Жанр: Драма
Расстаемся ненадолго
... такой тенек, пройти мимо которого было
почти невозможно. Возле самой дороги, не тронутый солнцем, он ласково обнимал густую
влажноватую мураву. Тут и всякому с руки отдохнуть, а человеку с больной ногой сам бог
велел!
Андрей тяжело опустился на траву и, увидев заросшую мхом кочку, осторожно
вытянул ногу. Нога гудела, в жилах до того дергало, будто кто вырывал их. Сокольный снял
скатку, и плечам сразу стало легко, живой холодок поплыл по спине. Андрей приставил
скатку обручем к ореховому кусту, лег на нее и закрыл глаза. Хотелось полежать так
несколько минут, пока утихнет боль в ноге.
Прошло, верно, с полчаса, когда до слуха его донеслись чьи-то торопливые шаги.
Кто-то не шел, а бежал по гати, потому что звук шагов то усиливался, то ослабевал: нога,
видно, попадала то на бревно, то на траву.
Сокольный прислушался, подняв голову. Нигде никого. Закрыл глаза. Шаги затихли,
наверное, кто-то сошел с гати на боковую дорогу. Полежать бы еще немного. А в голове
мысли разные. О чем думается, то и перед глазами. Вера, очевидно, теперь сидит где-то одна,
нахмурив густые брови, молчит, никому не жалуется, милая!.. Не много счастья выпало тебе
за эти два года, не много радости...
Андрей подложил под голову руку, сомкнул веки. Тонюсенький лучик солнца,
прокравшись сквозь ореховую листву, робко скользнул по лицу. Андрей повернул голову и
вдруг увидел за кустом неподвижную человеческую тень. Как от тревожного сна он
подхватился, сел: в двух шагах стояла Вера с узелком в руках и с болью смотрела на
шинельную скатку, обрызганную каплями росы, на его лицо.
- Андрейка, родной! - она бросилась к мужу на грудь и заплакала горько-горько.
Впервые в жизни Андрей ощущал плач любимой женщины. Вера вся дрожала. С ней вместе
дрожал он сам и все крепче и крепче прижимал жену к себе. Не было нужного слова, да и
есть ли они на свете?.. Груди стало горячо от Вериных слез: они пробили гимнастерку.
- Верочка, не плачь, - целуя жену в голову, умоляюще попросил Андрей. Провел рукой
по мягким волосам, поправил голубую косынку, съехавшую на шею... Хотел еще что-то
сказать, но почувствовал, - нечем дышать, да и голос изменяет.
- Не обижайся на меня, Андрюша, - постепенно успокаиваясь, но не поднимая головы,
попросила Вера. - Я не могу иначе, не могу... Я пойду с тобой!
Андрей ничего не ответил, но по тому, с какой нежностью гладил он ее волосы, Вера
поняла, что не обижается, хотя и встревожен, но всем сердцем одобряет ее поступок.
Дальше пошли вместе, и обоим сразу стало легче: не так зло припекало солнце, не так
быстро млела нога Андрея.
- Дай я поднесу скатку, - предложила Вера, заметив, что подсохнувшая было полоса на
гимнастерке опять темнеет от пота.
- Что другое отдал бы, - добродушно ответил Андрей, - а скатку нет. Какой же я воин
без скатки? Все равно что без оружия.
- Так ты ведь и так без оружия, - шутливо подхватила Вера.
- Без оружия, - согласился Андрей, - а вот если еще и без скатки, так совсем не боец.
Военкомат соседнего района был еще на месте, хоть возле него уже стояли две
нагруженные и покрытые брезентом автомашины.
Вооруженный часовой в гражданской одежде, с суровым военным видом похаживал
возле машин, отгоняя коз, норовивших взобраться передними ногами на колеса и потянуть
зубами брезент.
Военком, простой и ровный в обращении с людьми капитан, принял Андрея почти на
ходу, в проходной комнате, и приказал взять его на учет. В отделе проверили документы и
направили Сокольного на медицинскую комиссию. Врачи были в сборе. Глянули на швы
Андрея, замахали руками и сразу написали заключение: "Старший сержант такой-то
освобождается от воинской службы на два месяца".
