Жанр: Драма
Барсуки
..., одним словом, про склянницы твои рассказывать папеньке не буду!
Старуха суетливо и мелко побежала сзади, заботливо озираясь, чтоб не
заметил кто-нибудь ее потачку невозможной Настиной затее. А Насте было и
радостно, и чуть-чуть жутко. Она то-и-дело вынимала платочек из муфты,
маленькой как черный котенок, и терла зудевшие губы. Сеня шел теперь рядом
с ней, плечи их почти соприкасались. Сеня губил себя своим молчаньем.
- Ну, что же вам нужно от меня?.. - с опущенной головой начала Настя.
- Мне?.. - испугался Сеня. - А мне этово... мне ничего не нужно, -
откровенно сознался он и даже приотстал на полшага.
Настя подождала его. Игра казалась ей забавной.
- А... вот как! - и она закусила губку. - Может, вы к папеньке в половые
хотите поступить?..
- Не-ет, - неуверенно отвечал Сеня. Совсем не зная слов для ночного
разговора, он потерялся и готов был вскочить в любую подворотню, только
бы избежать неминуемого срама.
Они уже прошли почти весь переулок, а еще ничего не было сказано из
того, что думали они оба.
- Как вас зовут? - спросил вдруг он, всячески понукая себя к ведению
разговора.
- Нас? Нас - Аниса Липатовна! - кинула Настя, вспомнив имя беременной
дворниковой жены. Она обернулась и с неожиданным раздражением сказала
старухе: - Вы идите, тетя, домой. Скажите там, что к иконам осталась
прикладываться!.. Ну, а вас как?
- Нас Парфением, - резко сказал Сеня, ощутив насмешку в незначительности
Настиных слов. Этой незначительностью и удерживала его Настя,
как на цепочке.
- Ну, а что вы подумали, когда в трактире меня увидели?.. - спросила
Настя, и Сеня снова ощутил то же нарочное подергиванье цепочки. Прикосновенье
насмешливых Настиных вопросов было Сене острым и неприятным удовольствием.
- Да я... я ничего не подумал, - угрюмясь, отвечал Сеня.
- А зачем же вам голова дадена?..
- Голова для понимания дадена, - из последних сил оборонялся он.
- Ну, и слава богу... А я думала, что орехи колоть.
Они остановились у ворот Настина дома. Нужно было расходиться. Упущенная
возможность какого бы то ни было объяснения окончательно смутила
Сеню.
- Спасибо вам за интересный разговор, - сказала Настя, готовясь отворить
деревянную глухую калитку.
- Пожалуста... ничего, очень рад, - с отчаяньем сказал Сеня.
- Мой вам совет - поступайте в дьякона... - продолжала Настя.
- ... в дьякона, - эхом повторил Сеня, подымая брови. И вдруг снял
картуз. Кольчики волос мигом распустились по ветру. Ярость раздразненного
тела боролась с непонятной робостью.
- Ну, а теперь марш спать, - крикнула Настя. - Больше не подходите.
Адью!.. - она прихлопнула за собой калитку и исчезла.
Он все стоял, озадаченный и обозленный происшедшим. Непонятное слово
хлестнуло его как кнут. Мускулы лица перебегали жалкой улыбкой. Потом он
срыву нахлобучил картуз и ударом ноги распахнул тяжелую калитку. Настя
медленно уходила в воротах, - так медленно, как будто ждала чего-то, -
не оглядываясь. Он догнал ее почти при самом выходе и больно, по-хозяйски,
заломил ей голову назад. В следующую минуту не было ни холодных Настиных
губ, ни растрескавшихся губ Сени: слились губы в один темный цветок.
- Пусти меня... - запросила Настя, обессиленная борьбой, прижатая
спиной к стене. Голос ее был низок и томителен.
Сенина рука, схватившая - словно хотела сломать, слабнула. Ярость и
страсть уступали место нежности. Настя была гибка и хитра, она воспользовалась
этим. Ловко извернувшись, она уже стояла в трех шагах от
него, прямая и насмешливая по-прежнему, держа в руке сорванный с Сени
картуз.
- Лови!.. - крикнула она и швырнула картуз вдоль ворот. Тот, вертясь,
описал дугу и звучно шлепнулся в лужу. Недоверчивыми, сощуренными глазами
Сеня проследил его полет.
