Жанр: Драма
Ночь с ангелом
Владимир Кунин
Ночь с Ангелом
OCR Чернов Сергей http://www.aldebaran.ru/
"Ночь с Ангелом. Очень длинная неделя.": АСТ; Москва; 2004
ISBN 5-17-021988-1
Аннотация
Невероятная история произошла с писателем в купе спального вагона "Красной стрелы".
На пути из Москвы в северную столицу писатель встретил... Ангела-Хранителя!
Этот, казалось бы, забавный случай - столкновение старого, ни во что не верующего
человека с неким мифическим персонажем - стал основой романа отнюдь не забавного,
смешного, напротив - пронзительно-грустного, наполненного глубоким смыслом. Мотивы
мистической притчи и семейной саги переплелись здесь в единое и причудливое целое.
Одна излучших книг Владимира Кунина, от которой поистине невозможно оторваться.
Владимир Кунин
Ночь с Ангелом
Под лежачий камень вода не течет, - строго сказал я сам себе.
Сколько раз в своей долгой и путаной жизни говорил я это себе - любимому?!!
И хотя после столь решительных и привычных заклинаний я все равно обычно продолжал
изображать "лежачий камень", под который ну никак не могла просочиться свежая вода, на
этот раз я с великим трудом превозмог свою замшелую лень и предпринял целый ряд
изнурительных административно-деловых трепыханий.
За восемь лет сотрудничества с одним петербургским издателем, бывшим приятелем и в
недалеком прошлом хорошим сценаристом, наши с ним отношения "Писатель - Издатель",
как и следовало ожидать, приобрели несколько напряженный характер. Ну, как у Суворина или
Сытина со всеми теми, кого они издавали когда-то, а мы теперь заслуженно считаем их
русскими классиками. Подозреваю, что у Бальзака с его издателями тоже были свои
французские заморочки.
Заметили, как легко и непринужденно я втиснул себя в ряд столпов отечественной и
зарубежной литературы? Оправданием мне может служить только то, что я имел в виду не
сравнительный анализ наших текстов, а всего лишь извечное несовершенство таких, казалось
бы, родственных субстанций, как "Писатель" и "Издатель".
Поэтому свою последнюю повестушку я решил попытаться продать в Москве, дабы
мстительно доказать своему бывшему корешу и собутыльнику, что "не единым издательством
жив Человек Сочиняющий"...
Вояж я набросал себе такой: так как последние лет десять я в основном живу в Мюнхене,
то должен буду прилететь из Мюнхена в Москву, проболтаться там дня три-четыре, поужинать
со старыми мосфильмовскими приятелями в некогда родном ресторане Дома кино, отдать
какому-нибудь московскому издателю свою рукопись на прочтив и, пока он, издатель,
влажными от умиления глазами будет вчитываться в сочиненные мною строки и прикидывать,
как меня напарить с гонораром так, чтобы не отпугнуть и не обидеть, на недельку смотаюсь в
Петербург.
Там повидаю внучку Катю, поваляюсь на своей старой тахте перед телевизором в
абсолютно собственной, а не съемной, как в Мюнхене, квартире; отправлю в Германию на свое
же имя по почте десятка три-четыре книжек из наполовину оставленной дома библиотеки;
оплачу очередной институтский семестр внучки и на денек загляну в Репино - в Дом
творчества Союза кинематографистов.
Когда-то я там прожил двадцать шесть лет. В среднем от четырех до шести месяцев в
году. Сочинил там два с половиной десятка киносценариев, несколько книжек и одну пьесу.
Жанр драматургии был мне категорически и таинственно неизвестен, и я долго и тупо
отказывался от очень лестного предложения одного знаменитого театрального режиссера. Пока
мой близкий друг поэт - поразительно талантливый и мужественный гражданин без одной
ноги и с единственной почкой, но зато с постоянно фантастическим количеством водки внутри
- не сказал мне, разливая остатки "Столичной" по двум стаканам:
- Вовик, писать пьесы до удивления просто: слева - кто говорит, справа - что говорит.
