Жанр: Драма
Барсуки
...е
выковыривает, дурак... - Он оглянулся на дверь.
- Ничего, это ветер, - предупредила Настя. - Ты говори, говории... Я
его сейчас жду... Вот до его прихода и говори!..
Мишка раскачивался на табуретке, как бы томимый жаждой и страстью,
глядел на голые руки и тяжело опускал взор.
- ... себя обманывает и нас всех в яму ведет. Он тебя не любит. У него
свое есть! А ты ему заместо вина, ты пьяная... ты как отрава пьяная,
как вино! Ишь, как ноздря-то ходит, ишь! Ходи, ходи, бубни-козыри!.. -
словно в смертном недуге выкрикивал Мишка. - А ты мне всякая мила. Ну,
что ж, и Дунька во мне другого голубила... и ты меня чужими словами травила.
На чужих пирах объедки жру, ровно вор какой! - хохотал он с лицом,
почти исказившимся.
- Ты где охрип-то так? - спокойно спросила Настя и, заметив Мишкины
взгляды, зябко запахнулась в кожан.
- Там... - широко махнул на дверь Мишка, приходя в себя. - Лунища
счас светит, холодная... Ветром от нее дует. Чорт!..
Настя встала, подошла к нему и подсела на краешек его табуретки.
- Ты все сказал?.. - спросила она и вкрадчиво погладила его волосы.
- А что еще?.. - насторожился Мишка и отодвинулся чуть-чуть.
- Ну, слушай тогда, я тебя слушала. Теперь ты! - она движением плеч
сбросила кожан на пол, и села так, что могла видеть Мишкино лицо. Было
такое, словно вычерпывали кувшинами буйную Мишкину волю взмахи отяжелевших
Настиных ресниц. - Нет, ты не отвертывайся! Ты мне в лицо гляди, вот
так! Видишь, какая я... Хорошая, плохая?.. Ну, отвечай... ты!
- Да-а... - невнятно мычал Мишка. - Ничего себе...
- Ну вот! Не он убил, а это он у Брыкина украл, я знаю. И теперь все
озлятся, что Половинкина он выпустил, не дал потешиться всей этой...
дряни! - прибавила она с трудом и не думала раскаиваться в неверно выпрыгнувшем
слове. - А я вот жду его, Мишка, и каждая кровиночка во мне
тлеет... Сколько кровинок - столько пожаров! Понимаешь? Напрягись и пойми!
Ах, ты ведь не знаешь, какой он... Он - как река, вот! Мы не видим
всего, потому что маленькие, да он и сам себя не видит!.. - она, раскачиваясь
и заплетя на колене руки, озабоченно опустила глаза и вот прибавила.
- Знаешь, Мишка... ведь ужасно это трудно вот... любить такого!..
И так долго бредила Настя, безжалостно бередя Мишку. Семен пришел
поздно. Когда он здоровался с Мишкой - оба хотели скрыть свои обоюдные
замешательства друг перед другом. - Настя сказала шумно и радостно:
- Сеня, знаешь... - она положила руку на плечо Мишки, понуро глядевшего
на ползшую по столу землемерку. Землемерка, раскачиваясь, ползла от
огня, и, по мере удаления ее, удлинялась ее тень. - Он меня тут бежать
уговаривал!.. - Настя внимательно следила за Семеном и, едва тот сделал
движение рукой, перебила его. - Но он не уйдет, не бойся. Он с нами будет,
до самого конца! Ты знаешь, Сеня... он ведь тоже ужасно хороший,
только он - ну вот как бы...
- Жамши меня мать родила... Хлеб в поле жала и родила! Вот я такой и
вышел! - грубо усмехнулся Мишка и, не взглянув на Настю, пошел вон из
землянки.
XXI. Встреча в можжевеле.
Записка, подписанная Павлом, звала Семена не на переговоры по барсуковским
делам, как предполагал Юда, взмучивая барсуковские воображения,
а совсем для иного. "Узнал я, что это ты и есть Семен Барсук... слышал о
тебе... хочу повидаться, узнать, во что ты вырос". Местом встречи назначалась
ямина на опушке Кривоносова бора, сто сорок шагов от дороги,
двадцать - от повалившейся сосны. "И приходи по хорошему, завтра в полудень
без оружья: нам и слов хватит. И без провожатых приходи... и я тоже
один приду!" - Тон записки был таков, словно Павел не сомневался в Семеновом
согласии.
