Жанр: Драма
Барсуки
...резвленный и холодом ночи, он стал пробираться за околицей
к середине села.
Вдруг, совсем вблизи, загромыхала подвода. Дорога освещалась тем же
огненным столбом. В свете его Половинкин узнал: Воровской поп, Иван Магнитов,
удирал на телеге, нагруженной доверху поповским скарбом и ребятьем.
Сам он сидел на пузатом комоде и держал на коленях, в обнимку,
самовар. После заворота дороги влево все это стало еле приметно, и
только в глянце самовара предательски торчал красный отсвет пожара.
"Ага, бежишь!", с насмешливым волнением подумал Половинкин и хотел уже
продолжать свое опасное предприятие, но во время прижался к черной стене
мужиковской бани. В мимобегущей, темной и широкой фигуре, спотыкавшейся
и падавшей, узнал Сергей Остифеич попадью. Она догоняла поспешающего мужа,
задыхаясь и крича шопотом:
- Отец, отец... поднос-те забыл! Возьми, накось, поднос-те... - так с
подносом, прижимая его к груди, и побежала она под спуск холма, напрасно
взывая к мужу.
Движенье на селе необъяснимо усилилось. Горланили мужики, как бабы, и
бабы ругались, как мужики. Куриный бунт, куриная смехота разбухла в
страшную тучу на всю округу. Ужасом и кровью захлебнулись Воры в тот
день. Временами, нежданная как соглядатай, перебегала оголившуюся полянку
неба луна и опять зарывалась в давящую мякоть облаков. И опять, как и
Половинкин, терзаемый смертным любопытством, выскальзывала на долю минуты
и опять пугливо пряталась. Было чему пугаться...
Уже вошла в Воры всем количеством летучая братия, доселе укрывавшаяся
в лесах. Мужики встречали сыновей, бабы - мужей. Сигнибедов, разойдясь в
порыве заметавшегося сердца, потрошил напропалую остатки своей торговли,
сооружая угощенье чужакам. Есть никому не хотелось, пропала обычная жадность
к еде. Нужно всем было пить, стало красно в мужиковских глазах от
сожигающей жажды. Пронырливостью Егора Брыкина был открыт на радость
всем целый самогонный завод в омшаннике у бабки Мятлы, повитухи. Пили
дико и ковшом, и блюдечком, и прямо так - в прихлебку.
Хмельным и шатким шагом вышел с одного конца села Дмитрий Барыков,
неся за плечом гармонь. Возле колодца как раз столкнулся он с Андрюшкой
Подпрятовым и Егором Брыкиным, приятелями давнего детства. Вышли они с
трех разных сторон, тоже хмельные, наобум, в неизвестность пьяной тьмы,
а за плечами у обоих тоже повизгивало по гармони. - Брыкин пьяным только
прикидывался.
Как столкнулись, так остановились недоуменно, разом, по-бараньи выставив
лбы.
- Жену пришиб, - самодовольно сказал Егорка и, сорвав картуз, повел
им так, словно приветствовал теперешнюю свою хозяйку, самогонную разгульную
ночь.
- Ге-е... - проблеял Андрюшка. - До смерти?
- Не, поучил только... - визгливо прохохотал Брыкин.
Постояли они и еще немного, носами к носу. Где-то бегали, кто-то кричал.
Душило зноем, потому что заперли нахлынувшие тучи все небесные отдушины.
Уже не луной, а зарницами поминутно вспыхивало небо, черное как
черный порох. Вдруг Андрюшка крякнул и ловко подернул плечом. Трехрядка
его вздрогнула звуком и, как ученая собачонка, перескочила прямо под руку.
То же проделали и приятели. Разом нажали все трое по четыре заветных
клапана, разом растянулись гармонные голенища во весь возможный мах...
Как когда-то! - сотни лет назад, когда все трое и без вина бывали
пьяны - шли они рядком, гудя в самодельные гуделки. Потом, - поживших в
городе сильней манила жизнь, - вот так же ходили, выворачиваясь наизнанку
в жениховском чванстве, покрикивая песни. Тогда еще пыжилась из них
младость: - подергивали робкий ус, чтоб рос скорей, девкам на сердечную
пагубу. И вот снова, три неразделимых друга, вкусивших от соблазнов жизни,
били злыми пальцами по гармонным ладам, и пели лады плясовым напевом
о скорбном, непутном, нерадостном...