Пиши пьесу и... Будь здоров!
Вот я и накатал ту единственную в своей жизни пьесу...
Встречаться со своим петербургским издателем я и не собирался. Он так долго и так
мелочно обманывал меня, а я так долго и тоскливо делал вид, будто верю ему, что он
совершенно справедливо перестал даже скрывать свое презрительное отношение ко мне как к
"заграничному" недоумку, который сочинить еще что-то может, а вот врубиться в тончайшие
нюансы истинно "Деловой Жизни Сегодняшней России" ну нипочем не в состоянии!
Так что в Петербурге мне нужно было только лишь повидать внучку Катю и пошляться по
Репино. А все остальное - отправка книг в Мюнхен, ностальгическое лежание на старой
продавленной тахте и созерцание всех программ русского телевидения, где дикторы и ведущие
изъясняются если не всегда грамотно, зато исключительно на родном, великом и могучем, -
это я себе все сам напридумывал. Главным питерским манком были для меня Катя и Репино...
Я позвонил из Мюнхена в Москву своему старому товарищу, в прошлом одному из
лучших кинопереводчиков-синхронистов в России (ныне - человеку деловому, главе какого-то
бизнеса), и попросил его заказать мне номер в "Пекине". Площадь Маяковского, пуп Москвы,
четыреста метров до ресторана Дома кино - ну что может быть лучше?!
Он же, мой дружок бывший переводчик, меня и в Шереметьево встретил. В самую что ни
есть полночь. Привез меня на Маяковку в "Пекин", помог там определиться, обменять мою
негустую валюту на твердые российские рубли и уехал домой - благо был уже третий час
ночи.
А утром позвонил и продиктовал несколько телефонов одного издателя, который,
оказывается, прекрасно знает меня по моим старым книжкам и сценариям и ждет моего звонка,
как свидания с любимой девушкой, долго не дававшей ему согласия на эту встречу.
Это были его слова.
А еще он добавил, что если я напрягу свою ослабленную Западом и возрастом память, то
ясно представлю, чем обычно заканчиваются такие страстные и долгожданные свидания.
- То, что он тебя употребит, - тут никаких сомнений. У нас сейчас без этого -
ни-ни! - сказал мне друг по телефону. - Но пока это лучшее, что мне удалось разыскать для
тебя. Ты же веди себя как та девица из старого анекдота - расслабься и постарайся получить
от процесса употребления максимум удовольствия. Я имею в виду бабки. Только вперед и
только из рук в руки: он тебе "капусту" - ты ему свою нетленку. Потому что в Москве сейчас
так: сегодня он есть, а завтра его уже нету! И пожалуйста, постарайся в первую встречу с ним
много не пить. Держись на контроле. Понял?
- Понял, - ответил я ему и стал названивать издателю.
... С каждой последующей рюмкой замечательной водки "Русский стандарт" новый
московский издатель нравился мне все больше и больше!
Еще в "Пекине", куда за мной приехали на роскошном "кадиллаке" с охраной, мне был
буквально втиснут в руки такой добротный и солидный аванс, который мгновенно и магически
стер какие бы то ни было воспоминания о моих многолетних унизительных отношениях с
петербургскими издателями.
Спустя три дня этот же симпатяга издатель вез меня на Ленинградский вокзал к "Стреле".
Я сидел в огромном и мягком "кадиллаке" и вспоминал вчерашний набег на ресторан Дома
кино. Когда-то, в прошлые годы, по выражению моего давнего дружка-приятеля директора
этого ресторана, я оставил в нем "потиражные" минимум от десяти фильмов, снятых по моим
сценариям. А это по старосоветскому пересчету - штук пятнадцать "Жигулей" самых разных
моделей.
Но вот вчера, только переступив порог столь близкого мне заведения, я вдруг неожиданно
почувствовал себя персонажем из рассказа Рэя Брэдбери "И грянул гром". Помните, там
человек покупает путевку в чудовищно далекое прошлое юрского периода для охоты на
динозавров. Основное условие устроителей такого путешествия на Машине Времени - не
сходить со специальной тропы, дабы не примять травинки, не раздавить ненароком жучка. Не
нарушить последующей Естественной Эволюции Мира. А он, бедняга, нечаянно оступается, и
под его охотничьим ботинком погибает маленькая красивая бабочка...
