Жанр: Драма
Ночь с ангелом
..."...скорее всего большую часть из двух миллионов западных марок А. Самошников сумел
переправить в Союз через криминальные структуры...".
- Ага... Как же! Разевайте рот пошире. Так тебе немцы и выпустят из рук такие деньги!
Нет человека - нет проблемы. Нет проблемы - нет и денег! И общий привет. А то я не знаю!..
Понапишут хрен знает что. - И подполковник Петров сплюнул еще раз.
- И вы знаете, Владим Владимыч, - сказал мне Ангел, прервав стройное течение своего
рассказа, - Петров-то был абсолютно прав! На эти деньги тут же наложило лапу городское
финансовое управление, а потом они тихо и элегантно исчезли в бездонном кошельке
городского бюджета. Но не все... Насколько я помню, треть суммы обросла какими-то
неведомыми параграфами и якобы совершенно законно разбрелась по карманам нескольких
"отцов" города.
- Симпатичная подробность, - заметил я.
- Ну а вдруг? - с надеждой спросила Лидочка.
- Ну ты-то не повторяй глупостей за дураками! - разозлился подполковник милиции. -
Они же, раздолбай, сами себе противоречат: пишут, что Самошников погиб, когда ехал с
ипподрома, где выиграл два миллиона. Откуда он отправлял эти марки сюда - с того света, что
ли?! Подумай сама, Лидка. Поднапряги головку-то...
Лида не успела ответить отцу. К подъезду подкатил ужасающего вида, расхлябанный
"Москвич". Вылезли из него трое молодых сотрудников "спецслужбы", смахивающих на не
очень удачливых фарцовщиков.
- Здравия желаем! - сказали они подполковнику. - Привет, Лидуня!..
- Здорово, - сказал Петров, - Маслов! Игорь, погоди. Отвези Лидку на Гражданку, на
Бутлерова. К школе. Она покажет.
- Нет вопросов, начальник! Садись, королева красоты, - сказал капитан Маслов, с
удовольствием поглядывая на уже выпуклую грудку тринадцатилетней Лидочки Петровой. -
Как там твой Толик? Все еще чалится?
Самошниковы уже знали все: им позвонили из Пскова - театр выражал соболезнование.
На работе Эсфири Анатольевне и "Комсомольскую правду" вручили. Как положено - с
оханьем и аханьем, но с таким нескрываемым животным любопытством! Пытаясь понять -
получила она от погибшего старшего сына-артиста те деньги, про которые в газете было
рассказано? А в газете зря не напишут!..
Вечером папа Сергей Алексеевич сидел один на маленькой кухне, цедил водку из
граненого стакана, плакать старался как можно тише. Только изредка постанывал и
сморкался...
Фирочка лежала в спальне, сухими глазами смотрела в низкий потолок. Время от времени
надевала очки, вчитывалась в гладкие строчки "Комсомолки", пыталась что-то еще понять за
этими ловкими фразочками, снимала очки, откладывала газету в сторонку и ловила себя на том,
что никак не может отчетливо представить Лешину улыбку, не может вспомнить его голос... И
очень пугалась этого.
А в бывшей "детской" стоял запах корвалола, тревожно дополнявший чистенькие
женско-старушечьи запахи, пропитавшие бывшую лежанку Толика-Натанчика - складное
кресло-кровать, в котором сидела сейчас его бабушка Любовь Абрамовна, и плотные недорогие
портьеры, и тюлевые занавески. Лешка их еще на третьем курсе сам вешал.
Рядом с креслом Любови Абрамовны, на старом вытертом гобеленовом пуфике, сидела
Лида Петрова. Любовь Абрамовна показывала ей детские фотографии Леши и
Толика-Натанчика, доставала из тумбочки разные забытые мальчишечьи "драгоценности" -
рогатки, пробитые большие медные монеты, самодеятельно рисованные географические карты
придуманных стран, сломанные зажигалки...
Неожиданно из всего этого детского хлама Любовь Абрамовна вытащила толстый
некрасивый золотой перстень и протянула его Лиде.
- Что это, Любовь Абрамовна? - спросила Лидочка и удивилась ощутимой тяжести
этого нелепого кольца.
