Жанр: Драма
Расстаемся ненадолго
...о.
Приближался вечер, я старался на минутку освободиться, чтобы сбегать на полустанок, и
так - каждый день. Прибывал поезд, я с волнением стоял на перроне, жадно всматривался в
каждого, выходящего из вагона. Незнакомые люди на мгновение впивались в меня глазами,
потому что и я смотрел на них...
Помню, один раз опоздал к поезду: выбежал из городка, а пассажиры уже вышли из
вагонов. Смотрю - недалеко стоит девушка. Чемоданчик в одной руке, плащ - в другой.
Посматривает в разные стороны, наверное, не знает куда идти. Увидела она, что летит к ней
какой-то военный, и - навстречу. Я бегу, а она ко мне, на бегу волосы поправляет. Вижу -
твои волосы, твоя походка, даже рост твой! Приблизился, и боязно голову поднять: вдруг не
ты?
Подбежали, глянули друг другу в глаза. У меня внутри все похолодело, а она стоит и
смущенно улыбается:
- Не скажете, как пройти в такую-то часть?
Оказалось, она даже не в наш городок приехала...
Из-за реки, из-за густого ивняка набежала на вербы короткая волна ветра, перелетела в
сад, поиграла с листвой и исчезла где-то за деревней. Снова стало так тихо, что, казалось,
произнеси вслух слово, - в соседней деревне услышат.
Плеснула в реке рыба. Днем на этот плеск никто не обратил бы внимания, а теперь и он
мог прервать разговор, даже испугать. Вера и Андрей взглянули на реку, ожидая увидеть
что-то большое, может быть, сома или пудовую щуку, но круги по освещенной луной воде
пошли совсем небольшие. Так иной раз ночью в лесу треск сухой веточки может показаться
пистолетным выстрелом.
Кто-то весело заговорил возле школы, потом разговор послышался и в деревне.
Видимо, молодежь, вернувшись с поля и поужинав, вышла на улицу. Чей-то звонкий
грудной голос завел "И кто его знает". Дружный и слаженный хор подхватил песню, понес
по улице.
Андрей прислушался, в глазах его загорелись живые огоньки.
- Как хорошо! - с искренним восхищением сказал он. - Сколько раз слушал эту песню,
а все мало, хочется слушать и слушать. Ее начали петь, помнишь, когда я только собирался в
армию. Запала она мне в душу, так и увез с собою. Долго ехал, а песня эта все звучала в
ушах. На новом месте с месяц не слыхал ее, а потом, помню, сменился как-то с ночного
поста, лег спать, и вдруг на улице, из рупора - песня! Проснулся я сразу, вслушался, и так
тепло стало на душе, так грустно... Всплыло в памяти все домашнее, казалось, будто
приблизилось ко мне, стало рядом, вроде никуда я и не уезжал, а живу в родных местах...
- Ты, бывало, и сам пел ее, - сказала Вера. - Помнишь?
- Помню, - кивнул Андрей. - И теперь люблю. Вот и наш Игнат Прокофьевич... Есть у
нас там еще один, тоже бывший учитель, некто Донской. Родом из Саратова. Соберемся,
бывало, и запоем... Или на дежурстве встретимся, или так где-нибудь. Игнат Прокофьевич
берет высоко-высоко, под девичий голос. Закинет голову, прищурит глаза да как затянет!
Только голос дрожит, переливается. А Донской баском подпевает. Уставится глазами в одну
точку, надует губы и ведет спокойно, размеренно, будто о чем-то думает:
"В каждой строчке только точки..."
Иной раз Игнат Прокофьевич достанет из кармана увесистое письмо жены. И хочется
ему прочесть, - рад, что Евдокия пишет горячие и длинные письма, - и стесняется нас с
Донским, потому что наши жены, хотя и моложе, а пишут короче и сдержаннее... Повертит
конверт в руках - и опять в карман. Вздохнет, покачает головой и все же не вытерпит,
перескажет содержание. Потом, улучив минутку, исчезает. А мы знаем: пошел наш Игнат
отвечать жене на письмо и, если дела не помешают, два часа будет писать, напакует конверт
не меньше, чем четырьмя листами, исписанными с обеих сторон. Если не может ответить
сегодня, допишет завтра. Пройдет два-три дня, ну, самое большее неделя, он опять получает
письмо и садится за ответ. Хлопцы даже шутят, что ему в армии больше мороки с женой, чем
дома...