Когда же Машина Времени возвращает его из мезозойской эры в сегодняшний Нью-Йорк,
он с ужасом замечает, что за эти промелькнувшие шестьдесят миллионов лет Мир слегка
странно и чуточку недобро изменился. Во всем. В каждом своем проявлении: от полуграмотной
орфографии до, казалось бы, уже решенных Президентских выборов! Все немного, но весьма
ощутимо сдвинулось со своих нравственных и физических мест. И виноват в этом был он.
И его убивают за это...
Вот и я вчера вдруг почувствовал, что вернулся в искаженный Мир... Будто где-то я
соскользнул с ограничительной тропки и случайно раздавил какого-то мотылька. А с ним
погибла и целая линия Естественной Эволюции.
Необратимость изменений была столь очевидной, что, когда в ресторане ко мне подошел
громадный толстый человек, я с ужасом и величайшим трудом узнал в нем некогда худенького
и стройного провинциального паренька, много лет назад приехавшего в Москву покорять
столицу довольно посредственными эстрадными репризами и хохмочками. И ведь покорил,
сукин кот!
Я был просто потрясен, когда он ласково прижал меня к своему необъятному животу,
нежно расцеловал и тихо спросил:
- Ну, как поживаешь, предатель родины?
Я с трудом отодвинулся от этого гигантского пресс-папье в дорогом костюме и не
нашелся что ответить.
Наверное, я всего лишь сочинитель. Я даже представил себе, что мог бы сказать
какой-нибудь герой моей повести или рассказа в ответ на такую шуточку. Думаю, что если бы
он не шарахнул пошляка бутылкой по его рано полысевшей башке, то скорее всего холодно и
презрительно напомнил бы этому разжиревшему халамендрику, что за Эту Родину он
шестнадцатилетним мальчишкой уже воевал с лета сорок третьего, а потом полгода валялся по
медсанбатам и госпиталям... И дослуживал до пятьдесят второго, летая на самых строгих
военных самолетах... Он, этот киевский пошлячок, еще и на свет не родился, когда я...
Впрочем, все так мог бы сказать мой герой, которого я выдумал бы, пришпилив ему
кусочки собственной жизнишки - такой путаной и разнообразной, что ему, этому засранцу
при кинематографе, и не снилось.
Вот что мог бы сказать мой герой! Но не я...
Скорее всего я очень постарел и теперь вынужден передоверять защиту собственной чести
и всего, что мне дорого, - своим героям. Мною же придуманным персонажам. И когда они
совершают то, что еще двадцать лет назад я с наслаждением сделал бы сам, я успокаиваюсь.
... Мы тепло и по-дружески распрощались с моим будущим издателем у вагона, и я
пообещал ему, что вернусь в Москву дня через три-четыре, чтобы улететь в свой последний
"Дом творчества" - в Мюнхен. Билет на самолет был "Мюнхен - Москва - Мюнхен".
- Отлично, - сказал мне издатель. - А мы за это время подумаем - не издать ли нам
все, что у вас было написано раньше? Томика на четыре наберется?
- Со сценариями - запросто, - ответил я. - И на шесть наберется.
- Вот и ладненько, - сказал издатель. - А вы за это время прикиньте, что бы вы сами
хотели увидеть в этих томиках... Набросайте на бумажечке и перед выездом из Питера
позвоните мне. Мы вас встретим и отвезем в Шереметьево. О'кей?
- Кайн проблем! - рассмеялся я. - В смысле - нет вопросов.
И подумал, что за мои "шестьдесят миллионов лет" не все сдвинулось со своих мест в
худшую сторону. Пока что "употреблять" меня никто и не собирался. Наоборот. Не хрена было
меня запугивать!