Любовь Абрамовна собралась с силами, ответила прерывисто, с одышкой:
- Перстень... Дедушки Леши и Толика - Натана Моисеевича... Помнишь его?..
- Конечно, - тихо сказала Лидочка.
- Ему на шестидесятилетие наш дружок покойный Ванечка Лепехин подарил... А Натан
даже обручального-то кольца не носил... И перстень этот надевал только тогда, когда Ваня к
нам в гости приходил. Чтобы не обидеть Ваню... А мне все говорил потихоньку - "пусть этот
уродец потом Лешке достанется на черный день..." Вот, Лидуня, и пришел этот черный день...
А Леши и нету... Кому теперь этот перстень? - спросила Любовь Абрамовна и заплакала.
- Толику, - сказала Лида и вложила в руки Любови Абрамовны тяжелый перстень.
- Да, детка... Правильно. Подружка ты моя... - сквозь слезы улыбнулась Любовь
Абрамовна.
Она ласково погладила Лидочку по голове, поцеловала в макушку и положила перстень на
тумбочку рядом с узким диванчиком, на котором когда-то спал ее внук Леша Самошников, а
теперь мучилась бессонницами его бабушка...
- Стоп, Ангел!.. Подождите, - спохватился я, очнувшись от какого-то странного
состояния полудремоты, полубодрствования. - Это вы мне все еще рассказываете? Или я все
уже сам вижу?!
- Ну, в какой-то степени, наверное, чуточку и то и другое... - замялся Ангел. -
Конечно, рассказываю вам это я, но вы, то ли в силу своей профессии, то ли это у вас
врожденное, вы - человек с сильно обостренным восприятием. Поэтому вы невольно и как бы
мысленно начинаете иллюстрировать мой рассказ своим воображением. И от этого вам иногда
кажется, что вы не только слышите меня, но и видите то, о чем я вам рассказываю.
- Простите, что прервал вас, но последние минут двадцать я пребывал в некотором
смятении... - извинился я.
- То, что вы прервали меня, это как раз неплохо. Не скрою, я уже давным-давно хочу в
туалет, - ответил Ангел и спустил ноги на пол.
- Елочки точеные! Чтоб не сказать чего похуже, - удивился я. - Этим заявлением вы
безжалостно искромсали мое любительское представление безбожника о житии святых,
херувимов, серафимов, купидонов и ангелов!.. Так вам, оказывается, как и нам, грешным, по
детсадовскому выражению, иногда "пи-пи" хочется?!
- Не только "пи-пи", но и "ка-ка" даже, - заявил Ангел, встал и сунул босые ноги в
красивые кожаные шлепанцы. - Мало того, Владим Владимыч, у таких Ангелов-расстриг, как
я, и расстройства желудка бывают! Особенно после какой-нибудь уличной харчевни...
- Совсем добили! - простонал я. - Валите, валите в темпе, а то не ровен час...
Ангел ухмыльнулся и вышел из купе.
Я отодвинул занавеску, попытался увидеть начало рассвета.
Не удалось. Наверное, для рассвета просто еще час не подоспел.
... А потом, когда Ангел вернулся в купе и забрался под одеяло, я, чтобы избежать того
тревожного и двойственного состояния, когда ты не понимаешь, мерещится тебе все
происходящее или ты слышишь рассказ об этом, - решительно попросил Ангела отправить
меня в То Время...
И тут же я увидел злобно и отчаянно рыдающего Толика-Натанчика!..
Он лежал в недостроенной часовне на плоских бумажных мешках с сухим цементом,
отгороженный от всего мира кучей просеянного песка для раствора и толстыми стенами
будущего маленького молитвенного домика, пока еще без крыши, без икон и лампадки...
А вокруг, по периметру всего двора колонии, вытоптанного ежедневными построениями,
шел высокий забор, затейливо украшенный серпантином колючей проволоки и гирляндами
сильных фонарей. Но вышек с автоматчиками не было. Какие-никакие, а дети, мать их!..
Лежал Толик Самоха на цементных мешках, а рядом валялись обрывки газеты "Смена",
которую он растерзал в припадке дикой, звериной и горестной ярости...
У входа в часовню покуривали двое мрачных "бойцов" из Толиковой хевры. Сейчас никто
не смел приблизиться к этим недостроенным стенам часовни, где куполом пока еще было
холодное синее небо...
