Жанр: Драма
серия Навсегда 4. Вова
...жили. Представляете, как мне нужен сейчас, перед тем, что
ждет меня завтра, ваш окрыляющий душу и тело сеанс?
- Да, сама предложила, а теперь вот вижу, что зря. Я вас просто боюсь.
- Что, что, что?
- А то! Вы что мне вчера говорили? Что вы завтра обязательно должны победить.
- Я это повторяю вам и сейчас.
- Вот и собирайтесь с мыслями, с силами. Вам сосредоточиться надо, сжаться в кулак.
А валить в одну кучу женщин, дела... Согласитесь, это... Несерьезно, не по взрослому это...
Не по-мужски.
- Нет, не согласен! - оборвал он ее. - И можно, и нужно! И это вовсе не значит валить
все в общую кучу! Надо просто уметь... Человек должен четко себя разделять!
- Знаю я это ваше мужское, простите, мужицкое - разделять! Хотите, сама, без вас это
ваше мужицкое скотство тут же определю, назову?
- А ну-ка, ну-ка, давайте, попробуйте!
- Голову, сердце, весь пламень души - все, все, что у вас кверху от пояса, вы без остатка
готовы отдать и отдаете, не сомневаясь, все отдаете призванию, долгу, а теперь, в наши
бурные перестроечные дни, конечно же, ей прежде всего, перестройке. А вот все, что
ниже пояса - это уже лично ваше, этого вы никому - ни-ни-ни - только тем
многочисленным женщинам, которые по вашему вкусу, которые вам по нутру. Что,
угадала? Разве не так?
- Ну, знаете... Так сформулировать...
- Точно ведь, а? Ну, признавайтесь. Не в бровь, как говорится, а в глаз!
- М-мм... - растерялся Изюмов. - Пожалуй...
- Ведьма, - хохотнула она торжествующе в трубку, - ведьма и есть!
- Может, предречете что-то еще?
- А ведь вы боитесь, что я сейчас к вам приду?..
- Что-о? - возмутился Изюмов. - С чего вы взяли?
- Вы же знаете порядки в гостиницах? Знаете! Вот и представьте себе: я, чужая
посторонняя женщина, ночью у вас. Да при необходимости, только кто пожелай... Да
такой, скажу я вам, закатят скандал! Дойдет до Кремля! И на всем восстановлении вашем
ставьте крест. - И, примолкнув на миг, колдунья с веселой усмешкой съехидничала: - А уж
что за ночь нас двоих ожидает... Под дамокловым мечом и страха, и ваших еще
незавершенных забот... Думаю, не стоит и говорить. Так что давайте лучше сделаем так. -
Изюмов замер, ожидая, что предложит она. - Побеждайте на комиссии завтра, получайте
свой партийный билет и возвращайтесь к себе на чудесное Черное море, под яркое
солнце, на юг со щитом. И сразу приглашайте меня. Я прилечу. Особенно, - хихикнула
она, - если возьмете мне туда и обратно билеты.
- И на свой кошт вас возьму, - поддакнул в жилу ей ВОВа, - и презентик будет еще от
меня...
- И какой же?
- А что бы вам подошло?
- Как в любой русской сказке, у меня только три скромных сокровенных желания: это
небольшой особняк, последней марки машина, желательно "Ягуар", и беличья шуба. Все
остальное я приобрету как-нибудь и без вас.
Похохатывая, на том и сошлись. Она номер телефона, адрес дала. И только тут вдруг
призналась:
- А вы знаете, почему я вам не звонила?
- Откуда мне знать? Я же не ведьма, как вы.
- Не могла, не хотела, пока не прочту все ваши повести и рассказы. Читала, не
отрываясь, весь день и всю ночь.
- И как? - вырвалось у Ивана Григорьевича.
- Как... Если весь день и ночь, значит, неплохо. Захватывает. Я ведь не ошибаюсь, вы
там, по-моему, все о себе?
- В конечном итоге почти все писатели, в основном, пишут с себя, о себе...
- У вас это выходит как-то, ну, интимно, честно, открыто. Встретимся - поговорим, -
Примолкла на миг.