- Смотри - звездочка! - вскрикнула Вера, указывая рукой на близкий темно-голубой
небосвод. Звезда наискосок полоснула мягкую негустую тьму, отразилась в реке и исчезла...
- От наших институтских никаких вестей не было? - спросил Сокольный.
- Аня и Ольга пишут, - ответила Вера. - Недавно письма от них получила. Ольга
замужем, муж у нее военный. Сама учительствует где-то в военном городке. А у Ани уже
двое деток-близнецов. Живет хорошо.
Возле школы разговор стал громче. Видно, многие уже встали из-за столов. Девичьи
песни на улице тоже плыли по направлению к школе. Заиграла гармонь на школьном дворе,
и девушки сразу защебетали, заойкали, наверное, со всех ног бросились к школе.
- Посмотрим, как танцуют? - предложил Андрей.
- Посмотрим.
- А может, и мы осмелимся?
Вера взглянула на мужа с грустной улыбкой, помолчала, не зная, что ответить. Она бы
не прочь потанцевать, как прежде: когда-то очень любила танцы, редкую вечеринку
пропускала. И в студенческие годы так было и позже. А призвали мужа в армию, и все
переменилось: музыка, песни нагоняли только грусть.
Они вышли на ту же тропинку, медленно направились к школе. Две тени бесшумно
промелькнули впереди и исчезли в кустах.
- Кто это? - без особого любопытства спросил Андрей.
- Я не узнала, - неуверенно ответила Вера.
Андрей почувствовал только, как дрогнула ее рука.
- Что ты? - удивился он.
- Так, просто, ветерком потянуло...
И пока не дошли до школы, Вера не смогла больше вымолвить ни слова. Что-то
незнакомое, обидное, не то боль, не то испуг сжало ей сердце: узнала она, кто пересек им
дорогу, да только сказать об этом Андрею не могла. Узнала и Евдокию, узнала и Кондрата
Ладутьку...
До слез стало тяжело смотреть Андрею в глаза.
Сокольный подставил вотру голову с успевшими уже отрасти и чуть заметно потемнеть
волосами. Он придерживал рукой Веру и жадно всматривался во все, что открывалось по
сторонам дороги: в высокую, колосистую, уже налившуюся рожь, в яровые посевы, стоящие
местами зеленой стеной, в перелески, шумящие молодыми дубками и веселыми березками.
Смотрел на все это Андрей, покачивался, иной раз подскакивал, если машина на быстром
ходу перелетала мостик, переброшенный через осушительную канаву. Сидеть на старом
скате было твердо, сзади мешали пустые железные бочки, то и дело с грохотом
перекатывавшиеся с места на место. Однако все это не раздражало ни Андрея, ни Веру.
Наоборот, им было жаль, что путь их так короток, что до станции недалеко. Оба радовались
за людей, своих земляков, хозяев отличного урожая, этих шумливых перелесков, добротных
домов, часто встречающихся в придорожных деревнях. Вспомнилось Красное Озеро, откуда
они лишь недавно выехали. Проводить Сокольных пришли Никита Минович Трутиков, один
из хозяев и создателей вот этих зеленых просторов, и Анна Степановна, и Жарский, и почти
все учителя. Пока садились на машину, устраивались, много было веселого, дружеского
говора, шутливых советов, намеков, пожатий рук и объятий. Андрея растрогала эта
искренность во взаимоотношениях, хорошее чувство людской дружбы. Он понимал, что
далеко не все это относится к нему одному, и с особенной теплотой посматривал на Веру:
значит, она здесь нужный человек, любят ее в коллективе и уважают...
...На небольшом лесном полустанке гостей встретил Верин отец, Устин Маркович,
потомственный стеклодув, пожилой, слегка сутулый, но, как видно, веселый и
жизнерадостный человек. С ним пришли две Верины сестры, - одна еще школьница,
вторая - работница стеклозавода, и брат Сашка, самый меньший и, понятно, самый любимый
человек в семье. Отец узнал зятя по фотографиям, пригладил усы и первым подошел к нему.