Ах, как давно я не ездил в "Стреле"... Все самолетами, самолетами. И все реже в
"прошлое". Все чаще в неведомое. Несколько месяцев тому назад даже на Гавайских островах
побывал! Гонолулу, Вайкики, Пёрл-Харбор... Одни названия чего стоят!
Это очень смешно, когда невероятные, фантастические детские мечты и грезы начинают
сбываться после семидесяти...
Я отдал билет проводнику, прошел в свое двухместное купе, бросил дорожную сумку на
постель и по старинной привычке вышел на перрон - авось встречу кого-нибудь из знакомых.
Раньше это был почти беспроигрышный вариант. Раньше, когда я постоянно жил в Ленинграде
и мои книжки издавались в Москве, а из моих сценариев на "Мосфильме" делалось кино, мне
чуть ли не еженедельно приходилось мотаться из Ленинграда в Москву и обратно.
Но наверное, за последние полтора десятка лет все и впрямь чуточку исказилось и слегка
сдвинулось со своих исконно привычных мест.
Вероятно, своими поспешными и грустными перемещениями из одной точки земного
шара в другую мы впопыхах невольно на что-то наступаем и нечаянно разрушаем нечто очень
важное для нормальной эволюции этого самого мира. Как у Брэдбери.
Не было на перроне ни одного знакомого лица.
Ни московских актеров, едущих сниматься в Ленинград, ни ленинградских -
возвращающихся после съемок в Москве домой.
Не увидел я никого из надменно-обиженных питерских литераторов, не узрел
раскованно-победительных московских полупровинциальных драматургов, никого из знакомых
хроникеров...
Никто не крикнул мне на ходу, как это бывало раньше:
- Привет, старик! Мы в восьмом вагоне. Тронемся - заходи!..
Черт меня возьми... Неужели я тоже где-то второпях придушил невинного мотылька? Но
где и когда я мог оступиться и на мгновение сойти с тропы?!
Еще несколько минут я покрутился на перроне, перекинулся с проводником какими-то
беспомощными и стертыми словечками о погоде, зачем-то мелочно втиснул, что "у нас в
Мюнхене ужасный климат...", и, проклиная себя за эту фразу, которая не произвела на
проводника никакого впечатления, вернулся в вагон.
И, не скрою, с большим удивлением обнаружил соседа в своем купе. Удивился я не тому,
что у меня вдруг оказался сосед - купе было двухместным, и я не мог не ожидать
дополнительного вселения, - а тому (и в этом я мог бы поклясться), что за то время, пока я
вяло болтал с проводником, безуспешно и тщетно вглядываясь в перронную суету, в наш вагон
никто не входил.
Хотя вполне вероятно, что мой сосед мог сесть в вагон раньше меня. Но тогда - где он
был? Туалеты исключены - до отправления поезда они заперты. И вообще мне казалось, что я
явился к вагону первым. Во всяком случае, к моему приходу все купе были еще пустыми с
распахнутыми дверями. Забавненько...
А может быть, я сам, в своем неукротимом желании увидеть на перроне кого-нибудь из
своей прошлой жизни, был недостаточно внимателен и не заметил, как этот высокий и модный
паренек вселился в наш вагон.
Было ему лет двадцать пять - двадцать восемь. Слегка вьющиеся длинные светлые
волосы почти доставали до широких плеч модного и дорогого пиджака. Он вообще был одет с
хорошим вкусом, без карикатурного перебора - всяких там золотых цепей, перстней, крестов,
сережек и могендовидов. Все было в меру и очень даже недешево: от мягких итальянских
мокасин "Марко" до рубашечки фирмы "Дизель".
Как только я появился в дверях купе, он тут же встал и приветливо поклонился.
- Добрый вечер, - мягким, приглушенным голосом сказал он мне и улыбнулся.
- Здравствуйте, здравствуйте! - весело ответил я ему. - Свято был убежден, что моим
соседом окажется какой-нибудь генерал штабного разлива. Когда-то в "Стреле" мне очень
везло на таких генералов.