Воспоминания о брате взволновали Семена, горечь и недоумение охватили
его. Ночь, те два часа, что оставались после ухода от Насти до рассвета,
он не спал, а просидел на своем пеньке, глядя в пустой луг и ожидая восхода.
Солнце взошло как-то сразу и не в меру ретиво, и скоро начала разливаться
в воздухе духота, покуда еще смиряемая утренней влагой. Начало
дня обещало к исходу своему - грозу, - первовесеннюю проливную. Уже когда
Семен выезжал на место свиданья с Павлом, повевало едкой пылью по дорогам,
а кусты разлохматились, нахохлились, пряча лист от солнца и пыли.
Вез Семена Барыков, но ехал еще и Супонев, не безоружный: под соломой,
на дне подводы спрятаны две винтовки.
Желтое солнце взбиралось все выше по небу, совсем ровному и синему до
синевы мрака, что сразу же и отметил Барыков.
- Ишь какое!.. - ткнул он кнутом в небо. - Черное...
Супонев откликнулся:
- Широта-а! - и вдруг, в ответ своим мыслям ото всего сердца обратился
к Семену: - эх, Семен Савельич, не понимаешь ты мужиковского сердца!..
Так они и ехали. На седьмой версте от землянок встретили толстую бабу
из Попузина, - гремела телега, тряслась баба, и щеки у ней тряслись. Ее
расспрашивал Семен, остановив подводу, крепко ли стоит у них Советская
власть, не шатается ли. Попузинка отвечала, что-де крепко, что-де не шатается.
И опять ехали, пока не указал Супонев, лениво копаясь в носу, на
поваленное дерево:
- Не там ли?..
Семен соскочил с подводы и огляделся. Никого еще не было здесь кроме
них. На молодой траве не виднелось ни копытного, ни колесного следа.
Вправо, в полуверсте, змеился овражек; - ближайший его берег полого сходил
вниз. Туда и велел Семен съехать Барыкову, там и дожидать - его ли
самого, его ли свиста. Сам он недолго постоял у ямины, ковыряя палкой
траву, - надоело, да и солнце жгло, несмотря на белую его рубаху. Он подался
в лес, бесцельно околачивая палкой сухие сучки елей. А был май,
полз копытень под ногами, цвела голубель. Ее восковые, розово-белые цветы
хрупко торчали на малых кустках, как крохотные ушки, настороженные
слушать тишину утра, проникнутую влагой и острой лесной прелью. "Еще не
приехал, - сообразил Семен. - Можно будет подглядеть, один приедет Павел,
или нет"... И тотчас же эхом отозвалось внутри, что затем и приехал
не один, чтобы хоть чем-нибудь воспротивиться надвигающейся издалека,
жесткой воле Павла. Боясь упустить приезд Павла, он ходил по лесу вблизи
самой опушки, делая как бы круги. Вдруг понял, что круги эти и есть
признак его волненья. Несколько мгновений колебалось в нем неуверенное
желание уехать назад, не повидавшись с Павлом. Он остановился и ударил
палкой по толстой ели. Палка сломалась, осколок ее упал невдали. Уже с
обломком в руке он продолжал ходить, ощущая в себе какой-то дерзкий напор.
Вверху застучал дятел. Запрокинув голову, Семен глядел, как выколачивал
дятел съедобное из сосновой коры, за кору же и держась, быстрым и
ловким клювом. Стук был непрерывен, мелок и быстр. Странное оцепенение
нашло на Семена, кровь прилила к шее, шея затекла, а он все глядел на
дятла и на небо, видное за ним. "Ишь ведь как, ровно молотком работаешь!
А я не могу так, как дятел, - текла по телу оцепенелая мысль, - потому
что у меня голова большая, а у него маленькая..." Вдруг Семену стало
как-то чудно и любопытно; он подошел к дереву и сам постучал в него
лбом, стараясь достигнуть дятловой быстроты и четкости в ударе. Четкость
звука, как и быстрота, вовсе не удавались. Он хотел уже вторично попробовать,
но обернулся неожиданно для самого себя и, облившись расслабляющей
дрожью, увидел Павла. - Он узнал его сразу, несмотря на преграду
прошедших лет, стоявшую между ними подобно мутному стеклу. Хромой, живой,
настоящий, Павел сидел на дереве, положа руки себе на колени, и задумчиво
следил за бородатым, вздумавшим подражать дятлу...
