Жанр: Драма
Ночь с ангелом
...гает...
- Я вижу, - насмешливо сказал Ангел.
- Вашу иронию можете засунуть себе... Прошу прощения. На фоне всех нынешних
событий...
- Хотите выпить? - бесцеремонно прервал меня Ангел.
Я шмыгнул носом, приподнялся и уселся на узком купейном ложе так, как это делают на
Востоке, - крест-накрест поджав под себя ноги.
Ангел усмехнулся:
- Вам бы еще тюбетейку и полуистлевший стеганый полосатый халат с клочками ваты из
дырок - вылитый старый узбек с нового Куйлюкского рынка в Ташкенте.
- Лучше бы я смахивал на молодого нового русского со старого Алайского базара. Что
вы там болтали насчет выпивки?
- Я просто спросил - не хотите ли вы выпить?
- Чего это вы раздобрились?
- Профессионализм возобладал.
- Какой еще "профессионализм"?..
- Обыкновенный. Ангельско-Хранительский. Так вам нужен глоток джина или нет? -
сдерживая раздражение, спросил Ангел.
- Нужен. Это единственное, что могло бы сейчас привести меня в норму. Кстати... Я и
не знал, что вашим чарам подвластен и алкоголь.
- Очень ограниченно. В крайне небольших дозах и только в случае острой
необходимости. И мне показалось...
- Правильно показалось, Ангел. Сотворите-ка мне грамм полтораста. Со льдом,
разумеется.
Мы мчались из вечерней Москвы в утренний Петербург.
За окном нашего купе летела глухая черная ночь с дрожащими желтыми электрическими
точечками неведомых нам строений, домов с редкими, усталыми и полуголодными
обитателями, о которых мы ничегошеньки никогда не узнаем. Сколько бы нам о них ни
вкручивали разные хамоватые губернские карлики, забравшиеся на всякие трибунки с гербами
и без.
Стуча себя в грудь грязными, вороватыми кулачками и клянясь в любви к этому
несчастному обывателю, или, как теперь принято говорить - "населению" (куда исчезло
симпатичное слово ЛЮДИ?..), эти представительно разжиревшие лилипуты в дорогих и дурно
сидящих на них костюмах, злобно покусывая друг друга за пятки, взапуски карабкались от
одной трибунки к другой - к той, которая помассивнее, повыше, на которой микрофонный
кустарник погуще. И все ради блага своего "населения-электората"...
Под купе деликатно подрагивал пол, позвякивала чайная ложечка.
- Бологое скоро? - спросил я.
- Часа через полтора, наверное, - ответил Ангел. - Почему вы не пьете?
Я оторвался от окна, глянул на столик. Батюшки светы!..
Передо мной стоял запотевший стакан, наполненный настоящим "Бифитером" со льдом!
То, что это был "Бифитер", не оставалось никаких сомнений. У "Гордон-джина" слегка
иной аромат. Уж я - то знаю! Не говоря уже о прекрасном, но недорогом "Файнсбюри".
Я-то вообще свято убежден, что если открытия, подаренные человечеству Англией,
расставить на некой иерархической лестнице, то после паровой машины Джеймса Уатта и
можжевелового джина, по праву занимающих верх этой лестницы, все остальное - включая
сомнительное авторство Шекспира и неоспоримый закон Ньютона - должно располагаться на
ее нижних ступенях...
А рядом, на небольшом купейном столике у стакана с "Бифитером", на маленькой
аккуратной фирменной тарелочке Министерства путей сообщения лежали два потрясающих
бутербродика с настоящей севрюгой горячего копчения! И уже традиционное "ангельское"
румяное яблоко.
- Фантастика! - сказал я. - Откуда вы узнали, что севрюгу горячего копчения старик
любит больше всего на свете?!
- Так... По наитию, - ответил Ангел. - Что-то мне подсказало именно эту севрюгу.
Я приветственно поднял стакан, отхлебнул из него и закусил бутербродиком со
свежайшей, в прошлом - правительственной рыбкой.