Худое лицо свое со впалыми щеками, распухшее и красное, на сторону
завернув до отказа, грянул во всю глотку Митя Барыков:
............. э-эх,
загуляли заворуи,
поддавай, старуха, щов!..
А уж по заулкам бежали к ним однодеревенцы и чужаки из летучих, удалые
и тихие, рябые и гладкие, богатеи и голь.
- ... пьяно, Тимак! - закричал один из них, маша руками так и сяк.
- На бугре стоим! - отвечал неизвестный Тимак во всю грудь. - Нам
что! Мы всяку бяку пьем...
- Миленький... и мухомором упиться можно! - лез первый.
- Котуй, ребятишши... - отупело сказал какой-то, непрестанно топоча
ногами в лаптях.
Крики усилились, подходила новая шумливая ватага.
- Поймали... Пленного поймали! - суетливо возглашал Савелий Поротый,
тычась впереди. Савельев хмель всегда мягок и весел.
- Кого пымали?.. - насторожился Брыкин и повел носом, вынюхивая.
- Серегу-Гусака словили - объявил невеликого роста, но великого
объема в груди человек, летучий Тешка. - Мишки-т Жибанды нет ли тут? Он
давно у нас на Серегу зарился!
Раздались крики:
- Не е, Мишка там... У Савелья в избе.
- У нас, у нас Мишка. С Семеном моим совещаются, как теперь дело повести,
- хвастался ото всей души Савелий. - Насчет Рассеи обсуждают,
брать или не брать!
Куча остановилась. В середине ее стоял, выдаваясь ростом, Серега Половинкин.
Он щупал себе спину и поводил глазами, словно хотел запомнить
всякое лицо.
- Хлястик-то оборвался. Поищите, тут где-нибудь... - попросил Половинкин.
- И без хлястика! все равно теперь... - сказал какой-то, державший
Серегу под руку.
- На комаря его! - запросил кто-то сзади.
- На огонек...
- Мы и без Мишки!..
Половинкин посапывал носом и кусал губы, совсем заворачивая их вовнутрь.
Сзади опять закричали:
- На комаря!.. На кома-арика-а...
- Комарь-то не ловок теперь, - озабоченно возглашал босой и древний
старик, только затем и выползший со своих полатей, чтоб обсудить с молодыми
Серегину казнь. - Какой уж теперь комарь!..
- Ничего, ничего, папаша, - утешал его хлопотливый парнишка, - теперь
пауту зато самые временя! Опять же муравей! Хватит зверья...
- К болоту... - завопили задние, которым так и не удавалось пробраться
до Сереги и хотя бы пощупать его собственноручно.
- А кого впереди-т пустим? - перекричал всех Тешка, напрашиваясь на
эту честь.
- Петьку Ада... Петьку! - закричало полдюжины голосов. - Петьку и
пустим, у него ноги живые...
- ... в суставах тонкие! - восторженно крикнул еще какой-то, уже не
молодой. Когда-то, видно, озоровал немало, да отзоровал свою молодость.
Так они, Тешке в раздражение, и пустили впереди Петьку Ада, парня
двадцати восьми лет, длинного и тонкого как жердь. Вышел тот - кто-то
осветил его вздувшейся папироской, - поглядел с виноватостью, вскинул
глаза на зарницу, сказал как бы про себя:
- Ишь... летают какие!..
И вдруг, словно хватила его смертная судорога, согнулся и разогнулся
на одной ноге, а другою выбил мельчайшую дробь -
Эха-ху-ха-ху-ха-ху
Д'хоть бы плохоньку каку... -
продержал он на одной высокой ноте. Они уж и пошли-было, ведя Сергея Остифеича на смерть, да. Тут как раз ворвалась в толпу Марфушка Дубовый Язык.
- Мужитьки, - дурий голос ее умоляюще прерывался. - Дайте его мне,
мужитьки... женитка! Братка у меня убили, так я его жалеть буду... А?
Волосы ее растрепались, топорщилась вымокшая где-то юбка, обминаемая
теперь коленями мужиков.
- Пошла ты к чорту!.. Бесстыжая...