- Я тебя и не заметил тут, - в замешательстве сказал Семен, идя к
брату и потирая красноту лба. - Ты давно тут?..
- Да уж минут двадцать сижу... - ответил Павел, вставая. - Я вот тут
и сидел все время.
- Что ж ты мне не сказал, что ты тут? - обиженно упрекнул Семен.
- Да я думал, что ты видишь меня... А нарочно показываешь, что не заметил,
- просто объяснил Павел. - А сперва-то я и не узнал тебя. Вижу,
какой-то в белой рубахе...
Оба стояли друг перед другом, забыв поздороваться. Семен все тер лоб
себе и с досадой следил, как овладевает им смутительное чувство неловкости.
- А ты здорово изменился, - отметил, подумав, Павел. - Борода эта у
тебя... ведь раньше ее не было.
- Это ты правильно, - раздражительно согласился Семен. - Бороды
раньше у меня не было... борода выросла потом!..
Теперь свистали вверху какие-то невидные птицы. Подуло ветерком, и
две сосны заскрипели друг о друга.
- Грибы-то не поспели еще? что это мне... все грибами пахнет, - как
бы и не заметил Семенова выпада Павел.
- Грибу рано, теперешний гриб червивый... - отвечал Семен, помахивая
обломком палки. - Вот к жнитву...
- Ну-ну, ведь ты теперь лесной человек, знаешь... - поспешно согласился
Павел. - Пойдем куда-нибудь поглубже, хочешь? - и испытующе поглядел
на брата. - Вон туда пойдем, хочешь? - и показал туда, где усиливалась
можжевеловая чаща, где стояли вечные сумерки, глухо пахнущие можжухой
же, и опять наблюдал за движениями Семена.
- Пойдем, я не отказываюсь... - и пошли. - Не хочешь, значит, о домашних-то
спросить? Оторвался ты от нас совсем, Павел... - сумрачно заметил
Семен, обходя рослый куст можжухи.
- А что... умерли? - догадался Павел, на ходу обрывая веточку можжевела
и нюхая ее, растертую в пальцах.
- Не отпевай раньше-то времени. Мать жива еще! - и ударил палкой в
развилинку можжевелового ствола. Сучок оторвался и повис на тонкой ниточке
коры.
Павел точно не замечал всех Семеновых движений, - шел просто, похрамывая
на ногу с высоким, искусственным каблуком.
- А шумишь ты крепко! - заговорил он. - Гляди, из Москвы для тебя
приехал. За три тыщи ты прослыл в Москве.
- Шумим, да... - подчеркнул Семен. - В борьбе права свои ищем.
- Ты что же, - эсер, что ли? - спокойно полюбопытствовал Павел, повертываясь
к брату.
- Анархист... - насмешливо выпалил Семен и тоже покосился на лицо
брата. Оно было непонятно и холодно, как книга, написанная на чужом языке.
- А-а, ну-ну, вали... - и остановился подтянуть спустившееся голенище
сапога.
- Что ты акаешь!.. прямо говори!
- Да нет, ничего... так. Я люблю анархистов. - Павел как будто смеялся.
- У меня в кашеварах анархист один. Ничего, ребята не жалуются, дело
свое знает...
- А ты погоди издеваться, - опять сердился Семен. - Рано ты со своим
Антоном с победой себя поздравляешь. Вот погоди: развернемся, тогда... -
он оборвался, остановленный внимательным взором Павла. - Ну, чего смотришь?..
- А много ли вас тут... по правде если? - и тень улыбки коснулась
Павловых коротких усов.
- Нас? Да вот одной летучей братии тыща, да еще... - напропалую пошел
Семен и снова видел перед собой книгу непроницаемого смысла.
...Они подошли к месту, где когда-то гулял вихорь бури. Здесь, среди
огромных можжевелов, гнили одно на другом три дерева, выдранных с корнем
из земли. Павел сел на одно из них, но гнилая древесина с хрустом осела
под ним. Он пересел ниже и показал Семену место рядом, но тот остался
стоять.
