Жанр: Драма
Барсуки
...ь закрыл глаза, лоб его наморщился.
- Может, тебе водицы дать? - предложил Жибанда.
- Нет, прошло, - и открыл глаза. - А пленные? - через силу спросил
он.
- Так ведь какие ж пленные?.. - потерянно заулыбался Петька Ад, водя
пальцем по растопыренной ладони. - Один-то сбежал, а другой... Уж больно
сквернословил он... Не то чтоб матершинил, а все разные такие слова...
Ну, Юда и рассердился!..
- Ну? - и опять закрыл глаза. - Варева-то хоть дали ему?..
- А мы его пожгли!.. - просто объявил Дмитрий Барыков. Видимо, Барыкову
надоело молчать, потому и сказал, - лицо его не выражало ничего
иного, кроме как кромешную скуку.
Неистово брызгался огненной слюной светильник, а фитиль набух толстым
нагаром. Семен лежал неподвижно и совсем безжизненно.
- Уходите, ребята, от греха... Беды наживешь с вами! - замахал руками
Жибанда, скося глаза на Семенову руку, продолжавшую свой непонятный
счет.
Те и сами уходили из зимницы, понурые и уже нерадостные военной удаче.
Тяжелая дверка, повешенная чуть вкось, шумно захлопнулась за последним.
- Сеня... - внятно позвал Мишка, усердно подымая брови. - Ты смирись,
облегчи сердце! Всяко яблоко с кислиной, известно... У меня вот, давно
было, тоже случай... рукавицы у товарища стащил. Шитые были, очень приятные.
Как-то, понимаешь, рука захотела, сам-то я и не хотел вовсе... Уж
я с ними маялся тогда! Ведь мы хода своей души не знаем, оттого и происходит.
Так потом в яму и кинул их, жечь будто стали... А этот, председатель-то
ихний, ведь ему теперь все равно! Ведь он больше не чувствует!..
Неизвестно, слышал ли Семен хоть слово из Мишкиных увещаний. Мишка
даже удержать не успел. - Семен круто приподнялся и смаху уронил себя на
сломанное плечо. То было внезапно, как судорога. Только глухой Семенов
хрип свидетельствовал о боли.
Жибанда не выбежал, а в прыжок выскочил из зимницы. При выходе наткнулся
на Шебякина и такое пообещал ему глазами, что тот сразу ощутил в
ногах некую неверность и метнулся в землянку. Жибанда бежал по лесу, мимо
землянок, цепляясь ногами за выпученные корневища, за дрова, валявшиеся
всюду. Сам не зная - зачем, он искал Настю. Он нашел ее...
Она, разрумяненная и взволнованная, стояла в кругу барсуков, весело
скаливших зубы. Против нее, как в поединке, стоял Юда и хитровато гладил
себе шею, не сводя с Насти смеющихся глаз. Мишка подбежал в ту минуту,
когда Настя длинно и скверно выругалась в ответ на какой-то столь же замысловатый
выпад Юды.
- Это что! Это все мелко, а ты покрупней загни! - задорил Юда.
- Как это загнуть?.. - как затравленная озиралась Настя.
- Ругнись тоесь... Покрупней ругнись! - и Юда подмигивал длинными
своими ресницами.
Тогда Настя выругалась еще страстней, грубым мужским ругательством.
Опять громко захохотали обступившие их барсуки, радостные всякому смеху,
откуда бы ни происходил.
- А знаешь что, Гурей? - улыбался Юда, когда утих взрыв смеха, и
только Тешкин низкий медленный хохот гудел. - Хочешь, я такое тебе загну,
что и замолчишь!
- А ну... загни! Сморчковат загибать-то! - храбрилась Настя, но красные
пятна на ее щеках предавали ее.
- А вот и загну... Только на ухо тебе, хочешь? - подступал Юда.
- Ну, ну, вали... - и Настя подставляла маленькое свое ухо горящее
пожаром стыда.
Юда потер руки, подмигнул барсукам и нарочито грузно налег на Настино
плечо.
- А ведь ты баба, я знаю! - шепнул он ей с жарким восхищением похоти.
XIV. Мишкина любовь и всякое другое.
Были причины Мишке ходить, как буря. Каждую ночь приходил Мишка к
Насте, - садился за стол и с самым неопределимым чувством глядел в ее
пепельно-смуглое лицо, на котором еще ярче, чем прежде, тлели губы. Видел
одно: горела холостая папороть и звала к себе доверчивое сердце Мишки.