Андрей обулся, вышел. Мелкими неслышными шагами за ним выбежала старушка в
белом халате. Среди членов комиссии Андрей ее не заметил, наверное, в это время была за
ширмой.
- И вы ходите? - удивленно и предостерегающе спросила она. - Много ходите? - И, не
ожидая ответа, категорически посоветовала: - Вам ходить еще нельзя! Послушайте меня:
навредите себе и можете остаться инвалидом на всю жизнь... Ваши вены могут не принять
на себя функций тех, которые у вас удалили. Я вам говорю как старый врач и как ваша
мать...
В ее голосе действительно слышались мягкие сочувственные нотки.
Андрей поклонился старушке, направился к выходу, но, сделав несколько шагов,
остановился, растерянно заморгал: в коридоре, за фанерной перегородкой, сидела Вера и,
конечно же, слышала разговор с врачом!
- Ну, что? - поднялась она навстречу мужу.
- Ничего особенного, - обходя неприятное, ответил Андрей. - Будем пока при
военкомате. Когда они выедут, и мы с ними.
- А нога? - понизила голос Вера. - Что сказали на комиссии?
- На комиссии? - Андрей смутился. - Комиссия, видишь ли, смотрит еще глазами
мирного времени, а тут... Сама понимаешь...
Вера потупилась.
- Ты же знаешь, - как можно убедительнее продолжал Андрей, - хожу я немало, с
каждым днем чувствую себя лучше. Значит, все идет нормально. Может быть, как раз и
хорошо, что я хожу смело, тренируюсь.
Лишь когда они вышли на улицу, Вера сказала:
- Я слышала, что тебе посоветовали. По-моему, эта старая женщина очень умный врач.
- Скорее сердечный, - поправил Андрей. - У меня она увидела самое плохое. А в
госпитале, наоборот, советовали ходить как можно больше, чтобы заставить вены взять на
себя дополнительную нагрузку.
- Все же ты попроси, - робко начала Вера, - чтобы мне разрешили ехать с тобой. Хоть
до какой-нибудь части, до какого-нибудь определенною места.
- Я попросил, - успокаивая, взял ее Андрей под руку. - Все будет хорошо, родная...
В местечке еще работали столовая и гостиница. Проезжие и прохожие, военные и
гражданские, заходили в столовую, "выбивали" обеды, запасались хлебом и другими
продуктами. Все хвалили местные власти за то, что в столовой всего вволю.
В гостинице Андрею удалось выпросить для Веры койку, а сам он решил переночевать
в военкомате. Не столько переночевать, сколько подежурить, чтобы снова не остаться
одному. Ночь наплывала медленно, будто раздумывая, стоит ли окутывать все своей тьмой.
С наступлением сумерек на проходящих через райцентр дорогах и на улицах усилился гул
автомашин, от лязга гусениц дрожали стекла в домах: шли и ехали бойцы Красной Армии.
Андрей вышел на улицу.
- Отступаем? - спросил он какого-то бойца.
- Сам видишь! - зло ответил тот и отчаянно махнул рукой.
Возле военкомата все еще стояли две нагруженные автомашины. На ступеньке одной
из них сидел постовой с винтовкой и, не обращая внимания на уличный шум, клевал носом -
усталость брала свое. Андрей чувствовал, что стоит также сесть, как и он задремлет. А
хотелось самому разузнать обстановку, не надеяться лишь на то, что скажут в военкомате.
Он пошел вдоль главной улицы, на которой ненадолго установилась тишина: одни части уже
прошли, другие или еще приближались, или где-то поблизости заняли оборону. В конце
улицы Андрей увидел, что кто-то бежит прямо к нему через поле, изредка тревожно
оглядываясь назад. Поравнявшись с ним, человек остановился, часто дыша, и, едва
выталкивая из себя слова, сообщил:
- Немцы в Несятах!.. Танки... немецкие!..
И сразу бросился дальше, а Сокольного как варом обдало: верить или нет? Паникеров
нынче хватает...
Он заспешил назад и вскоре увидел возле калитки какого-то дома пожилую женщину:
жители местечка тоже не спали.