С явного похмела и нервного вздрюча от этой не очень-то "ангельской" истории семьи
Самошниковых - Лифшицев меня поначалу зябко передернуло, но уже в следующее
мгновение неразбавленный, но охлажденный "Бифитер" рука об руку с севрюгой начали
быстренько вершить свою спасительную акцию.
Тепло стало расползаться по всему моему сильно пожилому телу, а нервное напряжение
- постепенно уходить, уступая место печальной расслабленности. Но я взял себя в руки и даже
сумел, как мне показалось, достаточно иронично спросить у Ангела:
- Если наитие вам так точно подсказало севрюгу именно горячего копчения, то почему
оно вас не привело к мысли о тонике? К маленькой бутылочке обыкновеннейшего "Швепса",
который делают сейчас во всех странах мира. В России в том числе.
- С тоником, Владим Владимыч, получилась полная лажа, - смутился Ангел. -
Попробовал - не вышло. Просто элементарно не сумел. Хотя с пивом - никаких проблем. За
последние несколько лет по пиву у меня грандиозная практика. Одному моему постоянно
опекаемому клиенту частенько необходимо по утрам пиво, и я насобачился творить любое -
от "Балтики" до "Туборга". Пиво будете?
- С джином?! - ужаснулся я. - Сохраните меня и помилуйте. Вы с ума сошли, Ангел.
- Простите, ради всего святого, - извинился Ангел. - Я сам не пью и от этого могу
что-то и напутать.
- Бог простит, - шутливо сказал я ему.
- Меня? Вряд ли, - серьезно ответил Ангел.
Но я как-то не придал никакого значения этой фразе.
Я прихлебывал джин и представлял себе Ангела на помосте среди культуристов самой
мощной категории. Наверное, сегодня необходимо быть очень сильным не только духовно, но и
физически, чтобы стать для кого-то настоящим Хранителем. И, клянусь чем угодно, я
нисколько не удивился бы, если в портфельчике моего соседа по купе, этого здоровущего
Ангела-Хранителя, лежал бы еще и большой, многозарядный автоматический пистолет с
глушителем... Тогда понятно было бы, откуда в его, казалось бы, абсолютно интеллигентной
речи нет-нет да и проскользнут сегодняшние расхожие вульгаризмы типа: "лажа",
"насобачился" и еще что-то, что резануло мой слух...
Ангел удивленно приподнялся на локте, и я увидел, как под его легкомысленной
пижамкой вздулся могучий мышечный бугор предплечья.
- Нету у меня никакого пистолета, дорогой Владим Владимыч! Нету. Он мне и не нужен.
В нашем "ангельско-хранительском" арсенале достаточно сильнодействующих средств,
исключающих применение какого бы то ни было оружия. А разный словесный мусор - так это
все телевизор проклятый! И естественно, общение с опекаемым мною клиентом и некоторой
частью его окружения. Ну куда денешься от всех этих сегодняшних рекламно-телевизионных,
зачастую дурацких и нелепых, выраженьиц вроде "прикол", "оттянись со вкусом", "не тормози
- сникерсни!"... Хотя, согласитесь, временами в бытовой речи вдруг возникают новые
выражения, новые определения - поразительно точные, являющие собой уверенную и
лапидарную смысловую концентрацию многострочного, а иногда и многостраничного
пространного описания. И рождается этот новый и удивительный язык в основном в среде
криминальной, а уж только потом переходит в деловые и политические круги. Хотя - с моей
точки зрения - сегодня такой триумвират неразрывен. Неотвратимое влияние смутного
времени, Владим Владимыч. Редко кому удается избежать в своей речи этого новояза.
- Не знаю, не знаю... Я, например, на дыбы встаю от ярости, когда наша внучка Катя
вдруг заявляет, что она "тащится от прикольных стихов" Иртеньева. Или на какой-то вечеринке
она, видите ли, "отрывалась по полной программе". И это студентка университета! Внучка
литератора, наконец...
- Уж больно вы строги, как я погляжу, - усмехнулся Ангел. - А сами-то?
- Что? Что "сами-то"?! Я что - сочиняю гимны, оды и саги дамским прокладкам с
крылышками?!