- Бей ведьму, мать твоя курица!
- Тащи ее туда же... - и кто-то схватил ее за юбку, но она рванулась
и умчалась.
Больше никто уже не останавливал их в пути, а Серега и не пробовал
бежать. Сотня рук цепко держала его по клочку, как добычу. - Там, где-то
в гнилой духоте Кривоносова болота, суждено было Сереге, голому, развязывать
Свинулинский узелок. Ах, кому ж было знать, чем окончится в следующем
веке гусиное увлечение Ивана Андреича!..
XIV. Хмель.
У Семена в чистой избе сидели вкруг стола люди, верхи летучей братии
и вся головка воровского мятежа. У дверей толпились, полна людей была
изба. На столе лежал большой ворох махорки и целый поднос хрусткой цветной
карамели - все что осталось у бывшего лавочника Сигнибедова. Всякий,
кто хотел, подходил и брал.
Сбоку стоял старинный светец, - обгорелый уголь со змеиным шипом падал
в долбленое корытце, полное воды. Анисья, мать, стояла в переднем
ряду и с тревогой слушала разговоры молодых, вершивших теперь дела всей
волости. Изредка она цыкала на баб, чтоб поутихли.
Была и без того тишина. Заседание шло полным ходом, хмельных тут не
было. Порядок заседания не нарушался никаким несвоевременным или вовсе
неуместным замечанием, - такого порядка не случалось ни на одном из сходов.
Говорили в строгой очереди, слово ценили за краткость и дельность,
а не за хвастливую красоту словесного завитка. И хотя обсуждались вопросы
высочайшей важности, не больше часа на все заседанье ушло.
Все к одному бесспорно склонялись:
- Нам одним против всей машины не выстоять. Нужно подкрепленье звать,
чтоб вставали всем миром, и беззубая бабка и беззубое дите... - так говорил
Семен, щупая подбородок зараставший бородой.
Тут же было решено послать верховых в Попузино и в Сускию, и в
дальнюю Чегодайку, и в ближнюю Малюгу, и в Срединную Дуплю, чудом стоявшую
на болоте, и во все окрестные места, где живут, чтоб шли с тем, что
первым приглянется глазу. Тотчас, без рассуждений вышли из толпы девятеро
назначенных. Уже ждали их у крыльца девять неоседланных коней. Одновременно
вскочили люди, одновременно топнули кони, одновременно на девяти
концах села бурливой струйкой взбилась ночная пыль.
Заседание продолжалось. Мишка Жибанда достал из кармана смятую тонкую
бумагу и вслух читал список всех советских в волости людей. При каждом
утвердительном ответе ставил он возле прочитанной фамильи глубокий крест
твердым своим ногтем.
- ... Чмелев Пантелей, - тихо прочел Жибанда.
- Есть, - печальным голосом ответил Афанас Чигунов, внимательно глядя
в пятнышко на столе.
- ... Васька ему косой пол-лица срезал, - эхом шел толк среди баб.
- Шохин... - строго говорил Жибанда, ставя крестик возле Чмелева.
- Это который же? Двое Шохиных у нас, - как бы невзначай заметил Прохор
Стафеев со стороны.
- Двое у меня и записаны... Захар Шохин, а еще Ефим... - пояснил Жибанда,
пристальней вглядываясь в бумагу.
- Оба... Оба есть, - сказал Чигунов, не отводя глаз от пятнышка.
И опять эхом откликались бабы:
- ... за окно выскочил об одной штане. В вас, кричит, сознанья нет...
а сам все платок к голове прикладывал.
- Он в сени сунулся... - говорила другая, так тихо, словно возле покойника,
- а сени-те заперты. Он тоды в подвал залез... А бабы-те, свои
же, и кричат: Захарко, выходи, тебя мужики ищут. Из-за тебя-те и нас
всех прикончут...
- Это за Зинкин покос ему! - сухо отрезала третья. - Как жил, так и
получил...
- Василий Лызлов! - продолжал Жибанда.
- Упустили щенка... Наделает беды, горячка-парень! - угрюмо вставил
Лука Бегунов и снова замолчал.
- Видели, к реке бежал. Так в берег и кинулся... - виновато сказал
Прохор Стафеев. - Всю осоку сапожищами укатали мужики, искамши... а
нет...