- Далеко отсюда Несяты? - спросил у нее.
- Семь километров, - ответила женщина и закрыла за собой калитку.
Нужно было торопиться в военкомат, а потом бежать за Верой.
Нагруженных автомашин возле военкомата не оказалось. В здании стояла пыль
столбом, дверь в кабинет военкома была распахнута настежь и, казалось, чуть заметно
качалась на петлях.
"Уехали! - понял Андрей. - А меня не взяли. Сам виноват, надо было на месте сидеть.
Да и вопрос еще, взяли бы меня или нет. Скорее всего нет".
Что же делать? Если немцы в Несятах, значит, скоро могут появится здесь. Похоже,
наши не намерены здесь держать оборону.
И Андрей решил, что следом за войсками надо уходить и ему с Верой.
В гостинице везде стояли койки и топчаны: в коридорах, на веранде, даже в
умывальнике. Люди лежали и под койками, и между коек так густо, что некуда было
ступить. Чтобы добраться до Вериной кровати, Андрею пришлось разбудить несколько
человек и попросить приподняться. Военного слушались, старались дать ему пройти.
Ни Вера, ни другие женщины в комнате не спали. Увидав Андрея, все насторожились,
ожидая, что он скажет. Он сел на кровать жены, снял пилотку.
- Ты совсем не спала?.. - тихо спросил он.
- Почему не спала? Спала.
- А если правду?
- Немножко вздремнула, потом тебя ждала.
- А я думал, ты спишь, - ласково и сочувственно зашептал он, - жалко было так рано
будить, но нам нужно идти.
- Нужно?
- Да...
- Я готова. - Вера торопливо поднялась.
На соседних кроватях зашевелились женщины, начали поспешно собираться.
Связывали узлы и те ночлежники, которых Андрей разбудил, пробираясь к жене.
Не успели Сокольные уйти, как уже все люди в гостинице были на ногах.
...Ночь, места незнакомые. Ни компаса, ни карты. Видел Андрей, по каким дорогам
отходили наши войска, пошли и они с Верой в том же направлении, не особенно
придерживались какой-нибудь определенной тропинки. Шли наугад.
За местечком - лес. Дорожка попалась трудная, вся в колдобинах и рытвинах, и
километра через четыре Андрей почувствовал, что дальше не потянет, даже если и немцы
будут нагонять. Слишком много ходил днем, не успел с тех пор отдохнуть, вот и отказывает
нога. Пришлось искать место для привала, а везде кустарники, лощинки, залитые водой, в
которой поблескивают отраженные звезды. Чудом удалось найти сухую кочку. Андрей
провел по ней палкой, - зашуршала жесткая осока, вспугнутая жаба плюхнулась в воду.
Сели. Сыровато, но терпимо: еще бы одну такую кочку, можно бы и прилечь.
Вдруг все вокруг осветилось, и Андрей с Верой увидели вокруг себя множество луж.
Свет стоял над местечком. Оттуда же доносился и гул самолетов. Потом задрожала земля от
взрывов, по лесу пронесся испуганный свист. Не успел этот свист замереть, как снова
послышались взрывы, потом еще. А огромное зарево все стояло над местечком. И как только
оно исчезло, появилось новое, но уже не сверху, а снизу, мигающее, багровое - горели
постройки.
Зарево пылало всю ночь, и чем дальше, тем с большей силой. На рассвете стало видно,
как из-за леса поднимаются огромные клубы сизого дыма. К полудню Сокольных стали
нагонять жители местечка. Оказалось, вражеские бомбы попали в гостиницу, в военкомат и в
другие здания. Выгорело почти все. Но немцев в местечке пока не было.
На пятый или на шестой день неимоверно трудного пути к Андрею подошел пожилой
запыленный майор с двумя бойцами. Андрей остановился, отдал честь.
- Ваши документы? - спросил майор.
Сокольный расстегнул планшет и достал из него все, что было. Майор внимательно
посмотрел справки, свидетельства, медицинские заключения, потом тепло, дружески
взглянул на изнуренную Веру.
- Жена? - сочувственно спросил он.