- Кто же ему эту газетку дал сраную?! - орал в телефонную трубку Лидочкин отец
подполковник Петров со своей "спецслужбовской" Лиговки. - Я же вчера звонил тебе,
мудаку, просил же!.. Это же твое прямое дело! Ты же в этой колонии, в вашей кузнице
преступных кадров, - зам по воспитательной! Политрук, извини за выражение, мать твою в
душу... Просил же, как старого друга, - проследи, Витя! Не дай пацану вразнос пойти...
Амнистия ж на носу для малолеток. Сбереги его, блядь! Просил же, Витя, - будь человеком!..
Там ведь вся его семья в осадок выпала от этой статейки е.....й! Они ж думают, что пацан еще
ничего не знает про брата... Ну, все. Все, сказал! Кончай там блеять. Верю, верю... Давай,
Витя, сделай. С меня пузырь. Ну, будь... Будь, говорю!..
Положил трубку, передохнул, сплюнул и сказал кому-то из сотрудников:
- И опером был говенным, и воспитатель из него, как из моего хера пулемет...
Но тут в кадре моего сознания вдруг возник бывший приблатненный пэтэушник Зайцев по
немудрящей дворовой кличке Заяц.
Он заполнил собою весь экран обозримого мною пространства, и я сразу же вспомнил
связанные с ним события, которые уже видел в ранее "отснятом материале"...
Странно, что я, давненько отошедший от кино, все еще продолжаю мыслить экраном,
въевшимися в меня его законами, и в моих конструкциях того или иного эпизода при тщетных
попытках выстроить их прозаическими средствами обнаруживаются торчащие уши
монтажно-сценарных стыков. Неужто мне от этого уже никогда не избавиться?..
Но так удобнее. Увидел этого паршивца Зайца и сразу услышал, как в прошлом году на
уроке труда в школе его обложила матом шестиклассница Лидочка Петрова - любимая
девочка Толика Самошникова.
Вспомнил, как этот Заяц обозвал мать Толика "жидовкой"...
...за что Толик и всадил Зайцу отвертку в живот...
А потом решением районной Комиссии по делам несовершеннолетних был отправлен в
воспитательную колонию усиленного режима на пять лет. Толик. А Заяц в больницу - на две
недели...
Вижу я, как стоит заматеревший и хорошо одетый Заяц на углу проспекта Науки и улицы
Бутлерова, на ступеньках кинотеатра "Современник", вместе со своим младшим братишкой -
тихим и болезненным мальчиком, одноклассником Лидочки и Толика в То Время.
И слышу, как младший Зайцев говорит старшему:
- Дай пятерочку...
- Перетопчешься, - отвечает старший.
- Жалко, да? - ноет младший.
- Жалко у пчелки в жопке.
- Ну, трюндель дай... Чего скажу!
- Сначала скажи, а я посмотрю - давать ли еще.
- Нам сегодня после уроков училка "Комсомольскую правду" читала. Про Тольки
Самошникова брата-артиста.
- Это который за границу дрыснул?
- Ну!
- И за что тебе треху давать? Подумаешь!.. Сейчас все бегут, - презрительно сказал
старший Заяц.
- Накрылся артист тама. Взорвали его с подельником, - уточнил младший Зайцев. - А
перед этим два мильона ихних денег сюда переправил.
- Ври больше, - насторожился старший.
- Век свободы не видать! - побожился младший. - Сам почитай. Позавчерашняя
газета.
Видно было, как у старшего Зайца в голове со скрипом зашевелились мозги. От такой
непривычной работы Заяц сощурился, загуляли желваки под нечистой кожей скул.
Переспросил на всякий случай:
- В какой, ты сказал, газете?
Младший понял, что вожделенные три рубля уже плывут ему в руки, и с поспешной
готовностью ответил:
- "Комсомолка" за позавчера. И во вчерашней "Смене" - слово в слово! Только я не
помню, как называется...
Старший Заяц достал трешку, протянул младшему, сопроводив акт расплаты
воспитательно-педагогическим напутствием:
- Будешь опять клей "Момент" нюхать - яйца оторву! Понял?
И стал спускаться со ступенек кинотеатра.