В этом месте заседания свалился уголь с лучины и зашипел в воде.
- А вот тут не разберу, - сказал Жибанда, прищуриваясь и поднося листок
к свету. - Шурупов Кузьма... был такой?
- Дай я, - сказал Семен, взял листок и прочел: - Муруков Кузьма, правильно.
- Его, как ранили, он было в рожь на четверне пополз... - вспомнил
про писаря старый Подпрятов.
- Нашли во ржи-то?... - оборотился к нему Жибанда, не спеша ставить
крестик возле писаря.
- Да, нашли... - с ленивым раздражением отвечал Чигунов, для чего-то
протирая глаза рукой. Глаза у него, и впрямь, смыкались, точно утомившись
видеть столько в один день. - Ты читал бы скорей... чего там размазывать!
Дело ясное, из-под топора не уйдешь.
А бабы сообщали подробности Муруковского конца:
- ... старуха-те плакалась: зачем, баит, конечка-те бьете? Себе бы
хоть взяли! Конечек-то ровно огуречик кругленькой!..
- Нашла, конечка жалеть! - насмешливо сказала высокая баба.
...Так до конца прочтен был весь длинный список. И везде, кроме Васятки
Лызлова и Сереги Половинкина, процарапал Мишкин ноготь глубокие
отметинки смерти. И уже подходило заседание к концу - первоначальное
напряжение поспало, и слышались разговоры посмелей - когда, совсем неожиданно,
вывалил Юда целый ворох папирос на стол, жестом предлагая закуривать.
- Папирос-то откуда достал? - спросил Семен, покачивая головой.
Юда был один из летучих. Невысокий и складный, он имел улыбку хитрую,
скользкую и опутывающую, - такою делали ее его темные гнилые зубы. Лицом
он был черноват и приятен, усики у него вились сами. Юдой прозвал его
летучий Васька Пекин по неизвестным причинам и уже давно. Все время заседания
Юда сидел в стороне и похрустывал Сигнибедовские карамельки.
- На обыске нашел, - скромно отвечал Юда, разглядывая собственную,
узкую, с длинными пальцами ладонь... - В чейгаузе у них без дела лежали.
Одним словом, обчественное достояние.
- Он и баретки достал! - похвалился за Юду один из летучих, коренастый,
узловатый парень Тешка, из-под Пензы, подчинявшийся Юде с первого
взгляда и с первого же взгляда улавливавший Юдины помыслы. - А баретки-то
бабьи! Весь в бабьем ноня...
В самом деле, одет был Юда в бабью поневку, еще не старую, туго перепоясанную
кавказским, с серебряными подвесками, пояском. На ногах он
имел ту самую пару женских полусапожек, которую оставил Лызлов в запас
из присланного на раздачу по волости. Высокие каблуки были еще не сбиты,
и ноги Юды неожиданно походили на копыта.
- У меня нога маленькая. Мне лапти все ноги стерли... - недовольно
сказал Юда, надгрызая яблоко, вдруг появившееся у него в руках.
- Яблочко-те откуду достал? - покосился Васька Рублев.
- А вон, мамаша дала! - воровато подернулся Юда и кивнул на Анисью
Рахлееву. - На, говорит, сынок, яблочко тебе, похрупай!..
- Брешешь, не давала! Сам стащил... - сердито и сдержанно отозвалась
Анисья.
- Не давала-а?.. - состроил замысловатую рожу Юда. - А я его уж и
съел! Что ж мне теперь делать-то, бежать или спасаться?.. - и он окинул
коротким взглядом товарищей, громким хохотом выражавших свой восторг перед
словесным удальством Юды.
Больше всех хохотал, конечно, Тешка.
- Ну, спать! - поднялся Семен, неуловимым движением бровей останавливая
мать, готовую напасть на Юду по всем бабьим правилам.
- Спать, это правильно... - сказал Гарасим черный и размашисто зевнул.
- Рот-то покрести! Анчук влезет! - окрикнул его кто-то из летучих.
Но смеху некогда было подняться. Блестя глазами, выпученными немалым
внутренним подъемом, вбежал Егорка в избу. Сзади его затеснились другие.
- Робятки... попка поймали! - возбужденно сообщил он.
- Где?.. На ком?.. - загудела летучая.