Парень ухмыльнулся и пояснил:
- В настоящий момент Министерством обороны планируется большое генеральское
увольнение. И все наши доблестные ребята генералы затаились, чтобы не привлекать к себе
внимания и не оказаться в Чечне или списках сокращения высшего командного состава.
- Ах вон оно что... - пробормотал я, с трудом нашаривая в дорожной сумке бутылку
"Бифитера". - Интересненько.
- Но если вы того желаете, я могу моментально прошвырнуться по вагонам, отыскать
вам генерала и тут же поменяться с ним местами. Чтобы, как говорится, не разрушать ваши
давние привычки ездить в купе с генералами.
- Ну уж дудки! - возразил я. - Максимум, что вы можете себе позволить, - это
прошвырнуться к проводнику и попросить у него два стакана. Как говорится, "а у нас с собой
было...".
И я торжественно водрузил на столик бутылку с джином.
Парень внимательно посмотрел на меня, снова улыбнулся и как-то пугающе грациозно, я
бы даже сказал излишне женственно, проскользнул мимо меня в вагонный коридор.
Мне тут же вспомнилась смешная дурацкая фраза из какого-то газетного объявления:
"Интим не предлагать!"
О черт! Неужели голубой?! Жаль. Очень жаль. Уж больно хороший образец настоящего
мужика - сильные мускулистые руки, могучая шея, большие ладони с широкими запястьями.
В нем просто угадывалась поразительная телесная мощь! Вот только эти светленькие вьющиеся
волосики, чуть длиннее, чем следовало бы для такого спортивного парня... Да широко
расставленные голубые девичьи глаза с детскими длинными ресницами... И голос с
удивительно странными модуляциями... Мягкими, обволакивающими... Даже тогда, когда в
нем слышались откровенно ироничные интонации.
Я посмотрел на часы. Было ровно одиннадцать пятьдесят пять. Без единого рывка, без
малейшего перелязга буферных сцепок опустевший перрон с редкими провожающими и
осиротевшими носильщиками тихо поплыл назад к Москве...
И тут же в дверях купе возник мой сосед в модных шмоточках. В одной руке он держал
железный подстаканник, знакомый мне еще со времен Народного Комиссариата путей
сообщения. В него был вставлен тонкий стакан с горячим чаем. В другой руке парень держал
второй стакан, без чая и без подстаканника.
- Как понимаете, ни льда, ни тоника достать не удалось, - сказал он.
Я вопросительно посмотрел на пустой стакан, выразительно перевел взгляд на стакан с
чаем и поднял глаза на парня.
- Не пью-с, - ответил парень на мою пантомиму. - Я, с вашего разрешения, чайку. Не
возражаете?
- Сейчас вы скажете, что еще и не курите, - убежденно произнес я и налил себе
полстакана джина.
- Не курю, - ответил парень и очень по-женски откинул волосы со лба.
"Точно! Голубенький... Такой превосходный образец молодого самца и... педик!.. Ну
надо же!"
Парень весело рассмеялся:
- Да нет же. Я совершенно нормальной ориентации. Не пугайтесь.
Для того чтобы прийти в себя, мне пришлось одним глотком махануть все содержимое
стакана и тут же налить себе еще столько же. Я перевел дух и ошарашенно уставился на своего
соседа:
- Батюшки светы!.. Что творится?! Чтение мыслей на расстоянии?! Это у вас
наследственное или благоприобретенное?
- Понятия не имею.
- Вы из цирка?
- Нет.
- Эстрада?
- Ни к тому, ни к другому я не имею никакого отношения.
- О черт... - Я попытался поднести стакан ко рту. Но парень, как мне показалось,
поморщился с сожалением и своей огромной лапой удержал мою руку:
- Да погодите вы. Что же вы так глушите джин? Ни бутербродика, ни фруктинки... Ну
разве можно так? Сейчас, сейчас...
Он вытащил из-под столика красивый кожаный портфель и достал оттуда
неправдоподобно большое и румяное яблоко.
- Закусывайте. Мытое.