Потом обнял дочь за голову и привлек к себе. Поздоровавшись со всеми, Андрей оглянулся
было на вещи, привезенные с собой, - хотел что-нибудь взять в руки, но там уже ничего не
было: каждый взял по узлу, по чемодану, и даже Саша нагрузился. Хотел было Сашу
освободить от ноши, но тот так обидчиво заморгал глазами, что Андрей отказался от своего
намерения.
Шли лесом, до заводского поселка было около трех километров. Протоптанная
тропинка то раздваивалась, обминая пень, камень, ложбинку, то петляла, а то тянулась
ровно, как по шпуру. Саша с небольшим узелком в руке шагал впереди, время от времени
оглядываясь на гостей. Если те отставали, мальчик сворачивал в сторону, шнырял между
можжевеловыми и ольховыми кустами, отыскивая землянику. В одном месте, в папоротнике,
он увидал множество ягод. Прикрывшись зелеными листочками, они привлекательно
краснели, маня к себе, - ой, как их тут много! Саша положил узелок на землю, стал на
колени и осторожно, боясь раздавить, начал собирать крупные ягоды. Набрал одну горстку,
другую, наконец снял кепку и стал собирать в нее.
- Сашка-а! - позвала одна из сестер, не видя мальчика впереди. Звучное эхо
прокатилось по высокому сосновому бору, и, будто продолжая его, Саша откликнулся:
- А-у!
- Не отстава-ай!
Саша вскоре догнал их, подбежал к Андрею и протянул ему чуть ли не полную кепку
ягод.
Андрей даже остановился, прислонил свою палку к сосне, взял кепку в обе руки:
- Земляника! Вот спасибо тебе, Сашок! Где же ты столько насобирал?
- У нас здесь много ягод, - с гордостью посматривая на сына, сказал Устин
Маркович. - Всякие есть: и земляника, и черника, а попозже и малина будет. Дожди
пройдут - грибы возами вози...
- А где твой узелок, Сашка? - спросила младшая сестра Валя, почти подросток, и карие
чистые глаза ее, очень похожие на Верины, испуганно забегали по сторонам. - Где же
узелок?
Мальчик растерянно заморгал глазами и со всех ног бросился туда, где только что
собирал ягоды. Со смехом и криками за ним побежали сестры, а с ними и Вера. На тропинке
остались Андрей и его тесть. Прислонившись к толстой, снизу шероховатой сосне, они
шутливо посмеивались над случившимся и медленно, смакуя, ели землянику.
Узелок, конечно, легко нашелся, но хорошее настроение Саши как рукой сняло. Он
хмуро плелся сзади, с обидой посматривал на узелок и не решался больше сворачивать с
тропинки.
- Возьми, Саша, кепку, - дружески обратился к нему Андрей, - и не журись. Никуда
узелок не делся, да если б и пропал, беда не велика.
Андрей угостил земляникой Веру и своячениц, а несколько ягодок все еще держал на
ладони, с наслаждением вдыхая их аромат. И этот аромат, и протяжный ласковый шум леса
вызвали в памяти картинки далекого детства. Когда-то и сам он так же, как сегодня Сашка,
бегал по лесу, собирал ягоды, грибы... Роса омывала босые ноги, быстро залечивая проколы,
ссадины, крапивные и комариные укусы. Родители тогда еще были молоды. Отец ходил
косить сено за двадцать километров от дома. Отправлялся на рассвете, к позднему завтраку
был на месте, целый день работал там, а вечером - опять домой. Приносил кусок
недоеденного хлеба с сосновыми иглами - подарок от лисицы, и обязательно целый веник
черники. Да, именно веник: не было времени собирать ягоды, так он рвал их с кустиками, -
надо же порадовать детей! Андрей с меньшими ребятишками объедали с кустиков вначале
спелые ягоды, а потом и зеленые, - до чего же вкусно!
Теперь отца нет, болел он тяжело и умер, а мать и младший брат живут в деревне, в
отцовском доме.