- Да как же! Мы Серегу на комаря привязали... идем, а он во-от кобылу
нахлистывает! Он уж, было, и уехал, да поросенка забыл. За поросенком и
вернулся...
- Ну-ну! - тешилась летучая.
- Вот-те и ну, баранки гну... Сюда привели! Там же мы и Серегину кобылу
нашли, к мостку привязана.
- Половинкина-то поймали значит? - сощурился Семен и кивнул Жибанде,
но тот и сам уже лез за пазуху, за бумагой, чтоб отметить и пойманного
крестиком.
- ...сидим этто на завалиночке, - рассказывал, поблескивая чернотою
глаз, Фетиньин муж, - разговор ведем, прикидываем, одним словом. Вдруг
тут молния-т как полыхнет! Видим - тень. Откуду тень? Из-за угла тень!..
Ну, мы очень это поняли, сзади его и обошли, Серегу-те. Он, значит,
подслушивать за угол-те встал!..
Толкаясь и громко переговариваясь, мужики вышли на крыльцо. Там уже
стояла немалая толпа. В самой средине ее трое летучих держали пленных:
один - Половинкинскую лошадь, двое других - под руки беглого попа. Без
рясы, в домотканных портах, он больше походил на чудного длинноволосого
мужика, чем на известного всем Ивана Магнитова.
- Здравствуй, батя, - сказал Семен ему, невнятно пошевеливавшему губами.
- Покинуть нас вздумал? Очень нехорошо. Мы с тобой, батя, одной
веревочкой связаны... Надо ж, батя, понятие иметь! Ну, что ж, иди теперь
домой. Отпустите его, - сказал он державшим Магнитова под руки.
Освобожденный Магнитов громко задышал и поводил затекшими плечами,
уходить же, видимо, не решался.
- Благослови, отче... - подошел со стороны Юда, пряча за длинными
ресницами смех и складывая руки горсточкой.
Тот с излишне поспешной готовностью поднял-было руку. В ту же минуту
Юда лукаво погрозил ему пальцем перед самым носом.
- Шалишь, батя, Юду благословлять! Рази ж поп в подштанниках бывает?
Беги!! - гаркнул он ему вдруг и в самое ухо.
- Беги, беги... - взволнованно завопили летучие и расступились, давая
дорогу.
Магнитов постоял еще минуту, потом сделал неуверенное движение, словно
подбирал рясу, и скакнул в сторону с прыткостью, немыслимой ни для
сана его, ни для возраста. Бегу его очевидно мешал страх перед неизвестностью.
Он упал посреди улицы, сраженный одышкой и ужасом, и закрыл голову
руками. Темная ночь висела над ним, и она грозила войти в задыхающееся
кровью сердце. Его освещало зарево исполкома.
- Беги... - еще раз крикнул металлически-звонко Юда и тихой скороговоркой
попросил у Семена: - дозволь, друг, ружье разрядить... Затвор,
вишь, у меня ослаб и пули не держит... - Говоря так, он держал взгляд на
Магнитове, все еще лежавшем в пыли.
Где-то в стороне слышна стала негромкая ругань. Семен оттолкнул Юду в
плечо и пошел на спор. Спорили Афанасий Чигунов и Гарасим черный из-за
Половинкинской лошади.
Гарасим сказал:
- Беленькая.
Афанасий ответил:
- И хвост обстрижен.
Гарасим:
- Это моя кобылка. Я давно ее облюбовал! - и прибавил такое, словно
ногой топнул.
Чигунов:
- У тебя и без того три, а у меня одна, да и та головы не держит.
Подошедший Семен решил спор коротко. Как первый убивший, Семен занял
главенствующее место в восстании:
- Лошадь в обиход пойдет.
Тут кто-то крикнул:
- Бабинцовы угощают...
Толпа побежала на выселки, небо все еще вспыхивало зарницами.
- Ребяты... - закричал им вдогонку Семен. - На взъездах, значит, рогатки
поставить не забудьте. Михайло нарядит баб в караул. До рассвета
караул держать!..
- У-у... баб в карау-ул... - было ответом.
Скоро у избы остались только Семен и Жибанда.
- Миша, спать пойдешь? - спросил Семен.