- Нет. В этом вас не упрекнешь. Вы сочиняете добрые, милые сказочки, почти похожие
на взаправдашную жизнь. Но иногда вы неожиданно, очертя голову ныряете в общий мутный
поток обличительной и разухабистой журналистики...
- Где?!.. Когда? Пример! Немедленно пример... Или - к барьеру!
- Полчаса назад, когда вы, нервно раздерганный историей Толика-Натанчика, смотрели в
окно, как вы мысленно клеймили разных "губернских карликов", их "трибунки с гербами и
без"?! Как страстно вы насыпались на этих "представительных лилипутов", на которых даже
дорогие костюмы и то сидят дурно! Цитирую почти дословно. А уж коль так начинаете
мыслить вы, то это примерно то же самое, когда я говорю "лажа", а ваша Катя "тащится от
прикольных стихов" Иртеньева. "Не королевское это дело", господин литератор, упрощенно и
карикатурно оценивать то, что сейчас происходит вокруг нас. Вы-то должны понять, что там,
около этих клоунских "трибунок", вся колготня намного сложнее и опаснее...
Я единым глотком прикончил "Бифитер", рассосал нерастаявший кусочек льда и
довольно сухо заметил Ангелу:
- Я, кажется, уже как-то просил вас не подглядывать за моими мыслями. Я слишком стар
для такого стриптиза.
- Простите меня, пожалуйста, - сказал Ангел. - Но это происходит помимо моего
желания. Чужие мысли являются мне автоматически. Ну, как бегущая строка перед
телевизионным диктором... Это врожденная особенность любого Ангела-Хранителя. Вероятно,
таков набор хромосом. Не знаю. Но если меня лишить этой способности, то мне действительно,
наверное, придется завести большой пистолет с глушителем и превратиться в обычного
жлоба-охранника. А мне этого очень не хотелось бы.
- Замечательно! - Я спустил ноги с диванчика и стал натягивать домашние
тренировочные "адидасовские" штанишки. Одновременно босой ногой я нашаривал на полу с
вечера приготовленные тапочки. - Обожаю, когда мне в почтительно-покровительственной
форме пытаются объяснить, какой я мудак и насколько я ни хрена не смыслю в том, что
происходит вокруг меня. Спасибо, друг мой Ангел... Уважил.
- Владим Владимыч, родненький!.. Ни о каком покровительственном тоне и речи не
было - клянусь вам чем угодно! Просто возникло естественное желание уберечь вас от
некоторых ошибочных оценок. Вы так давно живете за границей, так редко бываете дома, в
России, что немудрено...
Тут Ангел увидел, как я встаю со своего мягковагонного спального диванчика,
решительно направляюсь к двери и отщелкиваю все внутренние никелированные устройства,
якобы предохраняющие купе от нежелательного вторжения извне.
- Подождите, подождите! - искренне всполошился Ангел. - Куда это вы - на ночь
глядя?! Вы что, хотите переселиться в другое купе?..
- Нет, - ответил я, уже выходя в пустынный, прохладный, ночной, подрагивающий от
скорости вагонный коридор. - Я с вашего "ангельского" разрешения сейчас схожу в туалет.
Отолью, извините за выражение. Алкоголь на меня всегда действует как превосходный
диуретик. Так что выпивка мне полезна вдвойне. А вы, любезный Ангел, покамест придумайте
какой-нибудь элегантный монтажный переход к продолжению своей истории о Самошниковых
- Лифшицах. Судя по вашей дотошной информированности, вы к их судьбе тоже приложили
свою небесно-волшебную лапку...
... Минуты через три, когда я возвращался из туалета и, пошатываясь от вагонной качки,
слегка усиленной джином без тоника, наконец доплыл до своего купе и осторожно приоткрыл
дверь, боясь, не бог весть с каких трезвых глаз, по ошибке вломиться к посторонним спящим
людям, передо мной возникла мгновенно отрезвляющая картинка.
Не было на этот раз никакого погружения в странный "гипнотический" сон, когда я, лежа
в полутьме, сначала наблюдал за превращением нашего купе в место действия, описываемое
мне тихим, ускользающим голосом Ангела, а уже только потом и сам включался в некий
отстраненно-зрительский процесс нематериального соучастия.