Андрей вызвал брата сюда, к тестю, телеграммой. Побудет несколько дней, а потом,
когда немного заживет нога, они вместе поедут домой, к матери, где Андрей и проведет весь
отпуск...
В просветах между деревьями показались деревянные строения заводского поселка.
- Вот и наше жилье, - сказал Устин Маркович. - Настоящая деревня, зря и поселком
называется. И места у нас глухие, - ладно хоть завод рядом. Зато река хороша и лес. У меня
лодка есть, сам делаю, а вот ружья нет. А надо бы ружье нажить: зимой здесь зайцев бей
прямо с порога...
Поселок действительно с трех сторон был окружен лесом. Только там, где протекала
река, вначале виднелись песчаные холмы, а дальше шли поля и кустарники. Рядом с
поселком, по эту сторону реки, вблизи от песчаных холмов, находился стеклозавод, из трубы
которого валили темно-сизые клубы дыма.
На улице гостей встречала мать Веры, Полина Михайловна, миловидная женщина.
Поздоровавшись с дочерью и зятем, она хотела помочь кому-нибудь, но зная, что никто из
взрослых не уступит, обратилась к Саше:
- Дай мне, сынок. Ты, небось, и так устал.
Мальчик живо перебросил узел из одной руки в другую и отошел от матери.
- Ну, неси, неси...
В чистой половине дома был добела вымыт и выскоблен пол, из кухни доносился запах
жареного и печеного. Вскоре начали собираться родственники и соседи. Устин Маркович
знакомил их с Андреем и почти каждому говорил:
- Мой зять. К нам в гости приехал. Из армии.
За столом старик разошелся, стал уверять, что не дольше, чем через год - два выдаст
всех дочерей замуж и обязательно за командиров или учителей. Зятья у него будут такие,
каких ни у кого еще не было! Попробовал затянуть старинную, не то свадебную, не то
жнивную песню, да не вышло, сорвался голос: очень уж много разных стеклянных вещей
пришлось ему выдуть на своем веку, ушло на это немало сил, ушел и голос. Вдруг Устин
Маркович признался, что никогда в жизни не хотелось ему так потанцевать, как сегодня! К
сожалению, не нашлось никакой музыки, да и мать шепнула, что приближается время гудка
на вторую смену...
Шел Маркович на завод, излишке старательно присматриваясь, куда ступить. Шел и,
если встречал кого по дороге, на заводском дворе и на самом заводе, каждого останавливал и
сообщал:
- Ко мне сегодня, слышь, зять приехал. Из армии!
На следующий день, как только спала роса, гости и вся молодежь семьи, кроме Саши,
отправились в лес на прогулку. Саша собрался с отцом на рыбу. Было воскресенье, почти
весь поселок высыпал на солнышко: кто в лес, кто на речку, а кто и за реку. Андреи шел
потихоньку: нога хотя и поправлялась после операции, но все еще давала себя знать,
особенно после вчерашнего перехода с полустанка.
По дороге попадалось много ягод, руки сами тянулись к ним, но Андрею тяжело было
нагибаться. Концом палки отстранив листочки земляники, он с минуту любовался
пригнутым книзу стебельком со спелыми, чуть не прозрачными ягодами и шел дальше. Зато
девчата, как дети, бегали наперегонки, прятались в кустах, пели, смеялись, а тем временем
собирали то черные, то красные ягоды, и каждая спешила угостить Андрея.
- Обкормите меня, - шутил Сокольный, ссыпая дары в бумажный кулек. Пока
отыскали подходящее место для отдыха, у него собралось немало ягод. Расположились на
мураве под толстой разлапистой сосною, где были и солнце, и тенек. Кто хотел, мог загорать,
а кто, по желанию, лежать в теньке. На небе ни облачка, но девушки прикинули, что и в
случае дождя под такой сосной не промокнешь.
Андрей расстелил газету и высыпал на нее все свои ягоды.
Земляника, рдея, искрилась на солнце, черника, пока не высохла, блестела, как
лакированная.
- Теперь угощайтесь, - сказал он. - Выйдет запас, опять пополним.
- Давайте установим очередь, - предложила Валя.
- Есть ягоды или собирать?