- Да уж выспаться-то не плохо б. Может завтра и драться уж придется...
- Перепьются, а ночью и накроют их, - выразил свои опасения Семен.
- За ночь не успеют. А поп-то, гляди, убежал!
- Пускай его.
Расходясь, они подали друг другу руки. Пожатье их было сильное и намекало
не только на установившуюся дружбу, а и на то истинное значение,
которое должна была иметь она в будущем.
- Продкомиссар этот... - тихо сказал Жибанда, глядя вниз... - когда
лежал уж, я узнал его. Пыли много попристало, а узнал. У нас комиссаром
в части был. Нас вместе и ранили, на Колчаке...
Жибандино воспоминанье как бы перетряхнуло Семенову память. Он вырвал
руку из Мишкиной руки и спросил:
- Фамилья ему?..
- Быхалов. А что? Почему ты так? - удивился Мишка Семенову лицу.
- А-а! - с раскрытым ртом сказал Семен, набирая воздуху в грудь.
Теперь он вспомнил, и потому еще сильней душил его расслабляющий воздух
этой ночи.
XV. Продолжение ночи.
Когда Жибанда потерялся в ночи, Семен вошел в избу и, не раздеваясь,
прилег на лавке. Окно над ним было раскрыто.
Стояло полное безветрие. Большое желтое пламя лучины стояло прямо.
Гулко бились мухи, подчеркивая томительную тяжесть ночи. На полатях вперемежку
с затейливым и длинным похрапываньем бредил Савелий о Людмиле
Иванне. Мнилась, видно, и пьяному поповская дочка.
"Разницы нет, кто у них там... в городу, - вспомнил Семен слова Прохора
Стафеева. - Мы-то все одно - мужики! Разве ж может мышь из своей
кожи вылезть? Мышь растет и гора растет, но не сравняется мышь с горой.
А если не сравняться мышу с горой, так какая нам тогда разница?" -
"Раз-ни-ца... два-ни-ца... три-ни-ца"... От усталости слова начали распадаться
в Семеновом сознаньи, складывались по иному, теряли свой первоначальный
облик и смысл.
Тут бабочка-ночница ворвалась в окно и заметалась вкруг огня серым
неживым пятном. Пятно стало носиться все быстрей, словно для того, чтоб
еще больше утомить и без того слипающиеся Семеновы глаза. Вдруг дверь в
избу распахнулась, и долго потом помнил Семен, как бурно, по живому, закачалось
пламя лучины. Четверо взошли и стояли посреди избы. Один, и,
очевидно, самый главный, встал к Семену спиной. Лица его не было видно,
но что-то мучительно знакомое, неугадываемое, мнилось Семену в сутуловатой
его спине. "Возьмите его!" - тихо сказал этот, и остальные сразу догадались,
что речь шла о Семене.
Семен и не сопротивлялся. Казалось, что все мышцы его стали из вязкого,
покорного всякому чужому хотенью свинца. Его взяли и повели. Человек,
скрывший лицо, шел впереди, а вслед за ним те трое, которые вели
Семена куда-то за околицу, в ночь. "В поле ведут!" - решил Семен и тотчас
же решил бежать. Он напряг все свое свинцовое тело и, распихнув людей
по сторонам, кинулся бежать наугад. Непонятно подкашивались ноги.
Непонятно быстро догоняли сзади и все еще не могли догнать. Семен почувствовал
вдруг, что тот, главный, уже обернулся и показывает пальцем
ему вослед. Обернуться - значило увидеть и удовлетворить мучительное
незнание об этом, главном. Обернуться - значило умереть. Семен скакал
немыслимыми скачками, яростно торопя непослушные ноги.
Вдруг погоня остановилась, топот ее перестал быть слышным. "Здесь отдышусь",
подумал Семен и, прислонясь к какой-то березе, стал глядеть туда,
назад, в черное поле, где осталась погоня. Позади раздался еле уловимый
шорох. Семен обернулся и увидел два коротких огня. Семен напрягся
понять, и пошевелился, и стряхнул сон.
Мать, Анисья, присев к нему на лавку, укрывала ему ноги кофтой. Бабья
тоска делала ее глаза покорными, а движенья медленными, почти ленивыми.
- Не укрывай, и без того в поту весь, - сипло сказал Семен.
