулко и в чем-то уже не похожем на
человеческую
речь, потому что одновременно с утратой прежнего облика подвергался, видимо, и
сложной
внутренней перестройке.
Стремясь впитать в себя побольше, самозабвенно следила Дуня за ходом
начавшихся
скоростных обратных превращений, однако в беседах с Никанором так и не смогла
восстановить их в обязательном для науки логическом порядке. Помнилось только,
что сперва в
несколько сильнейших рывков, как оно наблюдается при росте кристаллов, Дымков
стал
раздаваться во все стороны, главным образом ввысь, попутно туманясь и утрачивая
сходство не
только с самим собою час назад, но и с пресловутым ангелом на старо-федосеевской
колонне,
что, по счастью, указывает на отсутствие какой-либо предосудительной мистики.
Желая ввести
происшествие в рамки здравого смысла, Никанор спросил у свидетельницы, не
замечалось ли в
тот момент некоторого похолодания вокруг, обусловленного ускоренным разрежением
вещества, но таковое, к сожалению, не наблюдалось... разве только предстоящего
одиночества
холодок. Потом стали слезиться глаза от нестерпимого, внутри ангела,
поблескиванья то и дело
смещающихся плоскостей, вероятно, обычных на каком-то этапе чисто структурного
преобразования. Даже пришлось ненадолго прикрыться ладонями, но резь в лобных
пазухах
утихла сама собой по мере его дальнейшего врастания ввысь. Видимая теперь только
вверх по
вертикали фигура ангела туманилась, приобретая ужасающую прозрачность
неопознаваемого
облака, и вдруг Дуня обнаружила себя целиком в громадном, с размытыми
очертаньями,
дымковском башмаке. Кроме смутных нагромождений тумана, уже ничего не
различалось, -
тогда она рванулась наружу из призрачного каблука, лишь бы закрепить в памяти
облик
уходящего друга. Тут она споткнулась о подушку ползучего можжевельника,
искровенила
ладони, потому что все оглядывалась на бегу, но, по заключению Никанора, все
равно не
смогла бы удалиться на достаточное расстоянье, чтобы увидеть во весь рост, если
бы
параллельно не работало суточное, даже орбитальное движение планеты, законам
которой
ангел уже не подчинялся. С закинутой головой, ликуя и смеясь сквозь слезы
последнему чуду
своей жизни, глядела она на гигантскую, с неподвижным лицом и уже плохо
опознаваемую
фигуру отбывающего к себе в большую Вселенную. Из-за убыстренного расширенья она
как бы
растворялась в послеполуденной дымке у Дуни на глазах. В следующий момент голова
призрака уже терялась за все уплотнявшейся небесной пеленой, тогда как
изреженное его
плечо, доставляя высшую доказательность реальности чуда, просекала стая тоже
улетающих на
зиму журавлей. Машистый вожак уверенно вводил свой клиновидный, в две
колеблющиеся
нитки, караван в неосязаемое ими сгущение чего-то - подобно нам, зачастую не
подозревающим, сквозь что летим. Такое затишье стояло в природе, что, несмотря
на
расстоянье, Дуня различала их глуховатый разговор, похожий на клекот деревянных
колокольцев. И пока следила за их отлетом, поддавшись очарованью осенней печали
и
одиночества, ни проблеска или темнинки не оставалось в небе от ангела - кроме
радостного
ощущенья, что продолжает глядеть оттуда на безвестную девчонку с запрокинутым
назад
заплаканным лицом и собаку невдалеке, тож
Закладка в соц.сетях