- Ну, а сотня-то есть? - спросил Павел, пробуя давешнюю можжевеловую
ягоду на вкус.
- А вот считай три раза по сту, да еще вдесятеро... вот и будет в самый
раз! - Семен отвечал, почти не думая.
- Зачем ты злишься? Драться мы потом будем... Я не затем пришел! -
легонько пожал плечами Павел. - Ты мне уж очень любопытен теперь, Семен...
- голос Павла смягчился до искренности, и Семена, когда садился,
вновь кольнула тревога. - Очень я к тебе любопытен... я ведь сразу узнал,
что это ты и есть! Я и вообще к человеку стал любопытен, ты не гляди,
что я... - Он запнулся и лицо его на мгновенье омрачилось. - У меня
вот в отряде сто сорок жратвенных единиц всего, а среди них - дьякон.
Да-да, не дивись. Долговолос и теперь, а уж очень в нем такое... когда-нибудь
в старое время крепко обижен был. Да я его тебе покажу потом,
если захочешь. Вот я гляжу на него и все не могу понять, откуда столько
берется в нем?.. Да и вообще в людях, брат, непонятного больше, чем понятного.
Мне вот третьего дня в голову пришло: может, и совсем не следует
быть человеку... Ведь раз образец негоден, значит на смарку его, дело
простое. А и на смарку нельзя... - Павел криво усмехнулся. - Что ты тут
поделаешь... человек, это, брат, историческая необходимость!.. - Семен
не понимал слов Павла, но ему показалось, что лоб у Павла стал как-то
выпуклей, а губы вяло обвисли. Павел разглядывал жучка, ползшего у него
по ладони. - Устал я, что ли, - не знаю. Вот теперь, на просторе-то и
глупо как-то кажется. Думать всегда на просторе нужно, в лесу например...
Да и чорт его разберет, человека!..
Только последнее "думать надо на просторе" и понял Семен; оба теперь
думали о разном. Обступавший их можжевел воплощал в себе, казалось, суть
их молчанья. Можжевел - дерево скрытное, колкое, не допускающее в себя,
замкнутое, строгое к жизни, самое мудрое из наших дерев: голубые и розовые
кольца свои кладет скупо, неторопливо, и в каждом кольце запах покоя,
молчания, знания. Травы в этом темном можжевеловом месте почти не
было. Не нарушаемый человеком, он рос здесь высоко и густо, прозрачно,
синих оттенков. На дне глубоких рек, где верхнее теченье уже не задевает
низа, такая же безмолвная синева.
Они просидели на полусгнивших тех деревьях еще долго. В высотах звонкая
кукушка вела свой непостижимый счет. Солнечный луч, который, пробившись
сверху, бил в начале разговора в лицо Павлу, теперь уполз далеко и
сидел на колкой можжевеловой хвое. Павел, все еще глядя на жучка, спросил
у Семена о причинах, толкнувших того на столь большой размах. Семен
бестолково повторил все то, что говорил накануне барсукам. Волнуясь, он
копал ямку обломком палки, но прежнего недоверия к Павлу как будто уже
не оставалось в нем. Когда кончил, ямка в лесном прахе и свидетельствовала
о Семеновом волненьи.
- Много ты тут наворочал, - заговорил Павел, рассеянно закидывая Семенову
ямку носком сапога. - Я тебя не уговаривать, конечно, пришел, а
уж если зарубил, то и выслушай...
Ямка все заполнялась, скоро она совсем сравнялась с землей, а травинка,
засыпанная случайно и торчавшая теперь, как будто убеждала даже, что
никогда и не было здесь ямки, а травинка так от века и росла. Потом говорил
Семен и опять раскидал ямку, а Павел снова ее засыпал, и ни тот,
ни другой не замечали. Они поднялись вдруг, словно по уговору и постояли
так с минуту, несогласные. Искусственный каблук Павла пришелся как раз
на ямку, только что засыпанную им же.
- А помнишь, Паша, как мы с тобой в подвале плакали вместе?.. -
грустно сказал Семен, подымая брови, и отшвырнул далеко обломок палки.