- Итак, до встречи на морском берегу. И удачи вам. Завтра у вас ответственный день.
Этот день надвигался. И даже случайную красоточку из Центрального дома
литераторов, оказывается, занимало, что с новым днем ждет его - ВОВу, ветеран, Ивана
Изюмова, и вообще, что ждет в ближайшем будущем всех коммунистов, всю
Коммунистическую партию. Ивана же это не просто интересовало ... с завтрашнего дня, с
возвращением в партию станет его личной судьбой. Не сумеет он вместе с другими,
такими же, как и он, круто и быстро многое в партии изменить, останется партия той же,
что и была, с теми же, что и прежде, руководителями - обманутый ими, а теперь,
напротив, одурманенный оголтелым антикоммунизмом народ возьмет, да и на самом
деле, как предрекает молодая колдунья, повздернет на столбах всех партаппаратчиковперерожденцев,
а заодно иных и честных коммунистов, в том числе и Ивана Изюмова. И
этого одного, казалось, уже было достаточно, чтобы внять призывам Марыськи, жены -
отказаться от восстановления в партии. Тем более, что громогласно провозглашенные
реорганизация партии и очищение ее рядов покуда и не просматриваются, разговоры
одни. И значит, хочешь - не хочешь, а получивши завтра партийный билет, невольно снова
вляпаешься в ту же компанию. Нынче ленивый лишь почем зря ее не честит. И все больше
таких, которые полагают, что вообще с коммунистами, с коммунизмом напрочь
покончено, цели их попраны и дело провалено.
Так и не сомкнул в эту ночь своих глаз ветеран. А в девять - минута в минуту - был уже
в приемной Центральной Контрольной партийной комиссии. В длинной и строгой
комнате, с богатой ковровой дорожкой и с мягкими стульями вдоль голых стен, собралось
уже около десятка апелляторов - сидящих, стоящих, нервно снующих туда да сюда по
ковру. Что до Ивана Григорьевича, то тревоги, нервозности он не испытывал, напротив,
спокойствие и уверенность, даже горделивую и упрямую дерзость в душе ощущал. Какого
черта, не он - они виноваты во всем. И не они ему, а он им делает честь, возвращаясь в
изрядно подгнившие и поредевшие за последнее время ряды коммунистов. Так что они
теперь перед ним пусть оправдываются. Не он, а они!
- Изюмов! - наконец объявила из-за стола яркая молодая брюнеточка.
Иван Григорьевич вздрогнул (значит, ожидая, все-таки был напряжен), оборотился
весь к ней.
- Вы Изюмов? - догадалась по его движению она. - Пожалуйста, вас, - и снова
отвалившись точеным легоньким тельцем на спинку мягкого стула, величаво-небрежно
указала крашеным ноготочком на черный дверной дерматин.
В пятьдесят седьмом, когда исключали из партии, за такой же, но богаче, из мореного
дуба и массивнее, дверью, Ивану открылся просторный, с гобеленами, совершенно
пустующий зал. И лишь за бесконечно длинным столом, смещенным чуть к окнам,
торжественно восседало, как ему показалось тогда, человек до полста. Вросши в кресло,
как в трон, венчал дальний цоколь стола один из виднейших столпов коммунистической
партии. И хотя портреты его висели повсюду, Иван не сразу признал тогда главу КПК. Под
стеклом, в обрамлении рам выглядел тот моложавым, с открытым энергичным лицом,
исполненным творческих сил и стремлений. А тут... Наплывшие один на другой
подбородки, подобно ошейникам, подминали высокий тугой воротник, неправдоподобно
чернели от краски жиденький чуб и усы, а придавленные веками узкие глазки смотрели
не в мир, не на сидевших рядом коллег, а в себя - тяжело и угрюмо.
С ходу схватив это все, тогда еще совсем молодой, всем открытый Иван как-то сразу
вдруг ощутил, что напрасно он здесь, что не станет этот, заплывший барским жирком,
бесстыдно нашвабренный, упорно видящий только себя, да и все, что двумя рядами по обе
руки от него надежно подпирают его, нет, не станут они нисходить до какого-то там,
совсем не известного никому Ивана. Не способны они что-либо по чести, по совести,
справедливо решать. Им, как и прежде... Да хоть дюжина двадцатых съездов пройдет... Им
от Вани, от всех остальных миллионов Иванов нужна только вечная слепая покорность.