- Да, жена.
- Недавно встретились?
- Да.
Майор взял Андрея под руку, отвел немного в сторону.
- Знаешь что, старший сержант, - тихо, однако так, чтобы и Вера слышала, заговорил
он, - по закону я не имею права тебя задерживать. Ты можешь пробираться в тыл. Но нам
приказано занять вот тут оборону и любыми средствами задержать фашистов. Мы должны
обеспечить нашим основным силам возможность переправиться через реку и
перегруппироваться, понял? Так что решай, старший сержант!..
Вера несколько минут стояла неподвижно. Андрей удалялся медленно, а ей казалось, -
едва не бежит. Рядом с ним шел боец, посыльный майора. Посыльный сильно прихрамывал,
и это настолько бросалось в глаза, что хромота мужа почти не замечалась.
Недалеко от Веры, на дороге, все еще стоял майор. Он молча посматривал на нее и,
нерешительно переступая с ноги на ногу, хмурился. Вероятно, ему хотелось что-то сказать,
помочь, а как - не знал.
Андрей оглядывался уже не в первый раз, но теперь трудно было рассмотреть его лицо,
трудно понять, улыбнулся он, чтобы приободрить жену, или посмотрел печальнее, чем
раньше.
Майор шагнул к Вере, тихо, как о будничном, спросил:
- Вы, прошу прощения, давно вместе? - он кивнул в сторону Андрея.
- Скоро два года.
- И дети есть?
Вера отрицательно покачала головой.
- Не обижайтесь на меня, - майор, глядя себе под ноги, подошел еще ближе, - я
поступил по отношению к вашему мужу так, как обязан был поступить по долгу службы. Но
я мог и пропустить его, вы слышали...
- Вы правильно поступили, - твердо глядя на него, ответила Вера. - Иначе нельзя.
Майор удивленно вскинул глаза. В голосе женщины не слышно ни слез, ни отчаяния.
- Я могу помочь вам эвакуироваться, - предложил он. - Будут идти машины,
остановлю.
- Спасибо, - отказалась Вера. - Я сама. Спасибо...
И, перебросив шинель, оставленную Андреем, на левую руку, пошла. Муж отдал ей
последнее и, вероятно, самое главное... Дорога вела к недалекому лесу. Вера шла быстро,
будто старалась кого-то догнать или от кого-то уйти. Поднимаясь на пригорок,
почувствовала, как от усталости сильно бьется сердце, спирает дыхание, но продолжала идти
и идти, боясь остановиться хоть на минуту. Остановись она, и еще сильнее заболело бы,
запекло в груди. Могла упасть на землю, а тогда, кто знает, хватило ль бы сил подняться,
взять себя в руки, идти дальше...
А лес все ближе, густой, зеленый. Вера не знала, что там, за лесом, не знала даже, куда
идти. Дорога сама выведет: люди ведь ходят по ней. И чем дольше всматривалась в дорогу,
тем сильней двоились мысли: много тут может быть троп, есть и вперед, есть и назад.
Может, лучше вернуться домой и остаться там, с отцом, с матерью? Или остановиться
где-нибудь на опушке и подождать: а вдруг не примут Андрея, разрешат пробираться в тыл?
Он, конечно, пойдет этой дорогой... Однако день близился к вечеру, страшновато одной в
лесу и - надо, надо идти.
Неуверенно, будто исподволь, созрело наконец решение: остановиться в ближайшей
деревне, переночевать, и если за это время или завтра утром Андрей не появится, уходить в
свое Красное Озеро. Оно все-таки не так близко, да за тремя реками, не доберется туда враг,
но допустит Красная Армия...
Пока прошла через лес, постепенно стало смеркаться, а деревни все нет. Может, до нее
еще очень далеко? Дойти можно, хотя ноги горят, шинель на руке становится все тяжелее.
Даже узелок и тот оттягивает руку. Только очень не хочется удаляться от мужа. Если его
отпустят, пожалуй, не скоро доберется сюда, придется несколько раз отдыхать.