- Собирать! - засмеялась девушка, слегка смутившись. - Есть будем вместе, а собирать
по очереди.
- Я первая собирать! - вызвалась Вера.
- Нет, - возразила Валя, - давайте так: сначала я, потом Галя, потом ты, а потом... - и
она опять смутилась и покраснела.
- Значит, я уже самый последний? - шутя запротестовал Андрей. - Тогда для меня и
ягод поблизости не останется.
- Я вместо вас наберу, - пообещала Валя. - Я далеко могу сбегать.
- Поживем тут с недельку, - весело сказал Сокольный, - и я совсем поправлюсь. Мы
еще побегаем!
Подошли две чужие девочки: одна лет тринадцати, вторая почти вдвое младше.
Старшая, как показалось Андрею, на кого-то похожа, а на кого - не вспомнить.
- Сестры Ани Бубенко, - шепнула Вера, и все стало ясно. - Подросли вы. - Вера
ласково посмотрела на девочек. - Прямо не узнать. Садитесь с нами.
- А мы по очереди будем ягоды собирать! - сообщила Валя. - Включить вас в очередь?
Старшая нерешительно улыбнулась, а младшая никак не реагировала на предложение
Вали. Она сидела, слегка насупившись, и исподлобья рассматривала незнакомого военного.
- Аня приедет? - спросила Вера у старшей.
- Писала, что приедет, - ответила девочка. - Ждем телеграммы.
- А у нее уже два мальчика есть, - вдруг выпалила младшая, - один - Толя, другой -
Владик.
- Ну, хорошо, - старшей девочке, видно, стало неудобно за болтливость сестры, и она
протянула руку к ее плечу, словно предупреждая, чтобы та еще чего не сболтнула. Но
девочка, наверное, не собиралась больше говорить. После замечания сестры она надулась,
как пузырь, пухлые щеки стали еще толще, а губы сложились в плаксивую гримаску.
- Идем собирать ягоды! - вскочила Валя и взяла младшую девочку за руку. Та лениво
поднялась, и они побежали: Валя - быстро, весело, а малышка тяжело и неохотно.
Незаметно шло время. Все по очереди отправлялись по ягоды, а с ними приносили то
букетик лесных цветов, то молоденький боровичок, то ярко-зеленую дерезу. Место под
сосною вскоре приобрело обжитый вид. Андрей даже подумал, не осесть ли тут на
продолжительное время, не построить ли шалашик на случай непогоды.
Когда-то, еще в студенческие годы, он вот так же проводил свои летние каникулы:
смастерил шалаш в загородном лесу и почти каждый день ездил туда, - купался, загорал, а в
пасмурные дни читал. Случалось, и ночевал в шалаше. Отдохнул не хуже, чем на курорте...
Откуда-то издалека донесся мальчишеский голос. Все прислушались.
- Это Сашка! - уверенно сказала Валя, обрадовавшись, что первая узнала брата. - Меня
зовет.
Как птичка, вспорхнула она и помчалась на голос, а немного спустя вернулась вместе с
Сашей. Оба задыхались от быстрого бега. Саша от волнения часто моргал глазами. Вера
сразу заметила это.
- Что ты, Сашка? Что случилось?
Мальчик заморгал еще чаще, казалось, вот-вот заплачет.
- Садись и рассказывай, - дружески похлопал его по плечу Андрей.
Саша послушно сел рядом с ним, доверчиво поднял на Сокольного растерянный, но
полный надежды взгляд, и выпалил:
- Тетка Марья сказала, что - война!
Валя, как подкошенная, упала на колени и на руки, встревоженно уставилась на Сашу:
- Что-о?..
- Мы с таткам пришли с рыбалки, - продолжал мальчик, часто глотая слюну и все еще
обращаясь только к Андрею, - вошли в хату, а на улицу выбежала тетка Марья Бубенко и
давай голосить. Мы тоже бегом на улицу, подумали, может, - пожар, а тетка Марья и
сказала, что война. Тогда тата велел мне бежать за вами...
Андрею вдруг стало больно смотреть на свежие ароматные ягоды, горкой насыпанные
на газете, на лесные цветы, на венки из дерезы, лежащие рядом, на только что
приготовленную Верой еду: все это сразу утратило свою прелесть. Зашумела сосна над
головой, и шум ее показался не ласковым, как минуту назад, а зловеще-суровым.