- Сенюшка... что ж теперь лучше аль хуже будет?.. - тихо спросила
она.
И все еще чудилась Семену недавняя погоня, все еще застлано было сознанье
тревожными впечатленьями сна. За окном, из рыхлого бессолнечного
неба уходила ночь. Где-то далеко, в короткой струйке ветерка прогорланили
голоса и гармони. Мухи затихли. Веяло холодком. Семен свесил ноги с
лавки и потер лоб рукой. Анисья копошилась с новой лучиной, вставляя ее
в светец вместо догоревшей.
- Не зажигай, светает... - сказал Семен. - Дай водицы попить.
Выпив воды, тоже из ковша, Семен вышел из избы. Недавний бред живо
стоял в памяти, - неощутимо вкралось желание увидеть наяву, так же ли
черно кочкастое поле, по которому бежал, стоит ли на нем береза, которая
росла в черном том, кочкастом поле его сна.
На улице стояла полная тишина, нарушаемая глухими и редкими стуками:
караульные бабы стучали мешалками. Небо уже таило в себе некую белесость,
но имела белесость красноватый отлив для сонного Семенова взора.
Когда, делая кратчайший путь, перелезал в одном месте через изгородь,
увидел на исполкомском месте обгорелые и все еще тлеющие бревна, навороченные
друг на друга как попало. Уже среди ночи испугались мужики
большого огня и попритушили расходившееся пламя. Теперь кое-где среди
бревен проползала ленивая искра кривым путем и так же одиноко затухала.
Семен шел по той же дороге, по которой вели его люди из сна. Но уже
ничего сходного с медленно-забываемой сонной жутью не было. На черном
поле стояла высокая и темная конопля, шумевшая при ветерках. Несли ветерки
прямо в лицо одуряющее дыханье конопли. Откуда-то из невидных щелей
неба уже сочился скудный свет. Чем больше приходило его, тем сильней
выявлялись вещи, теряя свою призрачность, - тем невероятней казалась вся
минувшая ночь.
Развязалась обмотка. Семен, поставив ногу на жердь конопляной загороды,
стал распускать износившуюся грязную тесемку и тотчас же услышал
чей-то гулкий бег. Звуки бега быстро приближались, было в них что-то,
что заставляло прислушаться и ждать. Наскоро закрутив тесемку, Семен пошел
навстречу бегущему и ждал у поворота дороги.
Женщина в городском платье, явившаяся из-за конопли, бежала прямо на
него. Напуганная чем-то, она спотыкалась и сбивалась с бега на мелкий
неровный шаг, - еще издали стало слышно Семену ее убыстренное дыханье.
- ... там, гонятся! - прикричала она, хватая Семена за руку и почти
повисая на нем.
Обвитый ее руками, безмолвный от удивления неожиданностью, он слушал
сильным своим сердцем, как колотилось рядом с ним другое сердце, маленькое,
у прибежавшей с рассветной стороны. Лицо ее было спрятано у него
на груди, но он уже узнал ее по знакомому завитку волос возле уха.
- Откуда бежишь?.. - с нескрытой угрюмостью спросил Семен, отводя голову
в сторону.
Она подняла глаза на него и оттолкнулась, как от чужого.
- Сеня... - скорее с испугом, чем с радостью вскричала Настя.
Но и радость Семена, о которой он вскоре не преминул сказать, была не
настоящая. Неожиданный приход Насти нарушал чистоту и ясность всех его
рассуждений о значении вчерашнего дня. - Одновременно тяжкий топот не
одной пары сапог и лаптей приблизился к тому месту дороги, где они стояли,
за коноплей.
- ...тута... тута! - кричал кто-то, кто бежал впереди. За плечом его
в такт бегу повизгивала гармонь.
- Братишки... и мне оставьте! - подпискивал какой-то из отставших.
- Ладно, ладно... найти сперва, - восторженно откликался третий.
Семен стоял на самом повороте. Первый, вылетевший из-за угла, наткнулся
на Семена. Семен подался грудью вперед и тот отлетел в сторону.
Впрочем, он тотчас же поднялся и отряхивал пыль с дешевого и узкого ему
пиджачка, немало, судя по складкам, пролежавшего в сундуке. Это был Андрюш
...Закладка в соц.сетях