Деревня, однако, вскоре показалась. Она выплыла из-за пригорка совсем неожиданно и
встала перед Верой большим новым амбаром на обочине, потемневшими в сумерках и,
казалось, слишком густыми садами. По обе стороны улицы - хаты, возле них небольшие
палисадники, где растут, заглядывая в окна, роскошные георгины и лопушистый табак.
Почти у каждого плетня, а то и возле хат - лавочки. Вера миновала одну, вторую, но потом
не выдержала, подошла к скамье и провела по ней рукой. На ладони остался густой слой
пыли. Вырвав возле плетня несколько лопушин, смела пыль, положила на лавку шинель,
узел. Руки стали удивительно легкими, казалось, могли сами взлететь в воздух. Присела на
лавку. Приятная легкость разлилась по ногам, мелькнула мысль, что хорошо бы разуться,
прилечь, хоть и узенькая лавка, короткая.
Совсем недавно на каждой из таких скамеек сидели, конечно, парни и девушки. На
улице было говорливо, весело. А теперь - ни души. Хоть бы кто-нибудь показался! Неужто
все выехали? Ни шороха, ни звука...
Где же переночевать?
Во дворе рядом скрипнула калитка, и на улицу осторожно, будто крадучись, выползла
сгорбленная простоволосая старушка. Недоверчиво посмотрела в одну сторону, в другую.
- Добрый вечер вам! - поздоровалась Вера.
Старушка быстро юркнула во двор, закрыла за собой калитку и только тогда ответила:
- Добрый вечер, детки.
- Бабушка, - обратилась к ней Вера, - может, вы посоветуете, где можно переночевать?
Мужа провожала в армию, ночь меня тут и застала.
- Что же я вам посоветую, детки? - печально отозвалась старуха. - Мы и сами теперь
дома не ночуем. Пройдите в тот конец, может, кто и пустит...
И Вера пошла: после такого разговора оставаться возле хаты не хотелось. Даже в этой
деревне не хотелось задерживаться! Не заглядывала больше во дворы, не искала глазами
жителей. Почему-то казалось, что каждый тут скажет то же самое.
Крайняя хата была обнесена почерневшим забором. На улице, напротив окон, лежали
два больших камня. Они, наверное, заменяли скамейку. Во дворе тоже белели камни, только
поменьше. Ни дерева во дворе, ни зеленого куста. Настежь распахнуты ворота...
Этот последний уголок в деревне, где можно было бы остановиться, показался Вере
таким пустым и неуютным, что пропало всякое желание останавливаться здесь на ночь. В
хате тоже никого нет. Фронт близко, каждую минуту пролетают вражеские самолеты, вот и
покинули люди свое жилье.
За деревней стеной стояла высокая колосистая рожь. Узенькая, похожая на межу
тропинка вилась через поле и в густых сумерках быстро исчезала вдали. На тропинке было
до того тихо, что слышался едва уловимый шелест колосьев. Пахло хвощом, желтой
ромашкой и полевым клевером. Вера отошла немного в сторону от тропинки, с жалостью
примяла ногами рожь и опустилась на свежую скрипящую солому, на жестковатые колосья.
От земли тянуло влагой, - место, как видно, низкое, но незачем бояться сырости, есть
шинель, а в узле постилка.
Постилка в клеточку! Вера помнила ее с детства. Когда-то ею по праздникам застилали
детскую кроватку, потом стали застилать почти ежедневно. Вытканная из шерстяной
разноцветной пряжи, она была удивительно долговечной. Все домашние привыкли к
постилке, как к чему-то очень необходимому и в то же время обычному в хате, и если б она
вдруг исчезла, пожалуй, появилось бы ощущение, что хата лишилась какой-то части своего
тепла.
Когда неделю тому назад Вера ушла из дому следом за Андреем, мать догнала ее за
рекой и упросила взять с собой вот эту постилку. "Может, дождь, может, ветер. Мало что
может случиться в такой дороге..."
Теперь, развязав узел и достав постилку, Вера почувствовала близкий сердцу
домашний запах. И вдруг до боли стало жаль своих близких, страшно захотелось увидеть
их...