- Ничего-с, мы другой купим. На картуз найдутся! - сказал он осипшим
голосом и обернулся.
Насти уже не было. В проволочной сетке, пыльный и жалкий, как озябшая
птица, мерцал посаженный в закопченное стекло огонек. Сеня вышел из ворот
с пылающими щеками, остановился смахнуть грязь с картуза и вдруг
засмеялся. Ночное происшествие представлялось ему совсем по другому, чем
за несколько минут перед тем.
... Настю, пришедшую домой, встретил отец.
- Богомолкой стала!.. - подозрительно заметил он. - Старуха-то уж дома!
- Ботинок развязался в воротах, - сказала Настя.
- Тут к тебе подруга приходила. Приезжая. Я оставлял ждать, не осталась.
Минуты три назад вышла.
- Какая она? - встрепенулась Настя. Ее испугала догадка, что их было
не двое, а трое там, в полуосвещенных воротах. Мелькнуло: не Катя ли?..
- Катя не Катя, а очень такая... играет, - неодобрительно заметил
Секретов.
"Она видела все, - думала Настя. - Она могла стоять там за выступом
стены, возле кожевенного склада... Бежать, догонять?"
Она прошла к себе, поправила волосы перед зеркалом и тут заметила,
каким неугасимым румянцем горели ее щеки. Оставшись наедине с собою, она
подошла к окну и поочередно прижимала обе щеки к холодному потному стеклу.
XII. Катя.
... Настя не такого к себе в сердце ждала и даже удивилась Сене, когда
вошел он. Но за того, которого звало к себе в полусне цветенья девическое
сердце, не боялась бы, что с крыши упадет, над тем не смеялась
бы. Существовали и многие другие неуловимые разницы, но все это было так
неточно и неокончательно, что Настя промолчала на Катин вопрос о сердечных
привязанностях. Казалось, что для определения Настиных чувств нужно
ужасно много слов, тысяча, или какое-нибудь одно, которого не существует.
Катя была единственной дочерью у Зарядского торговца разным бумажным
и железным хламом. Кате было двадцать три, - ясноглазую, пышноволосую и
всю какую-то замедленную Матрена Симанна прозвала клецкой. После Жмакинского
происшествия Катя уехала к немаловажной тетке на юг. Но теткина
жизнь была тошная жизнь, кофейная жижица. Катя шалила, приманивая провинциальных
носачей: липли. Тетка уже смекала женихов, как вдруг скандал:
на обеде в гостях Катя отшлепала по щекам теткина мужа, который,
несмотря на почтенность чина и возраста, сохранял излишнюю живость воображения.
Напуганная тетка имела разговор с племянницей, - Катя даже не
поплакала. И вот, в осеннее утро, снова прикатила Катя к отцу.
Она пришла к Насте на другой день после истории в воротах, вся шуршащая,
дышащая незнакомыми Насте запретными духами, - покорительница. Настя,
выбежавшая отпереть, даже не узнала ее. Катя стояла на пороге, щурилась
и улыбалась.
- Ну да, я, - утвердительно кивнула она. - Здравствуй! - и протянула
руку.
Настя так и прыгнула на шею к подруге, но радость ее быстро поблекла.
- Ну-ну, - смеялась Катя, легонько отпихивая Настю от себя. - Разве
можно так! Всю пудру смахнула... Ну, веди меня к себе.
- Так пойдем же скорей, - с неуловимым смущеньем заторопила Настя. -
Вот сюда, за мной. Тут сундук стоит, я всегда коленки об него расшибаю...
не ушибись!
Она провела гостью через темный, с закоулочками, коридорчик и ввела к
себе. Керосиновая лампа в фарфоровой подставке уже горела у нее на комоде,
бросая скудный свет из-под бумажного кружка. Катя обвела комнату любопытным
взглядом и улыбнулась. В самых неприметных пустячках и ненужностях
лежала строгая, нетронутая чистота. Это впечатление усиливали
цветы в банках, обернутых цветной бумагой, белые глянцевые обои, туго
накрахмаленные занавески.