- Что это мне все грибной дух мерещится? - будто и не слышал Павел,
идя рядом с Семеном из леса. - Да, вот я и говорю, - продолжал он, - все
равно к нам придете... и не потому только, что мы вам землю стережем!
Не-ет, без нас деревне дороги нету, сам увидишь! И ты не мной осужон...
ты самой жизнью осужон. И я прямо тебе говорю, я твою горсточку разомну!
Мы строим, ну, сказать бы, процесс природы, а ты нам мешаешь... А вот и
грибы! Ты говорил, что нет грибов, - и Павел наклонился над пнем.
- Это поганки... - вскользь заметил Семен и встряхнулся. До опушки
они шли молча. - Ну, я свою лошадь там, в овражке привязал! - развязно
сказал он, стыдясь перед братом, что приехал не один, нарушив условье.
- И я там же поставил... - и покосился на Семена.
... Они подошли к скату оврага, тут стоял орешник, и оба сразу насмешливо
переглянулись. Павел приехал тоже не один. Но не это удивило
обоих. Верховой Павла, малый в кубанке с красным дном, сидел на Семеновой
подводе, рядом с барсуками, и что-то оживленно рассказывал, сильно
напирая на слова, обозначающие степень размаха, размах чувства. Оба, Барыков
и Супонев, слушали с почтительным вниманием. Все они дружелюбно
курили, и не было, казалось, никакой причины завтра же, быть может, сходиться
на последнюю схватку.
- Вот видишь, как обернулось-то... - неловко сказал Павел.
- А что, Павел! Вот нас с тобой не было, посмотри как беседуют-то
ладно! - подтолкнул брата Семен.
Павел дернул плечами.
- А ты послушай, о чем они беседуют! - холодно возразил он.
Судя по обрывкам, высокий в кубанке повествовал об усмирении какого-то
дезертирского бунта.
- Митька!! - закричал во всю грудь Семен, выйдя из-за куста. Подводу
сюда!.. Чорт...
Внизу произошло замешательство. Барыков потушил в пальцах недокуренную
папироску и окурок сунул себе куда-то в волоса. Рослый в кубанке засуетился
у лошадей.
- ... и скажи своему Антону, - крикнул Семен, влезая в подводу,
что-де крепколобы барсуки, нейдут на уговор!
- Ладно, - засмеялся Павел уже верхом на лошади, - скажу!.. - Хромая
нога Павла не мешала ему ладно сидеть в седле.
XXII. Глава из отрывков.
Барыков, чувствовавший себя виноватым, ударил по лошадям.
- Семен Савельич, - обратился Барыков, когда отъехали от оврага версты
на две, - на-ко, пригодится там тебе... в обиходе! - и протягивал Семену
наган, - кобур, вишь, у него расстегнут был! Ну, вот, и смутило меня...
- Это у высокого, что ли?.. - усмехнулся Семен своим повеселевшим
мыслям и всю дорогу вертел в руках уворованный у кубанца наган.
Дорога шла опушкой. На четвертой версте, где огибала дорога лесной
мысок, услышал Семен равномерное поскрипыванье луба и лыка за поворотом.
И почти одновременно увидел шедших навстречу подводе людей с лубяными
котомками за плечами. Их было больше двадцати, бородачи из двадцать
третьей, вся двадцать третья целиком. Татарченок, единственный молоденький
среди них, шел с ними молча, как и все.
- Куда?.. - испуганно закричал Семен, соскакивая с подводы.
Бородачи в тяжелых сермягах стояли полукругом, глядели в желто-красный
растрескавшийся прах дороги - песок с глиной, - вытирали рукавами
потные лица. Было почти нечем дышать, парило. По небу, какому-то черному,
замедленно плыли легкие облачка, похожие на белые лепестки. Но нижние
поверхности их были плоски и сизы.
- Замиренье, сказывают!.. - вздохнул русый бородач, тот самый, который
накануне со чрезмерной готовностью поддерживал Семена.
- Землицу-т отвоевали, а пахать некому... - не сразу прибавил его
приятель и, вскинув грустные глаза на Семенову руку, все еще державшую
наган, прибавил тихо: - Ты штуку-те эту спрячь... еще выстрелит!..
- Что ж, землячки, - заговорил Семен, со смущением пряча наган в солому
подводы. - Зарубить зарубили, а отрубать кум наедет? - он искал
глазами какой-нибудь пары глаз и нашел: татарченок не мигая глядел в Семена.