Постилка создала сразу подобие уюта: вытоптанное во ржи ложе под ней стало похоже
на постель, даже напомнило один такой близкий уголок в отцовской избе. Меньше
ощущалась и сырость. Но Вера, прежде чем лечь, все-таки набросила на себя шинель
Андрея, плотно укуталась ею. Стало так тихо, будто все вокруг уснуло крепким сном.
Немного спустя на западе, там, где остался Андрей, послышался далекий раскатистый
гул. Вскоре самолеты появились и над деревней. Вера еще плотней укуталась шинелью,
чтобы не слышать этого ненавистного гула, оставила только маленькую щелочку - дышать.
Вдруг в этой щелочке стало светло-светло, и Вера сразу приподнялась. Над деревней висел
большой фонарь, ярко освещая все вокруг. Вера уже не раз видела такие фонари и почему-то
вспомнила старуху, которая недавно так боязливо закрывала свою калитку. Сидит, наверное,
где-то в яме, жмурит от света старческие глаза и со страхом ждет - вот-вот бомба упадет
прямо на голову. Стало жалко старушку, обида на нее сразу рассеялась, исчезла: в самом
деле сейчас лучше ночевать в поле, чем в деревне!
Вера снова легла, с головой накрылась шинелью. Если б раньше кто-нибудь сказал ей -
пойди в поле, переночуй одна, - ни за что не согласилась бы, не смогла бы даже представить
себе, как отважиться на такое. А пришлось - и ничего, никакого страха. Или потому, что
рожь густая, как надежный страж, вокруг? Или от сознания, что завтра может быть еще и
хуже и не такие трудности ждут впереди?
Гул моторов то затихал, то усиливался. Неожиданно Вера почувствовала, как под ней
раз, другой сильно вздрогнула земля. Вслед за тем и по ржи полоснули резкие, трескучие
взрывы. Через секунду земля вздрогнула еще сильнее, и после этого гул самолетов стал
постепенно отдаляться. Ночная тишина, быть может, опять попыталась бы распространить
на все свою власть, но из деревни внезапно послышался пронзительный и отчаянный крик.
Вера вскочила. На улице, ближе к этой околице, было светло, но не так, как недавно от
вражеских фонарей. Светилось в одном месте, и свет этот был неровный, мигающий.
Снова закричала женщина. Крик был страшный, он приводил в ужас. До слуха
отчетливо долетело: "Спасите!" Женщина кричала и еще что-то, но другие слова ее
заглушались плачем. "Наверное, пожар!" Вера скомкала постилку, поспешно сунула в узел,
схватила шинель и побежала к деревне. Поравнявшись с крайней хатой, сразу увидела, как
неподалеку бушует жаркое, безжалостное пламя, в свете которого камни возле крайнего
забора то выступают белыми глыбами, то исчезают во тьме. Горела третья или четвертая от
конца деревни изба. Возле нее суетились люди, а какая-то женщина с криком металась
между ними, не зная, что делать, за что ухватиться.
Хату уже нельзя было потушить, и люди старались не пустить огонь дальше. Вера
нерешительно глянула на шинель и узел: "Куда девать?" Пламя огромным столбом
метнулось вверх, и возле крайней хатки Вера увидела двух девочек. Они сидели на одном из
белых камней, тесно прижавшись друг к дружке, и со страхом смотрели на пожар. Старшая
плакала, на ее щеках сверкали слезы, а младшая сидела тихо и только плотнее прижималась
к ней. Вера подошла к ним.
- Чего ты плачешь, девочка? - наклонившись, спросила она старшую.
Та вытерла рукою слезы и недоверчиво посмотрела на незнакомую тетю, а младшая со
страхом пояснила:
- В нашей хате позал.
- Это в вашей?
Теперь уже и старшая подняла на Веру заплаканные глаза, утвердительно кивнула
головой.
- Не плачьте, девочки! - сказала Вера. - Сейчас потушим.
Она оставила возле камня свои вещи, погладила девочек по головкам и побежала к
месту пожара. Здесь уже не было суеты и растерянности. Женщины, старики и подростки
работали дружно, решительно, подчиняясь распоряжениям одного человека. Без шапки, но в
свитке, с распахнутым воротом нижней рубашки, он сидел на соломенной крыше соседней
хаты и то и дело зычно подавал команды:
- Воды сюда, воды!