И он шел к ней, не зная колдовского слова, и каждую ночь сгорал в ее
огне, - а утром возникал из пепла, - отдаваясь целиком и ничего не получая
взамен, тоскуя над непонятным ему.
- О чем ты молчишь? - неоднократно спрашивал Мишка, когда досказаны
были все любовные слова того вечера. - Ну, о чем ты?..
- А ты спроси, я отвечу, - оборонялась Настя.
- Не моя ты... - неуспокоенно ворочался Мишка, готовый и задушить.
- Да уж чего же тебе больше! - намекающе и с холодком смеялась та и
глядела, как в печке суетится огонь.
А Мишка не знал, что бывает еще больше того, но знал о кладе. В поисках
его торопливыми губами обрывал он огненные цветки Настиной папороти,
обжигаясь и обманываясь. А Настя не гнала Мишку, потому что ей нужна была
Мишкина сила. Чувство к Семену было Настиным кладом, образ его, созданный
самой Настей, наполнял ее ночи, - его одного хотела.
Так каждый вечер, по еле приметной тропке ходил Жибанда в сторожевую
землянку и в следах своих не видел Юды. А Юда был ловок и юрок. В Мишкину
любовь вплетал он свою поганую игру. Не простое и понятное томленье
по чужой и красивой, прикрывшейся именем Гурея, не страсть точили Юду и
заставляли ежевечерне прослеживать Жибанду, - толкало непреоборимое
стремление и здесь поставить клеймо своей погани. В желаньях своих был
настойчив и неумолим Юда, как ребенок. - Когда Жибанда входил в землянку
и брякал запираемый засов, садился Юда на откос землянки и посиживал
так, безобидно и терпеливо. Табак весь вышел у барсуков, а был бы табак
у Юды, и совсем не плохи были бы ему его вечера, напитанные глухим шелестом
непогоды и томительным плачем сов.
Однажды Мишка забыл запереть дверь. Юда вышел из ивняка и посидел
немножко на ступеньках, грызя корку полусырого, барсуковской выпечки,
хлеба. Месяцу было время, и Юда, пожевывая, глядел, как сочились мертвенные
лучи его сквозь густую еловую хвою, раскачиваемую дуновениями непогоды.
Потом Юда откусил еще и растворил дверь в землянку. Было в ней
жарко до духоты. Не горела ни лучина, ни коптилка, зато ярко, цветисто и
минутно играли на сосновых стенах отблески печного огня. Войдя, Юда откусил
еще от корки и стоял присматриваясь.
- ... чего тебе? - окликнул его Мишка, второпях выскакивая откуда-то
из угла.
- Мне-то? Мне ничего... - кротко улыбался Юда. - Шел мимо... Уж
больно из трубы у вас выбивает. Пожара б, думаю, не наделали.
Мишка стоял перед Юдой полуодетый и нахмуренный, уставясь в пол.
- Ну, ладно, не наделаем. Ступай! - решил он и коротко махнул рукой.
- Гостя вон гонишь, - добродушно отметил Юда.
- Я тебя не гоню, - сдержанно сказал Мишка, - и ссориться нам нечего.
Иди теперь!
- Да уж пойду, коль нелюбен пришелся, - сказал Юда, а сам все стоял
на том же месте, изредка поглядывая на волосатую Мишкину грудь, черневшую
в расстегнутом вороте. - А ссориться нам нечего, правда. Мы друзья с
тобой, тесные, - грубо притворялся пьяным Юда и так, чтоб Мишка видел
его притворство. - Мы с тобой хоть и шар земной без шума поделим! Бери,
скажу, Миша, правую сторону, а я себя по левой расположу. Ведь человек-то
я, ты сам знаешь, сговорчивый, необидчивый...
Жибанда продолжал молчать, а уже становилось ему нестерпимо гадко и
унизительно.
- Ступай, ступай... мы с тобой опосле насчет земного шара обсудим! -
попробовал пошутить он. - Ведь не пьян же ты, Юда... понимаешь.
- Да я уйду, уж и поговорить не дашь! Забыл ты мою услугу, как я тебя
за Аристарха-то выдал. Боялся, что совестно тебе будет!..