- Это все твое?.. - Катя казалась удивленной. Она указывала на все
эти герани, розаны и кактусы, на всю комнату, напоминавшую коробочку
из-под дешевых конфет, в которой поражало множество мелочей, имевших,
впрочем, строгое согласование между собою. Точеный красный грибок и шкатулка
со вздетой в скважинку ключа ленточкой, недочитанная книжка на
кровати, заложенная шелковым лоскутком, удивительно соответствовали и
пузатому, грушевой фанеры, комоду, и увеличенной фотографии дяди Платона,
снятого в полном парадном облачении: волосы почти дыбом, руки на коленях,
глаза расширены, сюртук мешком.
- Ну, я очень рада, что застала тебя. - Катя снимала шляпку с себя и
пальто и клала на спинку стула. - Тут можно?
- Ты садись, садись... Я повешу все, - хлопотала Настя.
- Да ты не торопи... дай оглядеться. - В голосе Кати звучало знание
своего превосходства. Она прошла по комнате, трогая каждую Настину вещицу:
повернула ключик в шкатулке, мельком заглянула в книжку на кровати...
- А-а и грибок! - сказала она с легким смешком и повертела его в
руках.
- Он открывается, я туда пуговицы кладу... - торопливо объяснила Настя,
словно боялась, что подруга осудит ее именно за этот грибок. Проходя
мимо угла, Настя мимоходом затушила горевшую лампадку.
- Ты прости, что я не писала тебе. Все как-то некогда было. Ах, вот
кстати и зеркало у тебя есть! - открыла она и подошла привычным взглядом
окинуть себя в зеркале. Вместе с тем поправила волосы, - они были, как и
вся она, шуршащие и ленивые. - Вот теперь я сяду...
Шумя юбками, она опустилась на Настину кровать, и тотчас же гримаска
сдержанного изумления обежала ее крупное лицо.
- Однако! - заметила она. - Ты что, в монашки готовишься?
- Я люблю спать на твердом, привыкла... - засмеялась Настя, садясь на
стул против подруги и пристально всматриваясь в ее лицо.
- Ты что так глядишь? - улыбнулась Катя.
- Ты красивая стала, - отметила Настя робко.
- Да? - Катя глубоко вздохнула и еще раз окинула себя быстрым взглядом,
точно искала подтвержденья Настиным словам. - Да ведь и ты... выросла
тоже. Только уж очень тонкая какая-то... - Катя искала, что еще
можно отметить в Настиной наружности, и не находила. Мальчишеский задор
Настина лица ей не нравился. - Нет, а ты, вообще говоря, хорошенькая! -
с внезапным хохотом открыла она. - Ты не красней... право же, такие им
нравятся! Только вот тут у тебя мало... - мельком указала она на грудь.
- Знаешь, ты на Дианочку похожа. У греков такая была, помнишь?.. Ты ешь
больше!
- Ты не говори мне так, - тихо попросила Настя. - Мне стыдно от твоих
слов...
- А ты не стыдись. Папенька замуж-то еще не выдает?
- Я сама себе найду, - загоревшись, вскочила Настя.
- Вот какие дела! А может, уж и нашла... Какой-нибудь такой, а? - и
подмигнула.
- Катя! - попросила Настя, присаживаясь рядом. - Закрой глаза...
- Да зачем? Чудная ты.
- Потом скажу... я спросить хочу. Ну, закрой...
- Ну вот, закрыла... ну?
- Нет, ты совсем закрой, - настаивала Настя.
- Ну!
- Ты вчера видела что-нибудь или нет?
- Нет, не видела. Я мимо прошла, - сказала просто Катя. - Это в воротах-то?
Нет, не видела.
- Ну, как же ты жила... рассказывай! - быстро прервала начатый разговор
Настя, неспокойно усаживаясь на стул и прикладывая руки к лицу.
- Да я, может, и не жила совсем, - поиграла круглым плечиком Катя и
вдруг расхохоталась. - Любовь! Ах, Настька, как это смешно...
- Что смешно?
- Да любовь эта самая... Ухаживал там поэт один, Василий Федорыч, а
волосищи - во! Глуп, понимаешь, как... Ну, вот, еще глупей меня. Все про
какие-то медвяные руки да захарканные дали мне читал. Я сперва-то притихла,
совести не хватало сказать... Чуть с души, бывало, не рвет, а
слушаю. Вот он однажды мне про полюсы мрака читал. А тут, на грех, собака
выть стала. Я спрашиваю: у вас что, живот болит?