На этот раз ничего подобного не было! Как не было ни самого Ангела, ни его голоса...
Не было даже пустого стакана из-под последней дарственной порции джина. Да и откуда
бы ему там взяться - если не было самого купе?!
Поначалу, пока я еще находился в коридоре вагона, была только дверь в наше купе.
Но и та исчезла сразу, как только я приоткрыл ее, переступил порог и оказался...
...в КРЕМАТОРИИ...
Только что гроб с телом Натана Моисеевича Лифшица опустился в извечно жуликоватую
преисподнюю крематорского зала номер три под тихий, слегка поскрипывающий шумок
электромоторов и печальную магнитофонную мелодию...
Створки постамента, где еще несколько секунд тому назад стоял гроб, уже сдвинулись и
приготовились принять следующего усопшего.
Молоденький служитель крематорного культа в потертом черненьком траурном
костюмчике поглядывал в бумажечку-наряд, учил имя нового покойного наизусть, чтобы -
храни Господь! - не напутать ничего, когда он, со лживо-скорбным лукавым личиком, в
который раз за этот день будет произносить кем-то сочиненные и официально утвержденные
ритуальные слова прощания.
Снова польется из обветшалых динамиков та же самая, чуточку похрипывающая музыка,
и так же неумолимо будет разрывать в клочья сердца очередных провожающих, остающихся на
этой земле...
... Начиная с восьмидесятых нередко случалось мне бывать на этой безжалостной
фабрике. И с каждым прожитым годом мои посещения ее скорбных залов становились все чаще
и чаще
... Как это там было у Галича?..
Уходят, уходят, уходят друзья,
Одни - в никуда, а другие - в князья...
А уж если по "гамбургскому счету", то и "другие" тоже "в никуда".
Это я про взлеты в чиновничье поднебесье, про внезапно появляющиеся безразмерные
загранично-банковские счета.
Да и про эмиграцию. Даже самую что ни есть успешную. Но это, так сказать, мои личные
соображения. Я их никому не навязываю. Мне эти так называемые общепризнанные блага
всегда были, извините, до лампочки. Утверждаю без малейшего кокетства. И не потому, что
вместе со старостью, неотвратимо вползающей в еще не совсем одряхлевшее тело, неожиданно
и пугающе начинают исчезать, казалось бы, такие родные и привычные желания...
Нет. Мне на эти "блага" было всегда наплевать.
Даже тогда, когда самые фантастические желания переполняли меня до краев...
... Поминали Натана Моисеевича узким семейным кругом - Любовь Абрамовна с
сухими, провалившимися, словно выжженными глазами; красивая седеющая Фирочка, жестко
взявшая бразды правления в семье в свои руки; тихий и верный Серега Самошников, пугливо и
зорко следящий за состоянием Любови Абрамовны, чтобы вовремя подскочить к ней с
нашатырем или валерьянкой; и старый-старый друг Натана Моисеевича - закройщик из того
же ателье на Лиговке, знаменитый Ваня Лепехин.
Ваня был младше Натана Моисеевича ровно на год, но в отличие от старшего лейтенанта
Н. М. Лифшица войну закончил рядовым и значительно раньше - в сорок втором. Как
впоследствии описывал в бесчисленных советских анкетах и автобиографиях - "по причине
оторвания ступни левой ноги при заблуждении в темноте минного поля".
Лепехин являл собою живое олицетворение классического "краткость - сестра таланта".
Он был гениальным Закройщиком, очередь к которому была расписана на год вперед, и
обладателем крайне куцего словарного запаса. С завидным успехом Ваня ограничивался в
жизни всего тремя выражениями - "мать честная!", "б...ь" и "на х...!".
Этими тремя символами Ваня объяснялся и с заказчиками, и с подчиненными ему
мастерами, и с заведующим ателье, и со всем окружающим его миром. А также рассуждал на
любые животрепещущие темы. Даже философские. Которые от Ваниного лаконичного
изложения только оживлялись и выигрывали.