- Какого Аристарха?.. - нахмурился Мишка и оглянулся на угол. - Ты,
Юда, знай меру словам... не заговаривайся!
- ... а насчет земного шара, это действительно, поделим, - продолжал
Юда, не обратив внимания на Мишкино замечанье. - Сажай на своей половинке
ну хоть там яблочки, а я у себя горох разведу... Так, что ль?
- Так... да, - зло откликнулся Жибанда, уставясь в ненавистный Юдин
лоб, как бык.
- Ну-к и ласковой ночи вам! - кивнул Юда и уже поворотился к дверям,
берясь за скобку двери. У двери он задержался. - А мне... можно, потом?
- спросил он, стоя к Мишке боком и глядя куда-то в сторону.
Мишка ринулся на Юду и, обхватив, махом поднял вверх. Юда ударился
головой в низкий накат потолка, похряхтел и промолчал. Но Мишка не кинул
его в дверь, как сначала подсказал ему гнев. Он распахнул дверь ногой и
легонько вытолкнул Юду в моросящую темноту: осенняя погода переменчива.
- Юда ушел без лишнего шума, а Мишка, прислушивавшийся у полупритворенной
двери, слышал, как посвистывал тот что-то среди мокрых кустов.
- Э, пускай его... - ответил он на вопросительный взор Насти. - Гнилой
парень!..
... Осиливала Настя в любовных поединках, а Мишка стал ощущать пустоту
внутри себя. Настины ночи только усиливали его жажду и умножали тоску.
Требовала грудь воздуха осеннего, поля, а рука - размаха. И Мишка
стал уезжать со своим небольшим отрядом в озорованье по волостям. Кроме
того, нужно было доставать провиант на всю летучую ораву. - Об этом
скрывали от Семена: Семен противился всяким поборам с мужиков.
Едва он уехал Настя пошла к Семену. Она точно ждала Мишкина отъезда,
- то, что скопилось в ней, неудержимо искало выхода. Было время ужина.
Дежурный барсук, татарченок из двадцать третьей, пропустил ее, почему-то
покачав головой, - она почти вбежала. Шебякин отсутствовал, - ужин он
получал из общего котла. В зимнице никого не было. Стены без людских теней
выглядели голо и пусто. Настя, пришедшая сюда впервые после Мочиловского
обрыва, проворными глазами обежала землянку. Не в правом углу,
на соломе, как рассказывал Жибанда, а в левом, на Свинулинском диванчике,
полулежал Семен. Успела продраться от барсуковской небрежности обивка,
и огрубели под грязью несбыточные атласные цветы. Остановясь у притолки,
побарываемая стыдом и неведомым ей доселе чувством любовного
страха, Настя глядела в темный угол. Она засмеялась, но смех прозвенел
жалобой.
- Вот... навестить тебя пришла! - вызывающе дернулась грудью она, и
опять засмеялась, и опять сорвалась.
Семен поднял колени под шинелью, молчал. Мерцал свет, блестели глаза.
- Сеня... - шопотом позвала Настя и стояла в нерешительности. - Сеня,
прости меня. - Она быстро перешла зимницу, ища сесть, и, не найдя, опустилась
на колени, возле самого диванчика. - Сразу прости меня, без
объяснений... ладно? - и дотронулась до его колена, выдавшегося из-под
шинели, словно хотела пробудить его молчанье. - У меня нехорошо там... -
отвернулась в сторону.
- Сядь вон туда. Вон, на лавку сядь, - сказал Семен.
Она с испуганным, непонимающим лицом отодвинулась и продолжала сидеть
на коленях.
- В плече-то болит все?.. - спросила она тихо.
- Да нет... вот рука плохо, - сказал и пошевелил коленями.
- Сеня, - помолчав, заговорила Настя. - Ты знаешь, ведь меня Мишка
спас. Жутко было... Он меня два раза спас!
- Что теперь, утро или ночь? - с прежней жесткостью в лице спросил
он. - Я спал тут...
- Вечер. И ты не знаешь еще всего. Ведь я с Мишкой живу... Вот уж месяц
скоро! - был жалостен и хрупок ее голос, и каждое слово звучало вопросом.
- А ведь я одного тебя хотела... - искренно и тихо прибавила она.
Слабые пальцы ее огрубевшие, от порезов и работы, комкались в кулак и
порывисто распрямлялись.