Седые волосы и борода его были всклокочены, несильный ветерок над крышей
отбрасывал их то в одну сторону, то в другую, а люди по приставным лестницам все
подавали и подавали старику ведра с водой.
- Воды, бабы, воды давай! - неслось с крыши.
Вера схватила пустые ведра и тоже стала таскать воду. Она подавала ведра одно за
другим, старик еле справлялся выливать их на крышу. Другие женщины водой из колодцев
наполняли бочки. Ушедших в армию взрослых пожарников заменили подростки, они
притащили с колхозного двора пожарный насос, направили тонкую струю из брандспойта на
горящую хату, но струя, беспомощно шипя, исчезала в огромных языках пламени.
- Крышу с той стороны поливайте, крышу! - закричал им косматый дед. - Следите,
чтоб там не занялось.
Ребята с отчаянной старательностью стали качать воду на крышу хаты,
противоположной той, которую отвоевывал у огня старик. Там, едва держась за солому,
беспомощно плакала женщина: солома могла загореться от первой же искры. Но как только
струя воды стала бить по крыше, женщина начала громко подбадривать добровольных
пожарных.
Огонь тем временем разрастался, вот-вот должна была рухнуть крыша горящей избы.
Искры и даже угли могли полететь на соседние строения, если не уберечь их, пожар
двинется дальше.
- Берите багры! - подал команду дед, и некоторые старики и, конечно, подростки
бросились выполнять ее. Но к огню нельзя было подступиться.
Хозяйка горящей избы, закрыв лицо платком, подалась было к пламени, хотела
зацепить багром за стропила, уже видневшиеся сквозь огонь, но тут же упала на землю.
Женщины оттащили ее в сторону, облили водой. Придя в себя, она села, прижалась головой
к срубу колодца и с отчаянием застонала. От кофты и волос ее пахло гарью.
Вера подавала и подавала ведра с водой. Она стояла на верхней перекладине лестницы,
ближе к деду. Женщины, одна за другой, подносили ей ведра, и она их передавала на крышу.
От сильной жары крыша очень быстро высыхала, и старик с удивительной подвижностью
бросался то к одному, то к другому месту, заливая угольки и россыпи искр.
Но пожар достиг уже огромной силы. Все больше углей и искр летело на крышу. А тут
еще начали обрушиваться перегоревшие стропила вместе с остатками пылающей соломы,
кострицы и всего, что было на чердаке. После каждого обвала мутно-красное пламя
поднималось вверх и тут же опадало на крыши соседних построек. На сады, на головы людей
падали сизый пепел и угли. Выпрямившись с очередным ведром, Вера глянула на крышу и
едва не закричала, не позвала на помощь, так затянуло все дымом, густо пронизанным
искрами. Деда на крыше не было видно. Дым с искрами шуганул на Веру, и она с трудом
устояла на лестнице, едва не выронив ведро.
- Где вы? - задыхаясь, позвала она.
Ответа не последовало, но через минуту Вера почувствовала, что кто-то выхватил из ее
рук ведро. Она приподняла голову и в слегка рассеявшемся дыму опять увидела старика.
Глаза его горели решимостью, мокрые волосы и борода слиплись и обвисли, стали черными
от сажи и пепла. Отбежав к коньку крыши, дед обдал себя водой из ведра, видно, уже не
первый раз, потом сорвал с плеч свитку и принялся бить ею по занимающимся на соломе
язычкам пламени.
- Воды, бабы, воды давайте! - снова закричал он зычным, полным ярости голосом. -
Больше воды!
Еще раз шугануло на Веру горячим дымом, лицо и руки ожгло пламенем. Деда опять не
стало видно за дымом, только мокрая свитка его, как чье-то чудесное крыло, поднималась и
падала в разных местах. Вера почувствовала, что у нее млеют ноги и руки и с испугом
подумала, что свалится, не выдержит, и тогда пожар пойдет по всей деревне. И тогда она в
...Закладка в соц.сетях