- А ты куда? - спросил младший, любовно расправляя смятую трехрублевку.
- На кудыкину гору, - остроумно ответил старший. - Отвали!
И мне стало очень неуютно от недоброго предчувствия...
Сергей Алексеевич Самошников уже второй день температурил и не выходил на
промозглые, холодные ленинградские улицы, чтобы совсем не расхвораться в такое нелегкое
время.
А в "детской", на Лешкином диванчике, лежала Любовь Абрамовна с прыгающим
давлением. Каждое движение вызывало у нее сбой нормального сердечного ритма, и в этот
момент ей казалось, что сердце ее делает какой-то акробатический кувырок, а потом на пару
секунд само замирает от испуга и удивления... И это было очень страшно!
Но Любовь Абрамовна - бывший участковый доктор - знала, что все сердечные
недомогания обычно вызывают повышенное чувство страха, и поэтому уговаривала себя не
впадать в панику.
- Я вам корвалол накапал, мама, - говорил ей Серега.
- Сколько?
- Сорок капель.
- Можешь еще десять добавить, Сереженька.
И "Сереженька" добавлял в рюмочку еще десять капель.
- Ты принял аспирин, сынок? - спрашивала его Любовь Абрамовна.
Только что на кухне Серега принял полстакана водки с перцем и поэтому бодро отвечал:
- Аспирин?.. А как же?! Естественно, принял. Что это мы вместе расхворались, мама?
Ну, прямо Кот Базилио и Лиса Алиса...
Фирочка вернулась с работы на полтора часа раньше обычного времени, увешанная
продуктовыми сумками.
- Как мама? - спросила она с порога.
- Ничего, - ответил Серега. - Не хуже, слава те Господи...
- Что у тебя с температурой?
- Нормальная.
- Нормальная - это сколько?
- Тридцать семь и восемь. Но было же больше!
- Ты-то хоть не свались, Серенький...
- Иди к матери, а я тебе поесть приготовлю, - сказал Сергей Алексеевич.
- Не нужно. Я на работе перекусила. Я сейчас возьму машину и поеду в колонию к
Толику-Натанчику. Мне звонил Лидочкин отец и сказал, что договорился с заместителем
начальника колонии по воспитательной работе - нам в порядке исключения дают
внеочередное свидание с Толиком. А ты оставайся дома и паси маму. И завязывай с водкой...
- Лечусь, Фирка... Лечусь, родненькая, - дрогнувшим голосом ответил ей Серега и
отвел в сторону глаза, полные слез.
Фирочка поцеловала Серегу в небритую щеку, на мгновение прижалась к нему, резко
выдохнула и пошла в "детскую" к матери.
... А еще через пятнадцать минут Фирочка уже выходила из подъезда к своему
"Запорожцу" с сумкой, полной разных вкусностей для Толика-Натанчика.
Сопровождал ее пожилой сосед с третьего этажа, которого Фирочка встретила на выходе
и пообещала подкинуть до станции метро "Академическая"...
Очень, очень внимательно следил за ней Заяц!
Он сидел на подоконнике лестничной площадки второго этажа противоположного дома и
не спускал глаз с подъезда Самошниковых.
Дома здесь стояли плотно, метрах в сорока друг от друга, разделенные "садовой"
полоской у одного фасада и таким же "приусадебным" участком - у другого, стоящего
напротив.
А между этими чахлыми городскими признаками природы-матушки шла узкая, с
выломанными уродливыми проплешинами бывшего асфальта, искореженная до безобразия
проезжая часть, где и притулился самошниковский "Запорожец".
Одет был Заяц, как и положено слесарю-сантехнику в свободное от квартирных краж и
уличных грабежей время - грязная телогрейка, черный рабочий комбинезон, сапоги с
вывернутыми голенищами и кокетливый вязаный разноцветный "петушок" на голове. Такая
модная в То Время шерстяная шапочка для горнолыжников.
Через плечо - сумка с инструментами.
Несколько серых деревьев с голыми ветками, стоявших перед наблюдательным пунктом
Зайца, слегка перекрывали подъезд Самошниковых. Поэтому лиц, садящихся в "Запорожец",
Заяц так толком и не разглядел. Увидел только мужчину и женщину. И уверовал в то, что в
"запор" сели матка и пахан этого полужидка Тольки Самохи и того артиста гребаного, который,
перед тем как его замочили, успел "слить" бундесмарки - эту "капусту" заморскую - в
Ленинград, своим...