- Моя село, Саруй, кончал бунтовать... - буйно вскричал татарченок и
как-то сразу померк.
- Да вот и Половинкин тоже, - укоряюще переступил с ноги на ногу бородач.
- Он мне весь дом перерыл, из огорода весь овощ повыкидал... Я и
пришел сюда... отседа, думал, достану. А ты его без никакой пользы отпускаешь!
Закон-справедливости, Семен Савельич, в тебе нету. Обидел ты
меня, ох как обидел, страшно сказать... А уж я ль тебе не служил!?
- Ты не мне, Прокофий, служил, - оборвал его Семен. - Дело мирское. А
уходить в такую пору нехорошо!
- Это уж конешно, обчество! - недовольно согласился Прокофий и встал
боком. - А только мы не нанимались!..
- Нехорошо-о! - передразнил крепкий, плечистый, в высокой шляпе, и
горько покачал головой - Это мы-те нехорошо? Крапивный у тебе лист заместо
языка, Семен Савельич! Бумажка подкинута, - цену за тебя обещают,
деньги дают, каб если мы тебя на суд выдали. А мы тебя рази, скажи вот
нам, хоть бы пальцем тронули, ну!..
- ... и большие деньги! - огорченно вздохнул бородачев приятель.
Семен остолбенело глядел на бородачей.
- Ну, коли так... дороги наши, землячки, разные! - взмахнул плечами и
скверно выругался он. Он медленно влез в подводу, бородачи все стояли. И
опять Барыков хлестнул по лошадям, и телега помчалась по укатанной дороге,
провожаемая понурыми взглядами бородачей. Семен не оглядывался.
- Э-эй... Семен... - закричали сзади, когда подвода уже укатила сажен
на сто. Барыков попридержал лошадей, Семен оглянулся. Бородачи стояли на
прежнем месте, но выйдя из-за поворота и горячо о чем-то споря. Самый
молодой из них, маша руками, бежал к Семену. - Этого вот... Семен Савельич!
Старички велят сказать, что хоть ругаешь их, а они не злопамятны.
Велят сказать, что-де, если хлеба там нужа подойдет, ты засылай в
Отпетово-те! Уж как-нибудь соберемся всем миром!.. - Но бородачи кричали
что-то еще. - Ой, кричат, о чем бысь? - прислушался посланец и недоумевающе
покачал головой. - Вы погодите тута, я мигом слетаю... узнаю счас!
Он побежал назад, и в лубяном его коробке гулко сотрясались его пожитки.
Семен ждал, царапал ногтем деревянную обивку полка. Наконец, посланец
вернулся.
- Ой... - закричал он, останавливаясь шагах в десяти от подводы. - Не
так, парень, кинулось! Эвось Прокофий-те говорит, лучше не давать тебе
хлеба-т! Уж во второй раз не простят ведь... Ты уж не засылай, не дадим.
Живи себе с богом, как знаешь... - посланец, сняв шапку, виновато глядел
в нее, будто нашел в ней что-то укорительное для себя.
- Гони, Митрий!.. - зыкнул сквозь зубы Семен и, выхватив кнут, сам
настегивал лошадей.
Казалось, что он на смерть собрался загнать Гусаковских кобылок. Он
бил их с яростью крайнего, неутоляемого отчаянья, не глядя, куда придется
удар: по крупу, по уху, по дуге, по чресседельнику. Давно уж скрылись
бородачи в пыли, а подвода все мчалась по песку как по деревянному настилу,
глухо гремя колесами, осью, винтовками под соломой. За версту до
землянок Семен передал вожжи Супоневу:
- На, Ефим, правь... Надоело.
- Да уж чем же там править? - отвечал Ефим, не принимая вожжей. - Доганивай
уж до конца. Чужие ведь!..
На вырубленном пространстве между землянками толпились и кричали барсуки.