Шверник уперся взглядом в себя, то и дело посасывая, давно уже не свои, а вставные
зубы и, не стесняясь молчал. Заседание вела сидевшая рядом с ним немолодая уже, с
восточным лицом, сухая, словно мумия, женщина. И прежде чем, как и положено, дать
слово ведущему дело инструктору, она, чуть коверкая неродной ей язык, негромко, но
твердо поставила перед Иваном Григорьевичем один-единственный, но точный вопрос:
- Вы жалеете... Каетесь вы, что писали письмо на цека? Вы забираете назад это
письмо?
- Вы спрашиваете, - уточнил, робея, чуть заикаясь, Иван, - отказываюсь ли я от
написанного мною письма, раскаиваюсь ли я в этом?
- Да, - подтвердила женщина.
Ответить на это тогда Ваня мог лишь одно:
- Нет, не отказываюсь. Мне не в чем раскаиваться. Я убежден в своей правоте.
Ему было велено выйти. Когда через минуту пригласили опять, тоже ответили: Нет!
КПК не находит никаких оснований для восстановления бывшего коммуниста Изюмова в
партии.
Теперь же, тридцать три года спустя, за дубовой полированной дверью, Ивану
Григорьевичу открылся кабинет раза в три меньше: стол чуть длиннее обычного, за ним,
напротив друг друга, с десяток, не более, самых разных людей - поживших уже, средних
лет, сравнительно молодых. Среди них три достаточно привлекательных женщины.
Председатель, конечно, сидел, как и прежде, у цоколя, однако не в кресле, а тоже, как и
другие, на стуле. И совершенно такой же, каким его знали по телеку, по кино, по
портретам. Фамилия вот только не русская, странная - Пуго. "Пугало", как слишком уж
вольно, однако беззлобно, с добродушным хохляцким смешком прозвала нынешнего
председателя КПК Иванова жена-западенка. Впрочем, провожая мужа к этому Пуго в
Москву, должно для баланса, справедливости ради, с шуточкой бросила:
- Мужик он, похоже, что надо. И внешне - рост, выражение глаз... А нос... Тебе бы
такой! - подкузьмила она. - И вообще... Заметил... Как две капли на одного артиста похож.
Этого, как его... Да из Прибалтики...
Вступив в кабинет, Изюмов, конечно, про все - и про нос, и про артиста, и про данное
Марыськой председателю прозвище - моментально забыл. Тем более, что только занял
свое место напротив него, за столом, как сидевший тут же Градченко встал и начал о нем,
своем подопечном, десятиминутный доклад. Однако не прошло и минуты, как Изюмов,
тоже вставший со стула, ревниво ловивший каждое слово Геннадия Евгеньевича, вдруг
услыхал:
- А надо ли? Может быть, хватит? - слегка нараспев, с приятной нерусской
картавинкой прервал инструктора Борис Карлович Пуго. - Я лично знакомился с делом.
Есть ли здесь хотя бы один, кто не знаком? Нет? - спросил он так, что все согласно
закивали головами. - Тогда пожалеем гостя, тех, кто в приемной нас ждет, а заодно и себя,
и перейдем сразу к вопросам, - резким движением крепкого рта, острым прищуром живых
серых глаз обратился Борис Карлович к членам комиссии. - Нет возражений? - Все и на
этот раз охотно с ним согласились. - Пожалуйста, вопросы Ивану Григорьевичу, по
существу.
- Вы где воевали? - спросил Ивана Григорьевича сидевший по правую руку от
председателя, еще постарше Изюмова, в глубоких морщинах и не просто седой, а
совершенно белый. - Где вы первый немецкий танк подбили? Когда ранило вас?
- Под Моздоком, - ответил, сразу малость пригорбившись и приглушив слишком
уверенный голос, Изюмов. - Есть такой городок - Малгобек.