- А что это значит, полюсы мрака?.. - спросила Настя.
- Да не знаю. Да он и сам не знает, я спрашивала... Я хохочу, и он со
мной вместе... Ужасно весело!
- Дурачок, что ли? - не понимая, спросила Настя.
- Дурачок? - всплеснула Катя руками. - Верблюд какой-то, от войны в
писарях прячется. Я уж потом попривыкла. Как придет, я и прошу: про захарканные
руки почитайте, пожалуста! Я-то, конечно, знала, чего ему хочется!
- Катя блеснула глазами и поиграла кружевной оборкой рукава.
- Ну, дальше-то что же?
- ...гуляли раз, про кровяные кирпичи читал... А я уж и щеку, понимаешь,
выбрала, по какой его огреть, если целоваться полезет. Прочел он
мне и говорит: хочу, говорит, прикоснуться. Я отвечаю: попробуй!
- Ну-ну, - захлебывалась Настя смехом.
- Вот-те и ну! У меня рука хоть и медвяная, а громко вышло. Стихи,
понимаешь, с тех пор бросил писать!..
Обе хохотали, белая комнатка повеселела. Даже и лампа стала гореть
как-то ярче.
- А у тебя тут славно, - все еще смеясь, сказала Катя. - Ты в зеркало-то
часто глядишься? Я перед сном люблю... Нет, тебе непременно надо
больше есть. Во глупая, чем ты ребенка-то кормить станешь! Ну, не буду,
не буду! - Катя притворно испугалась помрачневшего Настина взгляда.
Вошла Матрена Симанна.
- Кушать, Настенька, иди, - сказала она. - Папенька сердится.
- Я потом. Я не хочу.
Старуха постояла еще с полминуты, потом резко вышла, хлопнув дверью.
- Матрена Симанна, - крикнула Настя в догонку. - Вы чего хлопаете?
Вон хочется?..
Шаркающие, нарочные шаги в коридоре разом стихли.
- Едят целый день, ровно в трубу валят, - сумрачно обронила Настя.
- Если ты и с мужчинами так, это хорошо! - деловито вставила Катя и,
вдруг вздернув рукав, поглядела себе на руку. Там, повыше локтя, на
внутренней стороне, виднелся лиловый овал.
- Что это?.. - нагнулась Настя.
- Один был, курчавый... Укусил, - сухо объяснила Катя и со злобой
опустила рукав.
- Зачем укусил?.. - не понимала Настя.
- Горячий был! - повышенным тоном сказала Катя, кусая ногти. Потом
встала и подошла к зеркалу, к Насте спиной.
- Значит у тебя жених есть? - догадалась Настя, заливаясь краской.
- Он уже женился...
Настя со смущеньем и жалостью поглядела на Катю. Та не знала, что
Настя через зеркало видит ее лицо. На ровных, напудренных Катиных щеках
вдруг обозначились две темные продольные полоски. Катин взгляд был грустен
и пуст.
Через минуту она обернулась.
- Ну, прощай. У меня тоже папенька есть, - она зашуршала платьем и
стала быстро одеваться.
- Ты бы посидела, - тихо сказала Настя, чувствуя себя старшей в ту
минуту.
- Нет, теперь ты приходи... Я по-прежнему в доме Грибова!
Настя проводила подругу до дверей.
...Когда Настя разделась и юркнула в жесткую, холодную постель, была
полная ночь. Настя полежала минут десять, укрывшись с головой и старательно
закрывая глаза. Сон не приходил. Тогда она просто улеглась на
спину, покорная мыслям, сумбурно скользившим в голове.
Вдруг она вскочила с кровати, прошла босыми ногами к комоду, нашарила
там спички и зажгла свечу. Она подошла к зеркалу - поясное, в ореховой
раме - и приспустила перемычки сорочки. Из зеркала глянула на нее тонкая,
с правильным мальчишеским лицом девушка, со свечей в одной руке, а
другой придерживающая сорочку, чтоб не соскользнула на пол. Обе - и та,
которая в зеркале, и та, которая перед ним - боялись взглянуть друг другу
в глаза. Глаза у обеих были опущены.
Настя увидела, что у смотревшей на нее из зеркала грудь была маленькая,
робко наклоненная вверх. Девушка в зеркале была спокойна,
стройна и строга. Настя подняла глаза на нее, и обеим сразу стало стыдно.