"Два мильона! Это же обосраться можно от таких денег!.. Правда, в газетке было
написано - "через криминальные структуры..." А счас, бля, никто ничего даром для тебя
делать не станет. Так что, считай, пол-мильона, как минимум, на "отмазки" и "отколки" разные
ушло... Но полтора-то остались?!" - рассуждал Заяц.
Заяц проследил за уезжающим "Запорожцем" и спрыгнул с подоконника. Он знал, что
теперь в квартире Самошниковых одна старуха - бабка того дохлого артиста и Тольки -
врага до смерти!
"Счас ты у меня до жопы расколешься, жидяра старая!.." - подумал Заяц.
Вынул на всякий случай из инструментальной сумки тяжелый слесарный молоток-ручник,
переложил его рукояткой вверх за пазуху, под телогрейку, и тихо стал спускаться вниз по
лестнице.
На кухне Серега заварил чай из сушеного шиповника для Любови Абрамовны, налил в ее
любимую кружку, положил на блюдце чайную ложку и только было собрался отнести чай в
"детскую", как у входной двери раздался звонок.
- Сейчас, мама, подождите! - крикнул Серега. - Фирка, наверное, что-то забыла!..
Осторожно взял блюдечко с кружкой в одну руку, а второй открыл дверь.
Никогда в жизни Сергей Алексеевич Самошников и в глаза не видел этого
шестнадцатилетнего паренька-работягу.
Не знал Сергей Алексеевич - кто стоит сейчас перед ним...
Ну, уж и конечно, не ведал, что кличка этого юного сантехника - Заяц.
Вспомнил Сергей Алексеевич, как когда-то сам таким же молоденьким водопроводчиком
ходил по квартирам, улыбнулся пареньку в разноцветном "петушке" и сказал:
- Здорово! - и вопросительно посмотрел на паренька.
Вот такой встречи Заяц уж никак не ожидал!!!
На мгновение он растерялся, перетрусил чуть ли не до обморока и машинально ответил
дрожащим голосом:
- Здравствуйте...
Хотел было тут же наплести, что ошибся номером квартиры, но тут с блюдца, которое
Сергей Алексеевич держал одной рукой, соскользнула чайная ложечка и упала прямо на
резиновый коврик в узкой прихожей.
- Извини, парень. Заходи... - сказал Зайцу Сергей Алексеевич и наклонился за чайной
ложкой.
Заяц сделал шаг вперед, прикрыл за собою дверь и...
...увидел Серегину нестриженую голову у своих колен...
Не понимая, что сейчас произойдет, Заяц выхватил тяжелый слесарный молоток из-за
пазухи и изо всей силы ударил Сергея Алексеевича Самошникова молотком по затылку!..
Серега выронил блюдце и кружку с заваренным шиповником и безмолвно ткнулся лицом
в резиновый коврик прихожей. Но кровь его брызнула так высоко, что буквально окатила лицо
и телогрейку ничего не соображающего Зайца!
Наверное, Заяц убил Серегу первым ударом...
...но он уже не мог совладать с собой и в истерическом и бессознательном исступлении
продолжал бить мертвого молотком по голове...
- Это Фирочка? - послышался слабый голос Любови Абрамовны из "детской". -
Фирочка, Сережа, зайдите ко мне на секунду...
Голос Любови Абрамовны вывел Зайца из состояния истерики и даже подействовал на
него отрезвляюще.
"Я тебе счас покажу "Фирочка", жидовня пархатая!.." - промелькнуло в голове у Зайца.
Он хозяйственно засунул в сумку мокрый от крови молоток с прилипшими волосами
Сергея Алексеевича Самошникова и закрыл входную дверь на ригельную задвижку.
Сбросил сумку с инструментами с плеча, оставил ее у двери в прихожей и пошел на крик
Любови Абрамовны.
Когда он появился в дверях "детской" с брызгами Сережиной крови на лице, с
окровавленными от рукоятки молотка руками, с бурыми кровавыми пятнами на телогрейке,
Любовь Абрамовна онемела от ужаса.