- Так мы с вами вместе, на одном участке сражались! - воскликнул белый, как мел. -
Все лето дрались за небольшой городок, - обратился он к председателю. - Немец захватит
- мы отобьем. И по новой опять, - беспокойно запрыгал на стуле. - А в партию, -
повернулся он снова к Изюмову, - там же вступили, в сорок втором?
- Нет, в Будапеште, когда штурмом брали его.
- Так вот вас куда занесло! А я северней шел. Второй Белорусский - Польша, Пруссия,
Померань...
- Два солдата сошлись, - скривив в ухмылке большой прямой рот, переглянулся Пуго с
Комиссией. - Да им и суток не хватит!
Заулыбавшись, захмыкали и все остальные.
- Так как, товарищи? Продолжим или будем заканчивать? - поочередно пронзая всех
упрямым испытующим взглядом, спросил председатель.
- Довольно... Все ясно и так, - поддержали все наперебой. - С делом знакомы.
- Нет возражений?
Их не было.
И решение приняли. И не так, как тогда: не удаляли просителя, при нем приняли. И тут
же, поднявшись, Пуго его зачитал: в партии восстановить, сохранить весь потерянный
стаж, а за нарушение в свое время устава, за нанесенный моральный ущерб партия
приносит вам, уважаемый Иван Григорьевич, свои извинения.
"Ага! Вот как! - поднялось ликованием в душе у Изюмова. - За мной, за мной значит
правда была! Была - и осталась! За мной!"
И как же ему - ВОВе, ветерану, солдату, отлученному на полжизни от партийных,
общественных, государственных дел, оболганному и гонимому, загнанному наподобие
зверя в горы и лес, отказаться теперь от сладких минут торжества, от своей полной
конечной победы? Как? Нет, никак нельзя. Так что сперва торжество, сначала - победа,
остальное потом, пусть и самое главное, важное. Все, все потом. А что именно, как
действовать дальше, получивши снова партийный билет, этого Иван Григорьевич покуда
не знал. Но все больше и больше казалось, что надежнее, лучше всего прежнюю партию
распустить и создать на расчищенном месте другую, новую, во главе с совершенно
новыми чистыми людьми. Теми, что не запятнали себя ни прежними перехлестами, ни
нынешним попустительством, предательством даже. И только тогда никто и ни за что не
сможет предъявить новой партии за просчеты предшествующей ни малейших претензий.
И останется только одно: ждать и работать - терпеливо, упорно, привлекая к себе все
новых и новых сторонников. И настанет момент, непременно придет - и немало из тех,
кому коммунисты теперь желанны лишь висящими на столбах, оборотят свой гнев против
отступников. Мстительные, оголтелые, жадные до наживы, перевертыши эти из всех
щелей ныне прут, лезут и лезут, норовя прибрать к своим рукам все, что было достоянием
всего народа, всюду свою корыстную власть утвердить. Утвердят - тогда и зажмут в кулак
всех работяг - золотом, ложью, тюрьмой и свинцом. Вот тут-то снова и вспомнят о
коммунистах. О тех, что гнили по царским, а то и по сталинским каторгам, на поле брани
первыми бросались в штыки, на мерзлую землю - с кайлом и лопатой, словом, насмерть
стояли за Государство, за Родину, за народное счастье. И именно для него, для народа, и
вместе с ним и воплощали в явь, как могли, величайшую мечту человечества о всеобщем
братстве, равенстве и справедливости. Хотели поднять всех людей над грязью мелких
страстишек, над повседневным уродливым бытом, над грешной постылой землей, чуть ли
не в небеса, не к божеству каждого вознести. И во многом к тому уж приблизились. И
вина, и беда их, общая наша беда заключается в том, что не всем эта вера пришлась по
нутру, по плечу, что этим - слабакам, иудам, явным врагам многие из нас поверили
больше, чем коммунистам, и в итоге, пусть на время, а утратили великую эту мечту. Но
есть, есть коммунисты еще - настоящие КОММУНИСТЫ, да просто честные, гордые,
смелые люди. И мы вернем еще все. Все достойное, лучшее, вечное... Все, все вернем. И
умножим в тысячи раз!