- Я знаю... - сказал Семен и усмехнулся.
- Откуда знаешь? - дрогнула Настя и придвинулась на коленях. - Юда
сказал? Юда - дрянь... Как ему жить не стыдно! Ты ему не верь, не надо!
- Да нет... сам Мишка и сказал.
- Мишка?.. - удивленное лицо ее расплылось догадками. Вдруг она колко
и звонко засмеялась: - он спас меня, Мишка. А ты бы вот, наверно, не
спас! Вода-то ведь холодная, темная... - она зябко подняла плечи. - Ну,
а что ты ему сказал?
- Ты б ушла, Настя. Сама видишь, какая ты... - сказал он, приподымаясь
на здоровом локте.
- Не уйду. И я знаю, что ты ему сказал, - мельком бросила она. - А я
ведь одного тебя хотела! Ты теперь такой, на тебя все смотрят... Ты даже
и сам себя не знаешь. Тебя описать, так не поверят!.. Я тебя даже в мыслях
поднять не могу... И ты, если захочешь, ты все можешь! Вот ты убил
этого... забыла, мне Мишка про него рассказывал. И ты еще можешь, я верю
тебе, у тебя лицо такое... И мне все в тебе дорого! - трудно было понять
ее волненье: плачет она или смеется.
- Уйди, - с темным, непонятным чувством вставил Семен в торопливую
Настину речь. - Ты когда говоришь, мне вот тут спирает... уйди, - он досадным
кивком показал себе на больное плечо.
Настя не уходила и не отвечала. Опустив голову, она чертила по деревянному,
наслеженному настилу пола резкий угольчатый узор. В углу висел
глиняный рукомойник, из него капало в бадью. Звук капели походил на стучанье
маятника.
- Ты помнишь... - странным голосом начала она и губы у нее запрыгали.
- Ты тогда на крыше стоял, а я подглядывала за тобой из-за занавески.
Ужасно боялась, что упадешь... Я ведь тогда не знала тебя, а боялась.
Вот и теперь, сердце замирает, глазам больно глядеть на тебя... Ты Катушина
помнишь? Он к маме ходил, чуть не всю жизнь ходил, ты знал про это?
Придет, сядет у кровати и сидит... Я вот таких не понимаю, и Мишку не
понимаю, - как воск делается от одного слова! По-моему, любовь - это
когда страшно... Вот точно птица в клюве несет... а вдруг уронит? тогда
страшно... - казалось, она бредила на яву, и Семен отвел глаза, точно
трусил ее черных глазных впадин. - Вот и ты, не упади, смотри!.. Слушай,
ты, когда убивал, тебе было страшно? Было или нет, говори! Как ты его
убил?..
- Об этом нельзя... - неопределенно отвечал Семен. - Мы с тобой разные,
Настя. У нас не по вашему это делается, мы не каемся. Убит, - значит
нужно было! - было заметно, что Семен говорит об этом с трудом.
- Сколько лет с тех пор прошло?.. - думая о чем-то своем, спросила
она.
- С каких пор?
- А вот, как мы с тобой... на крыше тогда, - у Настина переносья проложилась
морщинка заботы.
- Да семь... восемь.
- Восемь, - повторила она и поднялась с колен...
... Во все последующие дни в Настиных движеньях проглядывала тихая
сосредоточенность и робость. В отношениях к Семену, которого продолжала
навещать, явилась молчаливая наблюдательность, наружно-нежная заботливость.
В приходы Насти его лицо делалось серо и неприветливо. Настя приходила
прибрать землянку, носила обед, сидела возле - как и Катушин! -
но сама сходства этого не замечала. Иногда полускрытая улыбка обегала ее
губы. Иногда, напротив, омрачалось вдруг ее смуглое, только что пророзовевшее
смущеньем, лицо, - натыкалась память на стремительную страсть Жибанды,
который вернется не сегодня-завтра и разбудит ее от ее обманчивого
сна.