Лепехин был человеком одиноким и состоятельным. У него была однокомнатная
кооперативная квартира и "Волга" Газ-21 с оленем на капоте и ручным управлением в салоне
"по причине оторвания ступни левой ноги при заблуждении в темноте минного поля".
А еще он был человеком сурово пьющим. И друг у него был один-единственный -
Натанка Лифшиц. В его жену - Любашку, в смысле Любовь Абрамовну, - Ваня Лепехин
влюбился еще совсем молодым, в ту же секунду, как только увидел ее впервые. Да так и пронес
эту тайную, как ему казалось, любовь к жене ближайшего корешка до самой своей
запьянцовской старости. Сквозь тридцать пять лет их знакомства и четырех собственных жен
разных периодов своей жизни.
При Любочке... То есть при Любови Абрамовне Лифшиц, Ваня Лепехин каким-то
Божьим чудом, густо замешенном на диком напряжении человеческой воли, все-таки как-то
умудрялся избегать своих трех универсальных выражений.
При ней его словарно-разговорный ассортимент слегка расширялся и даже сам по себе
складывался во вполне приличные выражения. Хотя и не всегда вразумительные. Однако, к
чести Ивана Лепехина, следует заметить, что в каждой его корявой фразе всегда
присутствовала некая здравая мысль, в каком бы состоянии Ваня в эту секунду ни находился -
в совершенно трезвом или в мертвецки пьяном.
Но такое происходило только в присутствии Любочки. Любови Абрамовны Лифшиц.
Ну, что тут скажешь? "Мать честная!", "б...ь", да и только. Так вот и жизнь прошла "на
х.......
... Когда отплакались, помянули, пожелали Натану Моисеевичу, чтобы земля ему была
пухом, шестидесятипятилетний Ваня Лепехин, как он сам говорил - "вдетый еще со
вчерашнего...", впервые в своей жизни произнес длинную и почти связную речь.
- Любушка, подружка моя... - надрывно сказал Лепехин и поднял большую стопку с
водкой. - Мать честная... Фирка! Да сядь ты, бля, ради Бога!.. Не колготись - всего хватает...
Серега, сынок! Налей девочкам...
Ваня с трудом поднялся из-за стола и заботливо поправил кусочек черного хлеба на
полной до краев рюмке, стоявшей напротив опустевшего постоянного домашнего места Натана
Моисеевича Лифшица.
- И ты, Натанка, слушай... - Лепехин скрипнул зубами. - Не прощу!!! Я за их воевал
на х.... ноженьку свою за их отдал, а они, суки, крестничка моего... ребеночка нашего
Толиньку, погребсти дедушку своего любименького - не отпустили!.. Что же это за власть
такая блядская?! Мать честная... Я на Лешку в обиде... Хоть он и артист. А за
Толика-Натанчика, за внученьку нашего... Вот я тут все думал, думал... Дом у меня есть. На
черный день покупал. Хороший дом - двенадцать соток при ем. Полста километров от города
по Всеволожской - не боле... Чего я решил?.. Толянчику нашему дом этот! Завтра и отпишу.
Потому как...
Натан! Натанка, друг мой сердешный... Ты там без меня особо-то не тоскуй... Не
кручинься. Я к тебе скоренько прибуду. Немного тебе ждать-то меня осталось... Вот на Толика
дом оформлю и... привет, Натан Моисеевич! Это я - Ваня Лепехин, кореш твой старый
преставился!.. Наливай, Натан, чего смотришь, бля? Встречай гостя, мать честная...
Как Ваня Лепехин сказал - так и сделал.
Спустя некоторое волокитное время тринадцатилетний заключенный воспитательной
колонии усиленного режима № 7 (а в эти дни Толику-Натанчику как раз тринадцать лет и
исполнилось...), "осужденный" по статье 108 части 2, Самошников Анатолий Сергеевич, ни о
чем не ведая, официально вступил в права владения жилым домом общей площадью в 134, 2
квадратных метра, а также прилегающим к нему земельным усадебным участком в 12 соток
непахотной земли, не состоящей на земельном балансе у сельского Совета деревни Виша, а
являющейся собственностью владельца прилегающего к участку дома - гражданина
Самошникова Анатолия Сергеевича.