Так Иван Григорьевич чувствовал, думал, стоя перед комиссией, упоенно, почти
откровенно торжествовал.
- А как быть с партийными взносами за весь восстановленный стаж? - услышал он
женский озабоченный голос. - Ведь тридцать три года прошло, как его исключили из
партии. Тридцать три!
- Возраст Христа, в пору распятия, - отметил Борис Карлович Пуго, бросив с
лукавинкой взгляд на Изюмова. - Представляю, чего вы натерпелись за эту треть века, -
застыл на миг, что-то соображая. Видать, ничего не придумав, спросил: - Как же нам
быть?
- Положение требует, - подсказала секретарь, - чтобы взносы были уплачены
восстановленным в партии за весь исключенческий срок.
- Да у товарища и денег таких, может, нет! - воскликнул сочувственно председатель. -
Вы-то сами на это как смотрите?
- Г-мм, - не сразу нашелся Изюмов. - Если иначе нельзя... Что делать? Придется
платить. Хотя... Не я же сам себя исключал. Вы исключили. Ну, ваши предшественники, -
поправился он. - Они, наверное, и должны уплатить.
- Резонно, - не сводя упорного взгляда со стоявшего напротив него апеллятора,
согласился с ним Борис Карлович Пуго.
- Но я не помню, чтобы когда-нибудь делали так, - забеспокоилась женщина. - У нас
просто нет такой расходной статьи.
Начали переглядываться, судить-рядить и все остальные.
Выход предложил сам заявитель:
- Принципиально... По-моему... Следует так, - опустил Изюмов руку на стол. - Взносы
за тридцать три года, раз положено, я внесу. Но из денег, что я за это время по вашей вине
потерял. - Все мигом примолкли, застыли, и прежде всего председатель. - Ведь исключив
из партии, меня сразу же выгнали и из редакции, не давали работать по специальности. Я
месяцами, годами нигде работы не мог получить. И не только журналистской, по
профессии.
- Минуту, - сразу смекнув, куда это может завести, оборвал Изюмова Пуго. - Партия
приняла решение, взяла весь грех за ваше исключение на себя. Взяла! Она даже приносит
вам свои извинения. Вот она и уплатит. Долг есть долг. И каждый свои долги обязан
сполна отдавать. - И, не лукавя, напрямую спросил: - Вас такое решение удовлетворяет?
Все... Особенно это, последнее. Да или нет?
- Да, - не став примеряться, взвешивать выгоды, ответил сразу Изюмов. - Логично,
нормально... Благодарю.
И тут, отодвинув в сторону стул, Пуго вдруг двинулся вдоль правого ряда сидевших к
Ивану Григорьевичу. Тот едва успел навстречу шагнуть.
- Поздравляю, - сжал руку Изюмову Борис Карлович Пуго. - Партия от вас еще многого
ждет. Позавидовать можно. При всем своем возрасте, при жизни, какую пришлось вам
прожить, вы вон еще... Надеюсь, - улыбнулся сквозь деловитую хмурость стоявшему перед
ним ветерану, - когда-нибудь в одной из своих повестей или романов вы поделитесь с
нами секретом, как это вам удалось остаться таким молодым, таким боевым!
Из рецензий мастеров военной прозы и критиков на повесть А. Г. Круглова "Отец"
"Значимость повести Александра Круглова, как мне думается, и в том, что она впитала
в себя опыт бывшего воина, и в том, что она написана даровитым человеком, увидевшим
войну своими глазами".
С. Баруздин
"... Повесть "Отец" написана рукой уверенного в себе и литературно одаренного
человека. Проблема воинского таланта ... очень правильно связана с проблемой
сохранения на войне человеческой жизни..."
К. Симонов
"В ней (в повести "Отец") есть кусочек войны, той всамделишной правды, которая
может быть добыта лишь ценой авторского опыта, а это всегда ценно в литературе".
В. Быков
"Герой повести, лейтенант Матушкин... ощущает свою человечность как силу,
призванную побороть разрушающую, темную мощь войны... За бытовизмом скрываются
общие проблемы: человек и война, разумная воля и случай, цель и средства ее
достижения".
Г. Филиппов
Закладка в соц.сетях