Это и случилось в один из вечеров, в конец поздней осени. К Семену, в
зимницу, собрались барсуки. Жир в черепке пылал ярче и трескучей, чем
обычно. Жарко натопленная печь разливала расслабляющую духоту, насыщенную
сверх того запахом вчерашней еды, мокрых шинелей и острыми испареньями
усталых ног. Весь день прошел в работе: во исполненье Семенова
плана усложняли доступы к барсуковскому месту новыми сетями западней и
ям. И потому, что пищей у них были лишь капуста, хлеб и вода, употреблявшиеся
в изобильи во всяких смесях, ныне, расположась всюду - сидя и
лежа, следили они с хмурой мечтательностью за изголодавшимся воображением:
о мирном житии, о махорке, о женской ласке, о жирных щах. Дмитрий
Барыков, босой и нечесаный, лениво растягивал гармонь, но сипела та как
в простуде, и не удавалась песня.
- Брось ты... нехорошо у тебя выходит, - осадил его Гарасим, дожигая
накаленным шилом самодельную трубку. Он сидел на корточках возле печки,
шипящие струйки дыма шли от его рук.
Барыков пугливо и тупо скосил на того белесые глаза и сунул гармонь
под лавку. Опять заступила место тишина, земляная, самая тихая.
- Эха, бычатинки ба, - вздохнул Петька Ад, сидевший с вытянутыми ногами
на полу, и кротко зевнул. - Пострелять ба... долгоухого видал даве.
- Из пальца не выстрелишь... - осадил и этого Гарасим: - ... а патронов
я тебе не дам.
Опять текли минуты скучного, зевотного молчанья. Только шипело в древесине
Гарасимово шило, да стучал в стене домовитый древоед. Внезапно -
говор и шум за дверью. Люди прислушались. Петька Ад сонно уставился на
дверь. - Они вошли чуть не все двадцать два сразу, свежих от морозца,
отряд Жибанды, - щурились на пламя. Остававшиеся встретили вернувшихся
восклицаньями и расспросами. Первым вошел Юда в папахе, заломленной назад.
- Почтение друзьям! - сказал размашисто он, увидел Настю возле Семена
и подмигнул своей догадке, опуская глаза. - Как попрыгиваешь, дядя Винтиль?
- Попрыгаешь тут... утопа, а не жизнь, - отвечал с ворчаньем Прохор
Стафеев. - Курева-то привез хоть, чорт табашный?
- Курево, папаша, вредно. С него грудь трескается... - он больно похлопал
Прохора по плечу. - Не плакуй, папаша, привез, привез! И мясца
захватил кстати...
- От! Истинно табашный чорт... - умилился Прохор Юде.
- И спиридончик есть! - подхватил Брыкин, но сообщенью его как-то
никто не внял.
- Бедрягинцы пожертвовали... - отвечал Юда на вопросительный взгляд
Семена и малыми горстями, точно дразнил, стал высыпать на стол махорку
из карманов, из какой-то тряпки, отовсюду, где есть место. - Доброта
сердца!..
- То-то, пожертвуешь! - понятливо засмеялся Гарасим, двигая бородой.
- Мясо-те вели на кухню отнести...
А уж втаскивали и развязывали укутанные в мягкий хлам бутыли с самогоном.
Петька Ад сыпал прибаутками. - Уже через минуту, когда вошел Жибанда,
не узнать было зимницы. Колебались тяжкие слои махорочного дыма,
даже мешали глазу видеть. Не торопясь ни с мясом, ни с вином, плодами
мечтаний мучительно-долгих недель, барсуки наслаждались крепкими затяжками
едкого, крупно-зернистого самосада. Гул голосов стал глуше и походил
на удовлетворенное урчанье. Всякий из новоприбывших ухитрился найти
себе место. Брыкин сидел на вытянутых ногах Петьки Ада, который, лежа
прямо на полу, с видом истинного блаженства сосал дым из огромной, по
росту ему самому, самокрутки. И чем обильней валил дым и вспыхивала огнем
бумага, тем больше соловели золотушные Петькины глаза.
- Ишь, прямо броненосец себе свернул! - сказал Юда, сидевший на чурбаке
над самым Петькой, и толкнул Петьку ногой в бок. Но тот не услышал,
вытягиваясь в одну прямую вместе со струйкой дыма. - Всю махорку один
выкурит! - и опять толкнул.
- Зашелся, - одобрительно откликнулся Гарасим, ссыпая махорку в мешок.
Подобье усмешки расправило ему ненадолго жестокие складки, бежавшие
от тонкого носа к широкому рту.
Тем временем Жибанда подошел к Насте.
- Что это ты там за белье у себя развесила? - полушутливо и слышно
для Семена спросил он, крепко пожимая Семенову руку. - Зашел, а там ровно
занавески висят, не пройти...