- Деньги!.. - просипел Заяц.
Трясущейся рукой Любовь Абрамовна приоткрыла верхний ящик тумбочки, где лежали
остатки ее жалкой пенсии, и попыталась привстать.
Но Заяц подскочил к ней, толкнул в грудь, бросил Любовь Абрамовну на подушки и
липкой от крови рукой зажал ей рот:
- Только открой пасть, сучара еврейская!..
Заглянул в тумбочку, увидел там обыкновенные советские рубли, сгреб их, засунул в
карман и хлестко ударил Любовь Абрамовну по лицу:
- Ты мне, падла, лапшу на уши не вешай! Где германские деньги?!
Ничего не понимающая Любовь Абрамовна попыталась что-то сказать, но Заяц снова
сильно ударил ее по лицу:
- Быстрей, сука!.. Быстрей!!!
И тогда Любовь Абрамовна собралась с силами и вдруг громко позвала на помощь:
- Сережа!.. Сереженька...
Непокорность старухи перепугала Зайца и привела к приступу оголтелой злобы. Он
выхватил из-под головы Любови Абрамовны подушку, одной рукой схватил ее за горло, а
второй притиснул подушку к ее лицу. Да еще и навалился всем телом, для верности!
- Будешь говорить?! Блядюга старая! Где бундесовые деньги?!
Но тут по телу Любови Абрамовны пробежала короткая судорога, высунулись из-под
одеяла и затряслись старые худенькие ноги и замерли... А из-под подушки раздался короткий
приглушенный всхрип.
- Говори, морда жидовская!.. - крикнул Заяц и сдернул подушку с головы Любови
Абрамовны.
Широко открытые, навсегда застывшие, красивые глаза Любови Абрамовны, почти не
искаженные предсмертной мукой, смотрели в забрызганную кровью физиономию Зайца...
Заяц бросился к платяному шкафу. Он знал то, что обязан знать каждый "домушник", -
деньги лохи всегда прячут в середине стопок чистого постельного белья с правой стороны.
Почему с правой? Потому, что прячут в большинстве случаев правой рукой.
Зайца лихорадило... В шкафу ничего не было! Справа, между чистыми простынями и
пододеяльниками, обнаружил было какой-то толстый пакет, но это оказались фронтовые
письма покойного Натана Моисеевича. И письма любимой бабушке от Толика-Натанчика из
колонии...
Заяц рванулся в другую комнату, к буфету... Перерыл все - и снова ничего не
обнаружил! Лишь семьдесят пять рублей, отложенных на хозяйство, лежали на виду в ящике с
ложками, ножами и вилками.
Только Заяц запихнул их в карман, как тут же услышал, как под окнами остановился
какой-то автомобиль. Осторожно выглянул из-за занавески - не "Запорожец" ли? Неужто и
бабу мочить придется?!
Но это была мусороуборочная машина. Заяц успокоился, пошел в ванную, пооткрывал там
все шкафчики, ничего не нашел, но заодно и помылся. Вытерся махровым полотенцем, рукавом
попытался затереть пятна крови на телогрейке...
Потом прошел в кухню, увидел на столе остатки водки, которую так и не успел допить
Сергей Алексеевич, поминая старшего сына.
Нашарил в холодильнике кусок докторской колбасы, выпил оставшуюся водку прямо из
горлышка, закусил колбаской, а потом вспомнил, что недавно видел в каком-то кино, как
убийца протирает все, к чему прикасался. Чтобы не оставить отпечатков пальцев. И сделал так
же.
Потом зачем-то вернулся в "детскую", накрыл с головой мертвую старуху одеялом - с
понтом, вроде бы сама сдохла, - и вдруг увидел на тумбочке толстый некрасивый золотой
перстень.
Как он его не заметил, когда возился со старой жидовкой?!
Тот самый перстень, который Ваня Лепехин когда-то подарил Другу Натану Лифшицу на
шестидесятилетие. Перстень, предназначавшийся "на черный день" Лешке Самошникову -
старшему внуку, не дожившему до получения этого "наследства". Отныне принадлежащий
Толику-Натанчику, младшему внуку - последнему из поколения Лифшицев -
Самошниковых...