Настя улыбнулась той, та ответила ей тем же, но вся залилась краской
и состроила презрительную гримаску. Настя повторила... С беззвучным смехом
Настя подалась губами к зеркалу. Та угадала Настин порыв и протянула
Насте свои губы. Настя еще не хотела, но та уже поцеловала ее.
И тотчас же, вспугнутая соображением, что из противоположного дома
могут подглядеть ее тайну, она быстро задула свечу и отскочила от окна.
С минуту она стояла в темноте, посреди комнаты, и с бьющимся сердцем
прислушивалась к шорохам позднего часа. Крупный дождь колотился в окно и
звенело в ушах: больше звуков не было.
Она засмеялась, как смеялась девочкой лихой проделке. Зябко ежась,
она влезла под одеяло, и почти тотчас же захлестнуло ее сном. Засыпая -
все еще смеялась, тихо и непонятно. - Сокровеннее всех тайн небесных -
нетронутой девушки ночной смех.
XIII. Дудин кричит.
Дымное, неспокойное небо, славшее неслышный дождь, ныне бесстрастно и
ровно: поздняя осень.
Осенью закисало Зарядье, - так закисает в забытой плошке творог. Просыревшие
насквозь, соединялись запахи в тесные клубки, плодились и размножались,
а все вместе пахли щенком, обсыхающим у огня. В низине Зарядье
стоит, и со всех окружающих высот бежит сюда жидкая осенняя грязь. Воздух
дрябнет, известка размокает, сизыми подтеками украшается желто-розовый
дом. И даже странно, как не потонул в таком топком месте городовик
Басов за те сорок лет, которые простоял он в корне Зарядской тишины.
Зимним уныньем веет отовсюду, но не нарушен им бег махового Зарядского
колеса. С утра Ванька открывает лавку, а Семен с подоткнутым фартуком
отправляется за свою конторку. Зосима Васильича тронула проседь за последний
год, и сам он пополнел: так оплывает догорающая свеча. Сквозь запотевшие
окна видно Сене: пирожник Никита Баринов проплыл мимо с двухпудовым
лотком на голове, пирогами на потребу торгового верха. А Чигурин,
человек незначительный в сравненьи с Бариновым, потчует со своего угла
прохожих круглым луковым блинком: сыты будут прохожие - сыта будет и жена
его, Чигуриха, и семеро голодных чигурят.
...Снаружи - все по-прежнему. И никакой, кажется, непогоде не разбавить
крепкого настоя Зарядской жизни. Все тот же грош маячит смутной
целью, но приступило иное время: в погоне за грошом на бег и скок променяло
Зарядье свой прежний степенный шаг. Тревожно и шатко стало, - кит,
на котором стояло Зарядское благополучие, закачался. Василий Андреич
Бровкин, Быхаловский племянник, приехал с войны. Бросилась к нему на шею
жена, а целоваться-то и нечем. Губы Василью Андреичу отстрелило немецким
осколком вместе с зубами и челюстью: осталась вместо рта дырочка для
манной кашки. Так и не целовались на радостях. Потом еще один приехал,
полные сроки родине отслужа, Серега Хренов, Зарядский хреновщик. Как и
прежде - цельный весь, больших размеров человек, а только трястись стал
- безостановочно и сильно. Его, входящего, встретила на пороге мать,
старушоночка, - тоже тряслась, от старости.
- Сережечка... - зашамкала мать, - лебедочек моей жизни, - ну, как
ты?
А сын урчит всей грудью да язык показывает:
- А-а... гы-и... бя-а...
Старуха и обиделась:
- Да что ж это ты собственную мать дразнишь, стервец?.. Я тебя девять
месяцев в себе носила, собой кормила... Так-то, паскудень, матери плотишь!?
- Но взглянула в глаза сыну и закричала так, словно пронзили ее
железом...
...Вдруг городовик Басов помер. Еще вчера покрикивал с поста, а ныне
другой - высокий и егозливый встал. Всякая радость порохом стала отдавать.
Кстати и винишко отменили, нечем стало скорбящему человеку душу от
горя омыть.