- Да я тут белье постирала. Сушится, - сухо ответила Настя, и брови,
точно под холодным ветерком, набежали одна на другую. Она неумело скручивала
самокрутку себе и пальцы у нее дрожали.
- Так ведь ты недавно мне стирала, - не догадался Мишка, глядя ей на
руки.
- Это я ему вот стирала, - небрежно мотнула головой на Семена Настя и
отвернулась прикурить к Тешке-летучему. Тешка сидел неподалеку и, дрыгая
ногами, хохотал над очередной выходкой Юды.
- А-а... - спокойно протянул Жибанда, разом уясняя смысл всех прежних
Настиных недоговоренностей. Понял и о кладе, которого с такой жадной мукой
добивался. - Ну-ну, пускай его сушится! Юда, - крикнул он назад, -
отвари мясца на закуску... распечатывай угощенье-то.
- Накрали-то много? - пошутил Семен.
- А жрать что станешь, коли не красть, как ты говоришь?.. - отшутился
Мишка, укрощая в себе внезапную вспышку. - В десяти местах просил - не
дают. А стукнул раз, ну и потащили всякого добра... Ты свои рассужденья
брось, не время теперь! Про отца слышал?
- Нет, а что отец? - заблестевшими глазами Семен окинул гомонивших
барсуков, мешавших слушать.
- Как же, под боком у тебя, а не знаешь! - закуривая говорил Жибанда.
- В гору Савель Петрович попер. Не знаю, правда ли, председателем в Ворах
нонче, сказывают. Не знаю, как уже и верить... больно уж врунист
Бедрягинец тот, что сказывал. Орудует, говорит, ваш Савелий...
- Орудует, - покачал головой Семен. - Надоело, значит, в мужиках-то
сидеть! А ты не врешь? - прищурился он вдруг и усмехнулся, показывая,
что готов принять и за безвредную шутку нешуточное Мишкино сообщенье.
- Вру, как и мне врали... - уклонился Мишка. - Юда, друг, передай
огоньку... опять затухла! И не в том еще дело, - продолжал Жибанда, -
вот, видишь?.. - он протянул Семену трепаную свою папаху.
- Ну, что ж, вижу. Шапка твоя... старая шапка, - с непонятной враждебностью
сказал Семен.
- Шапка-то старая, да дело-то новое. Дырку видишь? Значит сзади было
стреляно, свои стреляли... Я головой учуял.
- Сзади, - повторил Семен, - а ты знаешь кто? - и приподнялся на здоровой
руке.
- Ты лежи, лежи... - сделала встревоженное лицо Настя.
- Э, ничего ему не будет теперь... - отстранил ее за плечо в сторону
Мишка. - Не лезь уж!..
- Ты сам не лезь! - вспыхнула Настя и вдруг поймала острый, наблюдающий
сквозь махорочную завесу взгляд Юды. - Смотрит!.. - покривилась она
и сильно затянулась из папироски.
- Он, что ли, стрелял? - тихо намекнул Семен.
- Да нет, ему не из чего... На Брыкина мне думается. На вершок и промазал-то!
Юда без промаха бьет...
- А Воры-то взяты, что ли, были?
- Взяты ли, сами ли сдались... Какая тебе разница?
Тяжко облокотясь на колено, Мишка дымил теперь не меньше Петьки Ада.
Волосы на лбу его разлохматились, и слежавшаяся под шапкой прядь с видом
обидчивым и детским спадала на бровь. Настя зорко следила за сменой выражений
лица у Семена.
- Слушай, Миша... - сказал вдруг Семен очень тихо и очень понятно. -
Ты живи с ней, если... Я вам не разлучник!
Настя выслушала Семеново признанье с каменным лицом. Потом она встала
и пошла к выходу, высоко неся обострившиеся плечи.
- Разве можно такие вещи говорить?.. - взволнованно упрекнул Мишка
Семена и пошел вон из землянки.
- Гурей, а Гурей! - захохотал вслед Насте Брыкин, с глазами уже обожженными
самогонным паром. - Выпила бы с нами за всех пленных, военных и
обиженных, а? - и, не смущаясь строгим взглядом Мишки, шепнул что-то на
ухо Юде. Тот отпихнул его, но не прежде, чем улыбнулся, презрительно
соглашаясь.