Ах, как понравился Зайцу этот уродливый золотой перстень! Он еле удержался от того,
чтобы сразу не надеть его себе на руку.
Бережно засунул Заяц этот перстень в нагрудный карман рубашки под свитером и
телогрейкой, прошел в прихожую, переступил через мертвого Серегу Самошникова, поднял
сумку с инструментами и, стараясь не вляпаться в черную лужу крови, выскользнул из
квартиры на улицу, где грохотала мусороуборочная машина, опрокидывая в себя гниющее и
вонючее содержимое мусорных баков...
- Все... Все! Все!!! - задыхаясь, прокричал я. - Не хочу... Не хочу больше ничего
видеть!.. Не могу, Ангел! Я этого просто не выдержу...
- Успокойтесь, Владим Владимыч, успокойтесь, дорогой вы мой... - испуганно
проговорил Ангел. - Пожалуйста... То, что вы видели, произошло больше десяти лет тому
назад. Сейчас уже все хорошо...
- Выпить... - пробормотал я.
Я все еще видел неподвижные, широко открытые глаза мертвой Любови Абрамовны...
Видел большую черную, кровавую лужу в маленьком коридорчике... А в этой луже -
неузнаваемое кошмарное месиво вместо четко очерченного профиля когда-то красивого Сереги
Самошникова...
- Ангел... Послушайте!.. Сотворите мне какую-нибудь выпивку. К черту тоник!
Никакого льда... Просто стакан водки! Умоляю...
- Владим Владимыч... Ну, возьмите вы себя в руки. Ради всего, что вам дорого. Я все
для вас сделаю... Вы только подумайте - вас будет встречать ваша внучка Катя. А от вас
перегаром... Или, еще чего хуже, вы и протрезветь не успеете. Представляете себе?
- Ничего, ничего, Ангел!.. - быстро сказал я. - Катька поймет! Я ей потом все
объясню, и она поймет... Она очень понятливая девочка!..
- Я и не сомневаюсь, - пожал плечами Ангел. - Если вы настаиваете...
- Настаиваю, настаиваю... Не хотите же вы, чтобы я сейчас отбросил копыта?! А это
вполне может произойти.
- Ну, этого-то я вам не позволю, - жестко отрезал Ангел.
- Ах, вот как?! - закричал я. - Что же вы тогда-то ушами прохлопали, когда Заяц
убивал Серегу и Любовь Абрамовну?
Я никому не пожелал бы такого взгляда, каким посмотрел на меня Ангел! Неприязненно
- было бы самым мягким определением.
- Вы не забыли, что я тогда находился в Западной Германии и ждал документы для
легализации? - наконец холодно спросил меня Ангел, отчетливо выговаривая каждое слово. -
А, Владимир Владимирович?
- Простите... Я не хотел вас обидеть, Ангел. Но ОН-то куда смотрел?! Ему что - Лешки
Самошникова было мало?!!
- Владим Владимыч, это все праведные заклинания, сотрясающие воздух, - не более.
Сейчас вы вспомните одиннадцать тысяч убитых в Афганистане, Чечню, иракскую "Бурю в
пустыне"; палестинцев, взрывающих себя в толпах израильтян; и пакистанцев с индусами,
держащих пальцы на ядерных кнопках!.. А потом по привычке обматерите всех сильных мира
сего российского, которые теперь взапуски бегают по церквям и соборам, крестятся и ставят
свечечки, стараясь не смотреть в телевизионные камеры. Мы это все уже обсуждали в начале
нашего путешествия...
Конечно, я не имел права разговаривать с Ангелом в таком тоне!
Именно с этим Ангелом... Который в тринадцать лет своего отрочества открыто
возмутился ЕГО равнодушием и невниманием и отказался ЕМУ служить. За что был лишен
крыльев и Ангельского чина!..
Для такого поступка в тринадцать лет необходимо гораздо больше мужества, чем для
усталого, привычного брюзжания в семьдесят с гаком...
- Ну, будет вам, будет, Владим Владимыч, - примирительно сказал мне Ангел,
беспардонно вторгаясь в мои покаянные сомнения.
Я откашлялся, нарочито грубовато спросил:
- Где водка?
- Обещайте, чт
...Закладка в соц.сетях