Андрей заставил себя спокойно взглянуть на Веру и ее сестер... У каждой из них
по-своему выражались не то удивление, не то испуг: у Вали глаза стали круглыми, странно
блестящими, Галя сразу посерела, сжалась, девочки Бубенко притихли, прильнули друг к
дружке. Только Вера молча и торопливо собирала все в узелок.
- Подожди! - решительно сказал ей Сокольный. И, обращаясь к Саше, добавил: - Все,
что сказала тетка Марья, - неправда. Этого, Саша, не может быть, понимаешь? Вранье!
Давайте лучше перекусим, а тогда видно будет.
И только сказал так, как все окружающее опять приобрело в его глазах будто бы
прежний вид.
Вера послушно разложила еду, подвинула поближе газету с ягодами.
- Бери! - сказал Андрей Саше. - Вчера ты меня угощал, а сегодня - я, только чужими.
- Почему чужими? - еще не совсем уверенно улыбнулся мальчик.
- Потому что, видишь ли, не я собирал их, а Валя, Галя и... Как тебя зовут, девочка?
- Лала, - ответила младшая Бубенко и недовольно опустила глазенки, слегка
заплывшие от полноты щек.
- Лара? - переспросил Андрей.
Девочка кивнула.
- Ну так вот, Лара тоже бегала за ягодами, а я, брат, с места не сдвинулся. Это ничего,
ты ешь землянику, ешь! Лара, дадим Саше немного ягод?
Девочка снова кивнула.
Все старались шутить, смеяться, пробовали "налечь" на бутерброды, но смех звучал
натянуто, а еда оставалась почти нетронутой.
Только Саша и Лара пригоршнями отправляли ягоды в рот.
Вскоре Вера опять начала связывать все в узелок, и Андрей не мешал ей на этот раз. Он
медленно застегнул воротник гимнастерки, вытащил из кустов свою палку и резко поднялся
на ноги. Будто по сигналу, стали собираться и остальные. Вера вдруг поймала себя на том,
что уж очень крепко связывает она свой сверточек, будто идти ей с ним куда-то
далеко-далеко, не день и не два. Саша по-хозяйски ссыпал оставшиеся ягоды в газету и взял
с собой. Лара недобрым глазом посмотрела на него, но ничего не сказала.
Как только подошли к поселку, девушки с Верой заспешили домой, а Андрей и Саша
остановились возле столба с репродуктором наверху. Репродуктор установлен тут недавно, и
хотя у каждого есть дома радио, люди ее прочь послушать какую-нибудь передачу походя,
по дороге на работу или с работы. А сейчас здесь собрались мужчины, женщины и даже
дети. Все слушали молча, с суровым вниманием, словно боялись пропустить хоть одно слово
диктора. Замер, весь превратился в слух и Андрей.
Передавали выступление Молотова.
Казалось, прямо над рупором стояло ясное июньское солнце. На него все чаще и чаще
набегали небольшие облачка. Рваные тени от них ползали по земле, но солнце не
становилось от этого менее ярким и теплым. Саша, задрав голову, смотрел на репродуктор, и
солнышко светило ему прямо в глаза. Мальчик жмурился, но глаз не опускал. Чтобы понять,
о чем говорят, он старался не шевелиться, боялся даже моргнуть. Когда же трансляция
кончилась, Саша посмотрел на Андрея и вдруг заморгал часто-часто.
Домой шли молча. Недалеко от дома Андрей сказал:
- Тетка Марья, выходит, правду говорила. Но ты, Саша, не бойся: к нам война не
дойдет.
- Я не боюсь, - решительно заверил мальчик. - А что там теперь, на войне? А?
- Там, брат, фашистские танки, - объяснял Андрей, - лезут на нашу границу, а наша
артиллерия бьет по ним. Далеко они не пройдут, не бойся!
В хату идти не хотелось: что скажешь, что посоветуешь, чем поможешь? У Андрея
туманилось в голове. Он знал одно: нужно немедленно, не откладывая, ехать в военкомат! А
сам всего душой верил собственным словам, сказанным только что Сашке.
