Жанр: Драма
серия Навсегда 4. Вова
... перед строем: все, хватит, - дальше некуда
отступать! Почти половина республик, всего населения страны уже под пятою врага,
множество заводов и фабрик, пастбищ и хлебных полей, нефть, уголь, руда... Приказываю:
не взирая на лица, на ранги, любого, кто отступит хотя бы на шаг, тут же, на месте
стрелять! Ни шагу назад!
И только зачитали приказ, сразу же вывели и поставили перед развернутым полком
заросшего черной щетиной солдатика, едва стоявшего на ногах, босого, без пояса, мешком
штаны на дрожавших ногах. Он и сам-то был, как порожний мешок: обвис весь, руки
болтались плетьми, пустыми глазами уставился тупо в пространство. Местным, из
ближайшего горного аула оказался приговоренный к расстрелу. Второй раз уже пытался
бежать. По дороге в горы, домой и прихватили его. И каждому солдату наглядный урок -
перед полком и прикончили.
На второй день вывели перед строем еще одного, мальчишку, такого же, как и сам
Ваня, в ржавых веснушках, белобрысенького и, как палка, худого. И за то его только, что
подобрал и спрятал в красноармейской книжке вражеский ядовитый листок.
С первого же дня (только погнали колонну на передовую) нет-нет, да и налетали то
"мессеры", то "юнкерсы", а то и странная - две палки и крыло поперек -
разведывательная фашистская "рама". Эта повыше обычно, под самыми тучами шла, а
первые - пронесутся на бреющем вдоль всего растянувшегося по полю полка, а он
врассыпную, проревут, страх нагоняя, моторами, прострочат пулеметами, да под завязку
еще бомбы с листовками понакидают на головы - и айда поскорей наутек. Наши тоже
ведь, пусть из винтовок только, а огрызались.
Как удержаться, не подобрать вражеский цветастый "папир"? Вот солдатик, видать, и
сунул бумажку в карман. А кто-то, больно уж преданный, должно, и донес. И запустил
бездушный свой механизм особист. И расстреляли мальчишку - полку остальному в
пример.
Подбирал из любопытства листовки, случалось, и Ваня. И слушая, что читал Бугаенко о
роковых просчетах Главнокомандующего, сразу вспоминал небольшую газетенку
добровольческой освободительной армии генерала-предателя Власова - "Боевой путь", а
под названием жирным шрифтом расшифровка СССР: "Смерть Сталина спасет Россию!"
Или как наш ярко раскрашенный, с тараканьими усами вождь, оседлав табуретку, уныло
тянет под балалайку: "Последний нонешний денечек", а бравый Гитлер, развалившись в
кресле и растягивая, насколько возможно, гармонь, во всю глотку орет: "Широка страна
моя родная".
Солдаты остерегались эту пакость даже для подтирания задницы, под табачок
нарезать. Обходились для этого своей армейской газетой. В одном из ее номеров, в
набранном крупным заголовочным шрифтом слове "Главнокомандующий" вторая буква -
"л" - была пропущена, и получилось - "Гавнокомандующий". Номер этот тут же
всполошенно у солдат отобрали, сожгли у всех на глазах и объявили, что за враждебную
вылазку редактор и редакционный секретарь расстреляны, а остальные газетчики
отправлены в штрафной батальон.
И Ваня так был всем этим диким, жестоким подавлен, что, оказавшись наутро носом к
носу с лютым врагом, не ненавистью к нему пламенел, а униженно маялся страхом,
совершенно неподготовленным себя перед ним ощущал. Из карабина даже ни разу не
выстрелил (не дали, не хватало патронов), а уж из пушки (при одном-то единственном
ящике снарядов) и вовсе. И потому, весь трясясь лихорадочно и ошалев от отчаяния,
только выкатил с расчетом своим "хлопушку" на огневую позицию, только выпустил Ваня
два драгоценных снаряда, норовя в фашистский пулемет угодить (а они за молоком кудато
ушли), как тут же немецкой миной их и накрыло. Половины расчета как не было. Ваню
контузило. И пришел он в себя, перестал, как паралитик, головой и руками трясти только
через несколько дней. И опять за прицел, но уже не нашей, отечественной, а немецкой,
трофейной пушки, потому как своей родненькой, русской поблизости нигде не нашлось.
"Так вот почему нам досталось тогда. Всем досталось...
Народу всему, всей стране. А могло и не быть, - открывал для себя Ваня, слушая, как
первый горкомовский секретарь читал секретный документ о двадцатом съезде партии. И
внимая ему, пытался постигнуть логику Сталина. - Ну ладно, в войну... Можно понять - по
дурости миллионы людей загубил. А в мирные дни? Что же, выходит, ни за что ни про
что, злонамеренно со свету сживал? И кого? Прошедших гражданскую войну,
проверенных, опытных военачальников. И неужто не мучила совесть, страх за
обезглавленную армию не испытывал?"