Еще издали, по спинам их, уже угадал Семен, что Мишке, стоявшему
на возвышении, образованном накатом поварской землянки, приходится совсем
жарко. Мишка, стоя с грудью навыкат, красный, точно разваренный в
кипятке, напряженно слушал костлявого мужика в разодранной рубахе, налезавшего
на него и махавшего растопыренными ладонями. Лицо Мишкино горело
как в огне, лицо костлявого было внушительно и жестко, как кулак. Сбоку,
тоже на накате, стоял другой мужик, в штанах из клетчатой байки, с разбитым
лицом. Всхлипывая время от времени, он проводил короткими пальцами
себя по лицу и, покачивая головой, рассматривал выпачканные кровью
пальцы. Не далеко, окруженный летучими, сдержанно и бледно улыбался Юда,
не принимая заметного участия в происходившем разброде.
- Ну, чего вы тут? - окрикнул Семен, появляясь из-за спин. Его встретили
решительным и враждебным гулом. Злые и ядовитые замечания сыпались
отовсюду, и тут лишь понял Семен, что не следовало ему уезжать в то утро.
- Не время теперь меня скидывать! Погодите, сам уйду... - презрительно
и гневно бросил Семен и обратился к костлявому в разодранной рубахе.
- Ну!
Тот подался назад, как от удара, и тотчас же, хлопнув себя по бедрам
и приседая, толкнул на Семена искровянившегося мужика.
- ... дозволено ль? Дозволено ль так живого человека? Кто смеет так
живого человека?!.. - чуть не приплясывал он. - Кровь, эвон, видал?
Кро-овь!! На, возьми себе!.. - и, по хозяйски-проворно, прикоснувшись
пальцами к кровяному лицу соседа, мазнул по белой Семеновой рубахе. -
Мужучки, эвон, красная... кровца-те. Текет из него...
- Ты постой, не лопоши, земляк... - со спокойствием бешенства остановил
того Семен и крепко сжал его за плечо. - Что ты ровно баба, ровно
родишь - орешь.
- Мужучки, а мужучки... слышали? хрустнуло! - исступленно кричал
костлявый, вертясь ужом в Семеновой руке. - Плечо хочет выломать!.. За
правду плечики мои гибнут... Заступитесь!
Барсуки перешептывались, и осуждение, стоявшее в их глазах, было холодное,
бесповоротное. Но выступать, почему-то, не решались.
- В чем тут дело, Миша?.. объясни мне, - тоном допроса спросил Семен
у Жибанды. - Отвечай мне, я тебя тут оставлял. Громко отвечай, чтоб все
слышали!..
- Двадцать третья ушла и девятая ушла... - сказал Мишка, недовольно
отворачивая лицо. - И десятая тоже ушла...
- Дальше докладывай! - велел Семен.
- Еще вот от Попузинцев мужик наезжал. Подмоги просят. Началось у них
еще с вчера... Я вот уговаривал, а они не хотят.
- А этого раскровянил за что?..
Мишка молчал, затихли и барсуки. Только тот, в штанах из клетчатой
байки, все еще всхлипывал и размазывал по лицу застывающую кровь.
- А давай я расскажу... - предложил вдруг Юда, выходя от летучих.
- Говори, - согласился Семен и только тут, догадавшись, заискал глазами
среди барсуков.
- Она в зимнице у тебя... в полной сохранности, - успокоительно и
прежде всего сказал Юда, ловя Семеновы глаза. Он понизил голос: - о ней
и шла тут речь без тебя. Мое дело сторона... а только злобятся, что тайком,
украдкой, одним словом, с Мишкой пользуетесь. Я уж и не говорю о
том, что не по праву ты место занял! Да и много там за тобой! - Юда, говоря,
чистил себе ногти ногтем же. - А хочешь, по честному, а? Я их и
подтяну сейчас, а? - он коснулся пальцами Семенова рукава. - По честному,
услуга за услугу! Ну...
- Я тебя застрелю... - осипшим голосом сказал Семен, откидывая Юдину
руку. Пот с него катился градом.
- В которо место застрелишь-то?.. - поддразнил Юда и, постояв недолго,
пошел прочь,
Барсуки разом загалдели. Костлявый стоял в беспокойной нерешительности,
не зная, чем окончились Юдины переговоры. Тот в штанах из клетчатой
байки, стирал в катышки налипшую на нос кровь. Евграф Подпрятов царапал
ногтем дерево, показывая, что он тут не при чем.
- Ну, как же? - спросил Юда, встав на преж
Закладка в соц.сетях