Копии "договора дарения" с уже оплаченными (квитанции прилагаются) нотариальными
налоговыми сборами, предусмотренными статьями 239 и 256 Гражданского кодекса РСФСР,
зарегистрированы в исполнительном комитете сельского Совета депутатов трудящихся...
- Ваня лет пятнадцать тому назад как-то один раз возил нас туда с папой, - сказала
Любовь Абрамовна Фирочке и Сереге. - Мы еще Лешеньку тогда с собой брали. Он, кажется,
в четвертом классе учился... Убей бог, ничего не помню!.. Только какую-то кошмарную
вымершую деревеньку между Куйвозе и Вартемяги, старух пьяных помню... И туалет такой
будочкой во дворе. А в двери туалета - сердечко насквозь прорезано...
Месяц спустя между Сергеем Самошниковым и старым Ваней Лепехиным произошел
странный, полумистический телефонный разговор.
В ту пятницу у Фирочки был внеплановый выходной - отгул за переработку часов. Она
воспользовалась свободным днем, наготовила вкусностей, посадила Любовь Абрамовну в
"Запорожец", сама уселась за руль, и поехали они в направлении Кингисеппа, где в пятидесяти
шести километрах от Ленинграда, за высоким каменным забором, украшенным сверху
достаточно изящными спиралями из колючей проволоки, "перевоспитывали"
несовершеннолетних правонарушителей.
Авось да и удастся повидаться с мальчиком... А нет - так хоть выплакать бы разрешение
на передачку. Добро бы - обычная колония, так нет же - "усиленного режима". Тут хоть вой,
хоть головой об стенку бейся!.. "Не положено".
Это если бесплатно. По закону.
А за пятьдесят рубликов, говорят, вполне возможно. А за семьдесят пять - даже с
предоставлением спецкомнатки для свиданий с родственниками заключенного...
Серега приехал с работы домой, прочитал Фирочкину записку и стал разогревать на плите
кастрюлю с куриной лапшой.
Тут и зазвонил телефон.
Сергей Алексеевич поднял трубку, сказал:
- Слушаю.
А из трубки - Ваня Лепехин:
- Серега, ты, что ли?
И голос такой - вроде бы и веселый, и немного нервный.
- Я, дядя Ваня. Кто же еще?
- Ай точно! - обрадовался Лепехин. - Кому еще-то быть?! А Фирка с Любашкой в
дому?
- Нет. К Толику в колонию поехали.
- Ага... Я тоже позавчера к ему ездил - меня и на порог не пустили, бляди. Так я на х...
и вернулся с колбаской московской и пряниками мятными. Он же эти прянички ну, жуть, как
любил!.. Бывало, придет к нам в ателье и... Ну, я и решил, чего ж я, бля, вместо деда-то Натана
не могу своему крестничку мятных пряничков привезти? А мне, мать честная, от ворот
поворот!
- Спасибо, дядя Ваня. За все, за все вам спасибо.
- Ой, да не шел бы ты на х... Серега! Чего мелешь-то, бля?! Какие "спасибы"?!! Ты вот
чего, слушай, Серый... Фирка с Любочкой вернутся - передай, звонил, мол, Ваня Лепехин,
попрощаться хотел.
- Уезжаете, дядя Ваня? - насторожился Серега.
- Ага, Серега. Уезжаю.
- Надолго?
- Дык, как сказать?.. Видать, навовсе.
- Это как?.. - похолодел Серега.
- Дык, очень просто, - незатейливо ответил Ваня Лепехин. - Чего Натану, тестю-то
твоему, передать?
Трясущимися пальцами Серега выключил газ под кастрюлей и попытался спокойно
сказать:
- Дядя Ваня... Вы, наверное, с утра приняли немного... Так вы прилягте, поспите пару
часиков, а к тому времени Фирочка и Любовь Абрамовна вернутся и позвонят вам. А хотите, я
могу сейчас к вам приехать? Может, помочь чего...