К Быхалову в последний день осени, в последний час дня, забежал Дудин
Ермолай за керосином. Уже не оставалось в скорняке прежнего пьяного обличья,
но весь каким-то черным стал: и пиджачок черненький, и сапожки
черные, и в лице какой-то копотный налет. Одна голова торчала расщетинившимся
седым ежом.
Даже посмеялся Быхалов:
- Чтой-то принарядился как? Не на войну ли собрался? Там и таким скоро
ради будут!
- А и что ж! - заклохтал сиплым злым смехом Дудин. - Не все ль равно,
в кого палять! В меня и стрелять-то хорошо. Как выстрельнешь, так и помру...
и починки не потребую. Я сухой, без вони... Вот ты если, дядя Зосим,
помрешь, так в один час душком повянешь!
- Ну-ну, я твоему пустословью не слушатель! - сердится Быхалов. - Ты,
Дудин, известный шипун! Получай товар и отчаливай.
- Отчалю, будет время! - смиряется Дудин, и вдруг опять лезут из Дудина
вместе с кашлем злые лохматые слова. - Ведь вот они взяли друг друга
за ножку да и тянут... котора нога слабже окажется, тому и вянуть.
Ну, а ежели вот я, Ермолай Дудин, не желаю своей ноги отдавать, а?.. Аль
меня свинья рожала, а не матушка, что я голоса не могу иметь? Может,
она, ножка-то, мне и самому нужна!.. Может, я свою ножку-то как дочь
родную обожаю, а?.. Ну-ка, смекни, кто может, насчет Дудина Ермолая!..
Народ в лавке прислушивается, оборачиваясь к Дудину. Зосим Васильич
беспокоится:
- Ну, ладно, ладно. Уж больно вертляв стал. Заберут еще с тобой, - и
оглядывается, нет ли в лавке опасливых людей.
- Заберу-ут?.. - крикливо вспыхивает Дудин и ударяет себя во впалую
грудь. - Не за то ль и заберут, что меня матушка рожала! Ну и заберут,
так что поделают-то? На колбасу меня пустят? Так ведь у скорняка и мясо-то
с тухлиной! Я ни червя, ни мухи не боюсь, мне все нипочем, вот я
какой!! А тюрьмы Дудин, вре-ешь, не страшится... Там и получше меня люди
живут. Эвон, сынок-то твой... ты его оттолкнул, а я преклоняюсь! Может,
ему и наплевать на меня, а я преклоняюсь. А почему я преклоняюсь? Он
свою точку нашел! И я найду. Каб я с ним-то посидел, и я б ума нажил. А
каб у меня ум-то был... - Дудин надрывно кричит и рвет на себе рубаху, -
...весь мир Дудин наискосок бы поставил!.. Ка-ак бы дернул за вожжу, -
стой, становись по-моему! - И Дудин всем телом дергает за вожжу, за воображаемую.
Быхалов тревожно машет на него руками, а народ уже посмеивается, задорит,
просовывает глаза, схожие с тестяными пузырями.
- И, конечно, что с бедным человеком поделать можно: он возьмет да на
зло тебе и помрет! - говорит кто-то.
- Вали-вали, Дудин, стой за веру и отечество, не щади живота! - насмешливо
кричит какой-то, прыщеватенький.
- Да у него и живота-то нет... на пустом месте штаны носит!..
- У-лю-лю-у-у...
- Ты намелешь! - негодует Быхалов. - На твоей мельнице и из полена
мука выходит. Тебе помалкивать надо, на себя-то взгляни: помрешь скоро!
- Помру-у?.. - почти воет Дудин. - Не хочу я, не хочу!.. Ничего не
хочу! - он рывком хватает керосин и бежит из лавки. В дверях его долго и
упорно треплет кашель. Когда перестает, - лицо у него измученное, маленькое,
вызывающее на жалость.
При выходе столкнулся с молоденьким офицером, входившим в лавку.
- Господин Быхалов... вы? - вежливо и сразу спросил тот, едва вошел.
- Господин не я. А Быхалов, Зосим Васильев, действительно, мое имя, -
вразумительно поправляет бакалейщик.
- Я от сына к вам... - прапорщик подтянулся, точно рапортовал... - У
вас есть сын, Петр Зосимыч?..
- Не ранен ли? - лоб Зосима Васильича пробороздился морщинками.