С тяжелым, тревожным чувством открыл Сокольный дверь в сени, прислушался.
Ожидал услышать плач, быть может, нарекания, жалобы. Но в избе было тихо, только кот
увивался возле кого-то, мяуканьем выманивая подачку. Не заметил Андрей особенных
перемен и войдя: все занимались своими делами, разговаривали спокойно. Устин Маркович,
сидя на лавке, кухонным ножом не спеша чистил рыбу, недавно принесенную с речки. Возле
него и увивался кот.
- Что, хорош был клев? - спросил Андрей.
- Чтобы сказать очень, так нет, - охотно ответил Маркович, - однако ежели с полдня
посидеть, так... Не всякий, правда, высидит. Вот этот рыболов, - показал он на Сашку, -
только мешал: все жалел, что не пошел с вами в лес. И меня сбил. Я, наверное, еще посидел
бы.
- На одну сковородку хватит, - заметила мать.
- И в две не вместишь, - подмигнул старик зятю.
Андрей понял: родные, как и сам он, не хотят говорить о вторжении фашистов, не
хотят верить в то, что уже свершилось. Эта война для стариков - не первая: пережили
империалистическую, пережили и гражданскую. Не сгладило все это ощущения недоброго,
но приучило к стойкости, к умению более или менее спокойно смотреть на любой поворот
судьбы.
- Мне в военкомат нужно сходить, - сказал Андрей, присаживаясь рядом с тестем. -
Думал взяться на учет завтра или послезавтра, а раз такое дело...
- Завтра утром можно, - перебил старик. - Наши поедут, и вы с ними.
- Думаете, поедут?
- А как же! Которые сами, кого призовут...
- А я считаю, большой мобилизации не будет, - сказал Андрей. - Достаточно и тех сил,
какие сейчас есть.
- Кто ж его знает, - уклонился старик от прямого ответа. - Лишний запас штыков делу
не повредит.
Вера нерешительно подошла к мужчинам:
- Может быть, мне съездить в Красное Озеро? - вполголоса спросила она. - Забрать
оттуда все?..
- Зачем ехать? - удивился Андрей. - Кончатся каникулы, тогда и поедем.
На следующий день, рано утром, приехал брат Андрея, Костя. Он выехал из дому еще
позавчера, о вторжении фашистских полчищ узнал сразу на первой станции, но решил все же
проведать Андрея. Братья крепко дружили с детства. Последние два года не встречались, но
часто писали друг другу. В первый год службы Андрея Костя доучивался в Минском
университете, а во второй - уже учительствовал в средней школе. В письмах к брату он
всегда затрагивал какую-нибудь важную для себя жизненную проблему и просил Андрея
высказать свое мнение о ней. Андрей отвечал, как мог, как позволяли обстоятельства
службы, но и у него письма часто получались длинными, похожими на рефераты. Такая
переписка увеличивала глубокое взаимное уважение, укрепляла дружбу.
Не удивительно, что обоим очень хотелось повидаться. К тому же Андрей приехал
после тяжелой операции; как он выглядел, как себя чувствовал - это было очень важно и для
брата, и для старушки-матери, - она всегда волновалась и переживала за Андрея.
Костя пришел с полустанка усталый и заметно взволнованный. Целую ночь он не спал,
давно ничего не ел, - кусок застревал в горле. С полустанка тоже не сразу нашел дорогу в
поселок, где никогда не бывал. Чтобы поднять настроение брата и придать встрече больше
тепла, Андрей сходил в магазин. Водку уже не продавали, и пришлось взять разливного
вина, на которое еще не было запрета. Вино - горьковато-кислое, будто с полынью, но,
вероятно, последнее, и его особенно охотно пили сейчас стеклодувы.
Взял этой кислятины и Андрей.
Сели за стол. Устин Маркович сразу опрокинул полстакана и, поморщившись, покачал
головой:
- Помои! Пускай его черти пьют!
Он торопливо вылез из-за стола, попросил гостей подождать и исчез за дверью.
Вернувшись, поставил поллитровку на стол:
- Война войною, - ска
...Закладка в соц.сетях