- Сережка, хошь я тебя рассмешу на х...? - весело спросил Ваня Лепехин. - Дык, я как
начал те бумаги на Толика оформлять, как закрутили меня по энтим е.....м конторам, так я всю
пьянку и забросил, мать честная! Две недели маковой росиночки в роте не было! Вот, может,
счас на посошок приму полторашечку и поплыву потихоньку к Натанке, к другу моему
сердешному... А Алешке, артисту нашему, напиши - дядя Ваня больше на него обиду не
держит... Пусть кажный будет там, где он хочет. Как я.
... Уплывал Иван Павлович Лепехин к своему закадычному дружку Натану Моисеевичу
Лифшицу в том же крематории, даже в том же самом маленьком зальчике номер три.
Только в закрытом гробу.
Потому что, если ты стреляешь себе в рот из охотничьего ружья двенадцатого калибра
крупной картечью, полголовы тебе разносит во что-то ну совершенно неузнаваемое.
И людям, провожающим тебя в последний путь, на это смотреть абсолютно невозможно.
Провожающих тоже нужно жалеть...
По всей вероятности, я уже некоторым образом адаптировался к своим частым "входам" в
рассказ моего соседа по купе Ангела-Хранителя. А также с гораздо меньшими нервными
потерями стал "выходить" из его истории о Самошниковых и Лифшицах в нашу сиюсекундную
железнодорожную реальность "Красной стрелы", раскаленно пронзающей густую ночь,
лежащую на московско-петербургских рельсах.
Теперь повествование Ангела перестало напоминать мне "рабочий" просмотр отснятого,
наспех и хаотически подложенного, еще не смонтированного материала с черновой
фонограммой в маленьком зальчике студийной монтажной.
Восприятие истории в целом стало похожим на просмотр уже не отдельных кусков
будущего фильма, а почти сложенного телевизионного сериала с обязательными перерывами на
дурацкую рекламу с препошлейшими текстами.
Только вместо рекламы из этой "ангельской", достаточно жесткой драматургии, из ее
жутковатых сюжетных глубин на поверхность реального места и времени, в наше купе, вдруг
выныривал я сам!
Перевести дух. Глотнуть свежего воздуха. Чуть-чуть передохнуть от той, уже явно мне не
по возрасту, нервотрепки, в которую ввергала меня эта, казалось бы, чужая история.
Что же касается пошловатеньких текстов, обычно сопровождавших мои
вынужденно-рекламные появления на поверхности реальной сегодняшней ночи, - так они,
оказывается, целиком принадлежали мне.
Ах, как я рассчитывал на счастливый, хороший конец этой истории - пусть "через
тернии", но все-таки "к звездам"!
Боже мой, как летит время!.. Ведь совсем недавно на наших закрытых просмотрах в Доме
кино плевались мы, глядя на четко выверенные утешительные "хеппи-энды" американского
коммерческого кинематографа! Как чванливо ржали над ловко пристегнутыми "счастливыми
финалами". Этакими радостно помахивающими, жизнеутверждающими хвостиками - так
нежно любимыми нашим родным советским киноначальством и нашим невзыскательным, но
очень массовым зрителем. Перед которым мы почему-то всегда оказывались в "неоплатном
долгу".
А вот, поди ж ты, как с возрастом меняются вкусы... Теперь нам именно этот "хвостик" и
подавай! Или жизнь нынешняя нас так замудохала и затрахала?
Поэтому к своему очередному всплытию на свежий воздух купе я сразу же выдал
следующий текст соседушке Ангелу:
- А вы-то где в это время были, мать вашу в душу?! На кой х-х-х...
Хотел я было назвать все своими привычными именами - так ведь нет! Что-то да
остановило меня в моем выплеске. Правда, не столько в выплеске, сколько в форме его
выражения.
- На кой, - говорю, - хрен вы-то, Ангелы-Хранители, существуете?! Вы хоть
кого-нибудь оберечь можете? Или это все - понтяра вселенского масштаба?! Кликушество
шизофреническое. Психопатизм, зародившийся в пустоте, в черных дырах человеческого
сознания... А дальше - как в купеческой лавочке: "Айн моментик-с! Сейчас мы эту пустотку
вашу заполним каким-нибудь вероученьицем! В кого ве
...Закладка в соц.сетях