- Как вам сказать, - замялся прапорщик. - Я бы попросил дозволения
наедине с вами...
- Лавку запирать, - приказывает Быхалов. - А вас попрошу на квартиру
ко мне. В скорлупке живем, прошу прощения...
- Ничего-с, пожалуста, - с холодноватой вежливостью жмется прапорщик,
идя за Быхаловым.
Войдя в задние комнаты, Быхалов стал медленно снимать фартук и замусленную
поддевку. Потом придвинул гостю табуретку, предварительно обмахнув
ее полотенцем.
- Грязь у нас везде... сало, - пояснил он и спросил, усаживаясь напротив.
- Ну, какие же вы мне новости привезли?..
Сумерки сгустились, оба сидели в потемках. Вдруг прапорщик понукающе
подергал себя за наплечный ремень.
- Видите, дело совсем просто. Две недели назад...
- Постой, постой... чтоб не забыть! - перебил Зосим Васильич и, не
вставая со стула, достал из-под кровати сверток. - Петр тут в письме
шахматную игру просил прислать да бельеца пары две... Это вы и есть Иевлев?
Он мне писал, что Иевлев в отпуск поедет.
- Никак... нет, моя фамилья Немолякин, - торопливо поправил прапорщик.
- Я с Иевлевым не знаком. Да я и с Петром Зосимычем тоже в особой
дружбе не состоял... Я по другому делу, совсем наоборот!
- Иевлев-то, значит, не приедет? - тупо спросил Быхалов, выставляясь
лбом.
- Да уж как вам сказать... пожалуй, и не приедет, - странно усмехнулся
прапорщик и очень внимательно, несмотря на сумерки, осмотрел себе
ногти... - Видите ли, он уже, вероятно, умер... Иевлев. - Так сказав,
прапорщик издал горлом непонятный звук и четко хлопнул себя по коленям.
- Умер, а-а... Вишь, как люди теперь! Так может чайку со мной
попьете? Я прикажу заварить?.. - угрюмо заворочался Быхалов.
- Нет, нет... - испугался гость, аккуратно выставляя ладони против
Быхалова. - Я очень спешу... Видите, предполагалась операция, военная
операция, вы понимаете? Мы с вольноопределяющимся, то-есть с сыном вашим,
вышли вдвоем в разведку. Место очень, знаете, паршивое. Названье,
одним словом, Чортово поле... Солдаты так прозвали... Солдаты так прозвали,
а посреди - пик! Ползем на брюхе... - прапорщик потеребил огненный
темляк шашки и неуверенно откашлянулся в папаху. - Налезаем, проволока в
три кола. - Голос прапорщика принял вдруг высокий женский тон. - Это,
кстати, очень интересно, когда проволока комбинируется с фугасом... - он
перешел на скороговорку. - Вот я вам сейчас чертежик нарисую, как это
устраивается... Очень интересно!..
Быхалов не останавливал, а у прапорщика в руках уже белела страничка
записной книжки. Гость чертил огрызком карандаша прямые углы, кривые линии,
какие-то запятые, очень много запятых, наклоняясь над книжкой и
пряча лицо.
- ...вот тут, извольте видеть, узел... узелок. А тут фугасное поле.
Вот это - пулеметное гнездо, вот это... видите? - сыпал прапорщик, указывая
на неразборчивый мохнатый клубок. - Вот тут мы и шли... то-есть
ползли.
- Погоди, я газ зажгу. Ничего мне тут у тебя не видно, - тихо остановил
Быхалов.
- Не зажигайте... не зажигайте, прошу вас! - встрепенулся прапорщик,
и мгновенно спрятал книжку чуть ли не в рукав. - Мне право же бежать
нужно!..
- А ты не спеши! - сурово окрикнул Быхалов, стоя на табурете. Газовый
свет буйно наполнил комнату. - Успеешь, и без того всякая спешка к смерти.
И у меня сыновей не каждый день убивают. Уж потешь старика лишней
минуткой!
- Ничуть не бывало, ничуть не бывало! - закричал прапорщик стонущим
голосом. - Я когда уезжал, Петр Зосимыч в полном покуда здоровьи был, -
волновался прапорщик. - Ну, и так дальше!.. Я и говорю денщику: ползи,
говорю, вперед, с телефоном...
- П
...Закладка в соц.сетях