Я шлепнул еще полстакана и захрустел яблоком. Как ни странно, именно яблоко, с его
удивительным тончайшим ароматом и божественным вкусом, привело меня в себя:
- Тогда вы врач-психиатр. Такой омоложенный и улучшенный вариант Кашпировского.
Да?
- Нет.
- Кто же вы, елки-палки, чтоб не сказать хуже?!
Парень задумчиво посмотрел в черное окно, как-то странно пожал плечами, будто и сам
не ведал - кто он, негромко проговорил своим дивным голосом:
- Как вам сказать? Я... я в меру своих сил и возможностей охраняю людей.
- То есть вы руководите некой, как теперь говорят, "охранной структурой"?
То, что он "руководитель", у меня не было никаких сомнений. Я просто не мог себе
представить этого парня в чьем-то подчинении!
- Как вы сказали? - переспросил парень.
- Я предположил, что вы возглавляете какое-то охранное бюро.
Мой сосед слегка задумался и потом глянул на меня своими девичьими голубыми глазами
с длинными ресницами:
- Да, что-то в этом роде...
- Слушайте! - спохватился я. - Я вам совсем заморочил голову. Мы же даже не
представились друг другу. Я...
- Вы - Владимир Владимирович, - весело прервал меня парень. - Я только сейчас
понял, с кем разговариваю. Я недавно купил одну вашу книжку про говорящего кота, и там на
обложке сзади была ваша фотография! Верно?
- Да, - сказал я и плеснул себе еще немного джина в стакан. - А как зовут вас?
- Ангел.
- Как?! - Мне показалось, что я ослышался.
- Ангел, - повторил парень. - В Болгарии очень распространенное имя.
- Так вы - болгарин?
- Нет.
- Ага... - тупо проговорил я и выпил. - А как вас мама называла? Я имею в виду
ласкательную форму этого имени.
- У меня нет матери.
- Но ведь была когда-то?
- Наверное. Честно говоря, я не очень хорошо ее помню... Вы закусывайте, Владим
Владимыч. - Он пододвинул мне недоеденное яблоко.
- Хорошо, хорошо. - Я снова взялся за яблоко.
Ну не мог я к нему обратиться по имени - Ангел! Язык не поворачивался. Как только я
хотел произнести это слово, оно буквально застревало у меня в глотке. Поэтому я продолжал
свое хмельное наступление:
- Слушайте! Старики моего возраста - когда за семьдесят - обычно чудовищно
бестактны. Особенно - под банкой. Им всегда кажется, будто им в жизни что-то недодано, и
поэтому они позволяют себе... Короче, я не являюсь интеллигентным исключением. Как
называют вас барышни в минуты близости? Ну, не говорят же они вам "Ангел мой!"...
Наверное, существует какая-то уменьшительная форма...
- Да нет, - тихо проговорил Ангел. - Так и говорят.
- Как?!
Ангел смутился и покраснел:
- Ну, как вы сказали... Иногда эти два слова меняются местами - "мой Ангел"... Но
вообще-то, Владим Владимыч, я ничейный Ангел. Я уже давным-давно никому не принадлежу.
С детства. Так сказать, Ангел - сам по себе. Единица совершенно самостоятельная.
Мне показалось, что двумя последними фразами Ангел мягко и с достоинством вывел
меня из того бездарного словесного тупика, в который я сам себя и загнал. И я облегченно
налил себе в стакан еще немного джина.
Но выпить не успел. Раздался стук в дверь. Чуточку громче, чем следовало, я прокричал:
- Да, да! Пожалуйста!..
Дверь в купе отворилась, и проводник спросил:
- Еще чайку не желаете?
Сейчас, спустя некоторое время, когда вся эта невероятная история снова встает у меня
перед глазами, я отчетливо припоминаю, что, разглядывая этого здоровенного парня с таким
забавным именем - Ангел и внутренне хихикая сам над собой, я все время безумно хотел
представить себе размах его возможных крыльев. Если бы он в самом деле был Ангелом...