Взбудораженные щедрыми пробами самогона, барсуки шумели, а на печке
уже закипали котелки с мясом. Потехи ради и во удовлетворение расходившейся
погани своей, Юда послал Брыкина за татарченком из двадцать
третьей. Тот, поднятый со сна, прибежал весь встрепанный и напуганно оглядывал
полупьяных верховодов.
- Эй, Махметка, садись вот сюда. Налить ему! Брыкин, отрежь Махметке
мясца! - командовал Юда. - А ну, Махметка, рассказывай - вали про Адама,
ну про это вот, как ему бог жену дал! - велел Юда, весело кривясь в пояснице,
где бежал кавказский поясок. - Как-то подслушал Юда: татарченок,
споря о преимуществах богов, рассказывал бородачам Отпетовцам историю
Адамова грехопаденья. И теперь тормошил его Юда, сам весь дрожа, на
пьяный посмех барсукам. - Ну, пей сперва, а потом вали... ну!
- Не буду пить... не буду говорить... - отчаянно защищался татарченок.
- Зачем зубы скалишь? Твоя вера, моя вера... одная дорога!..
- Не гоже, не гоже! - подтвердил и Евграф Подпрятов заплетающимся
языком. - Зачем тебе на чужого бога лезть? Ты уж козыряй своего, как ты
свому-те полный хозяин, а в языке зуд...
- Я жду, Махметка, - пригрозил Юда, меняясь в лице. Зрачки у него
стали круглы и малы. - Я ведь тарабанить не буду с тобой! - и опять ломался
Юда в пояснице, точно выскочить хотел из кавказского ремешка.
И татарченок, повинуясь Юдиным глазам - а за глазами Юды и всей ораве
верховодов стал рассказывать, запинаясь и покрываясь пятнами жгучего
стыда, словно преступал величайший наказ отца.
- ... вот. Адама была не ваша... Адама была наша. Адама татарин был!
Бог говорит: Адамка, Адамка, ты хароший мужик... вина, свинины...
Сен-ии-улан! Я тебе бабу дам, все тебе делать будет. Сама, - и татарченок
почмокал с вылупленными от натуги глазами, - сама слаще арбуза!
Вот...
- Ба-абу-у?.. Их-хх... - завалив голову на колени к Андрюхе Подпрятову,
затрепетал в беззвучном, оскорбительном смехе Тешка. А вслед за ним
пошла хохотом и вся остальная. Со стороны казалось: не смех, а что-то
гудит, скрипит, сопит и рвется, раздираемое ногами. Смеялся и Евграф
Подпрятов, осудительно покачивая головой, - округлилась смешком и Гарасимова
бурная борода, - вытирал слезы смеха Прохор Стафеев, - счастливо
обнажал крупные, вкось поставленные зубы Петька Ад. Не смеялся только
сам Юда.
- А теперь ступай, - сказал он досказавшему все до конца татарченку,
полузакрывая глаза. - Ступай, я тебе сказал!
- Да-ай! - сказал татарченок, робко кивая на стол.
- Чего тебе дать? - низал его презрительным взглядом Юда.
- Вино дай...
Оцепенев от обиды, дергал себя за мягкий молодой ус татарченок и глядел
поочередно на всех, жалуясь. В его смуглой, нежной глазнице, казавшейся
пушистою под изогнутой как лук бровью, повисла слеза. Потом она
скатилась на алое пятно стыда, тлевшее на щеке.
- Над чем вы это тут? - спросил вошедший в ту минуту Жибанда. -
А-а... - увидел он татарченка и сам долго, грубо и зло хохотал, разливая
из бутыли.
XV. Приходит зима.
Воры сами сдались, по примеру остальных, восставших. Уже в этом было
предсказание скорого конца, но все еще волновался в уезде товарищ Брозин,
глядя на карту, где красным карандашом была обведена Воровская округа.
- Над волостями, примкнувшими к барсукам, реяли тревожные предчувствия.
Сперва-то и сжились с ними. Спали с чутким ухом, не загадывая
про завтрашнее. Каждый день, не отмеченный выстрелом, считался напрасной
оттяжкой немилостивого срока. Догадывались о первом снеге: по первопутку
прискрипят сани из уезда, памятен будет на долгие годы мужикам первопу
...Закладка в соц.сетях