А так как много лет тому назад, в молодости, я неплохо знал такой узкий предмет, как
"Теория полета", то, прикинув на глаз массу его тела - килограммов в девяносто, я
приблизительно представил себе необходимую "силу тяги" для его веса, предположил
наиболее оптимальные "углы атаки" его крыльев и почти безошибочно вообразил вектор
"подъемной силы" с учетом возможного "лобового сопротивления". Ну и так далее...
Путем нехитрых прикидок получалось, что размах его "ангельских" несущих плоскостей
- в смысле "крыльев" - должен быть от консоли до консоли... Вернее - от правого крайнего
перышка левого крыла до последнего пера правого не менее пяти метров!
- Ну что за ерунда, Владим Владимыч?! - помню, сказал мне тогда Ангел, укладываясь
в узкую купейную постель. - От силы два, два с половиной метра.
Когда он успел переодеться в какую-то цветастенькую пижаму - я с нетрезвых глаз и не
сообразил.
- Вы что мне вкручиваете? - рявкнул я на него. - Это на ваши девяносто килограммов
веса?
- На какие "девяносто"? Когда крылья были мне положены по штатному расписанию -
во мне было сорок пять... Я был ребенком. Подростком, если хотите. Что-то вроде
сегодняшнего пятиклассника. А вы - "пять метров", "пять метров"... В то время мне ими и не
взмахнуть было бы.
- Но я же делал расчет на ваш сегодняшний вес, - возразил я ему и в ту же секунду
спохватился.
Этот сукин сын опять вслух ответил моим дурацким мыслишкам!
- О, черт вас подери, - простонал я.
- Вот это уже совсем ни к чему, - строго сказал Ангел.
- Не понимайте все буквально и немедленно прекратите демонстрировать мне свои
паранормальные фокусы!.. - окрысился я. - Не смейте подглядывать за моими мыслями!
- Да ради всего святого, - досадливо произнес Ангел.
Он сунул руку под стол и достал из своего портфеля очки и свежий номер "Московского
комсомольца". Надел очки и сказал, вглядываясь в подборку отдела происшествий на первой
странице "МК":
- Но когда вы начинаете выдумывать обо мне всяческие небылицы, да еще и пытаетесь
обосновать их своей примитивной "Теорией полета", которая ко мне не имеет никакого
отношения, я просто обязан вмешаться, чтобы элементарно уберечь вас от ваших же
заблуждений! В конце концов, это мой профессиональный долг.
- Какой еще "профессиональный долг"?!
- Обыкновенный. Ангельский. Так сказать, долг нормального Ангела-Хранителя.
Только в эту минуту я вдруг неожиданно сообразил своим усталым полупьяным мозгом,
что обычный спальный вагон "Красной стрелы", несущийся сквозь тревожную российскую
ночь из Москвы в Санкт-Петербург, в замкнутом пространстве небольшого двухместно купе
объединил меня - ни во что уже не верующего, постоянно и охранительно настроенного
скептически, ну, просто очень пожилого человека, чей возраст в цифрах и выговаривать-то уже
противно, - с Настоящим Ангелом-Хранителем в облике молодого, наверное, очень сильного
физически, но поразительно мягкого, даже слегка женственного и на удивление совершенно
современного и явно неглупого человека.
Именно невероятность ситуации почему-то не допускала ни малейших сомнений в
истинности происходящего, а также абсолютно не располагала к каким бы то ни было
проявлениям привычно-защитного, слегка циничного скептицизма.
От потрясения мне ничего не оставалось делать, как только немножечко выпить. Прямо из
горлышка бутылки. Запил "Бифитер" остывшим чаем и осторожно спросил:
- Слушайте!.. Так вы что... В самом деле? Этот... Ну, как его?.. Ангел?!!
Ангел отложил газету, поднял очки на лоб и посмотрел на меня своими голубыми, широко
расставленными глазами. То есть он сделал все то, что сделал бы самый обычный человек,
страдающий небольшой дальнозоркостью.
- Да, я - профессиональный Ангел, - негромко сказал он, внимате
...Закладка в соц.сетях