Бугаенко уже читал о всесильном в ту пору министре внутренних дел. Его портрет с
ядовитой ухмылкой на тонких, как пиявки, губах, с пенсне на стылых змеиных глазах
никому из редакционных работников еще не забылся: совсем недавно в этом же зале
вместе с другими висел на стене. И Ваня почувствовал, что правый глаз и щека у него
легонько, чуть ощутимо задергались. Настолько легонько, что не поверил сперва. Но нет,
не ошибся: щека и правое веко все-таки дергались. Впервые это в детстве поразило его,
когда едва в бухте не утонул: захотел, дурачок, ее переплыть. Постепенно прошло. При
опасностях и потрясениях возобновлялось. Затер, затер ладонью глаз и щеку. А с трибуны
неслось... Министр, оказывается, ко всему прочему, был еще и очень охочим до баб и
буквально организовал за ними охоту. Выбирал самых юных, прекрасных и все менял и
менял приглянувшихся ему девочек, девушек, женщин. И вел им, всем этим наложницам,
жертвам, строгий учет: регистрировал в своем маленьком тайном блокнотике. Из него и
стало достоверно известно, что до кругленькой цифры - трехсот! - ему не хватило сущего
пустяка. И добрать помешала внезапная кончина диктатора, а за ней и его, сатрапа,
запоздавшая справедливая казнь.
Прервав в этом месте сразу ставшее еще глуше, сдавленней чтение, Бугаенко обтер
тяжелой ладонью окропленный испариной лоб, платок из кармана достал - большой,
свежий, надушенный, обтер им шею, лицо. Замер на миг. Брезгливо скривился. Тут же как
бы смахнул эту болевую гримасу с лица. Тяжелым пристальным взглядом прощупал весь
зал. И вдруг поймал какой-то смятенный, беспомощный, с частым подмигиванием взгляд
сидевшего напротив него молодого сотрудника.
Его он, только взошел на трибуну, сразу узнал. Задержался взглядом на нем и сейчас.
Вспомнил, как в прошлом году лохматого, рыжеватого этого парня в клетчатом новом
костюме привели к нему в кабинет - прямо из горкомовского "белого", "верхнего" зала.
Залез он туда через кинобудку и лоджию, чтобы попасть на секретный просмотр
документального фильма (только для узкого круга ответственных номенклатурных
работников) об испытании нашей первой ядерной бомбы. Там и прихватил его
сравнительно еще молодой, с резким глубоким пробором на прилизанных волосах, с
упорливым взором немигающих глаз, подтянутый высокий сотрудник спецслужб. И
сопроводил Изюмова в кабинет Бугаенко.
- Кто такой? - удивленно воззрился на самовольщика секретарь. Учинил ему
настоящий допрос.
Ваня горячо настаивал на своем:
- Не по партийному, не по-советски это - отгораживаться от масс, от людей, правду от
них укрывать. Народ тоже имеет право, должен все знать - вот и прошел!
Бугаенко продолжал держать неслуха перед собой, на ковре. И тогда тот сам
демонстративно шагнул к ближайшему стулу и сел. Секретарь даже опешил, оторопело
отвалился в кресле назад. Но наглость эту почему-то тогда проглотил и только еще
раздраженнее потребовал от нахала ответа:
- Да как ты... Как вы посмели? - не решился он все-таки "тыкать" ему - глядишь, еще
тем же ответит. - Это же надо - самовольно пролезть на секретный просмотр!
Уже отпустив молодого газетчика, Дмитрий Федотович позвонил Елизару. Редактор и
принял оргмеры: закатал подчиненному строгача и из замзава самого ответственного в
газете партийного отдела (анархисту, мальчишке не место в нем) перевел рядовым
сотрудником в отдел культуры и быта.
Прежде чем читать дальше, Дмитрий Федотович снова метнул взгляд на знакомого
парня. Тот, похоже, немного смутился, задвигался в кресле, отвалился крепкими
молодыми плечами назад, к сидевшей за ним миловидной блондиночке. Взгляд Бугаенко
невзначай зацепил и ее. Она коротким, резким движением головы откинула прядку
льняных сыпучих волос с невысокого чистого лба, слабой тонкой рукой и дрогнувшими
беспокойно ресницами прикрыла глаза, тоже оторопело откинулась на спинку сидения.
Бугаенко прокашлялся в полусжатый кулак, вновь собрал в один тугой узел свой баритон,
почти бас, и, уже не глядя ни на кого, погружаясь снова в ответственное напряженное
чтение, перевернул очередную страницу.
Вместе со всеми внимательно слушал его и редактор. В свои еще неполные сорок лет
желтый, иссохший, издерганный и смурной - от жизни, должно быть, газетной, нередко
загруженный всяческой шелухой, от постоянного бдения и страха за возможный прогляд в
печатной строке, от частых, ненужных разъездов, от всего в его жизни суматошного,
пустого, неверного (даже и тут сидевшего не вместе со всеми, не в зале, напротив чтеца,
как было бы удобнее слушать, а особо, чуть сбоку трибуны, за тяжелым дубовым столом).
Не в пример именитому гостю, редактор не стал отводить своих прищуренных глаз от
своей новой юной сотрудницы, напротив, не упуская того, что читал секретарь, еще даже
пуще слух навострил, между пальцев пялил блестящие жадно глаза на ее расслабевшее
хрупкое тело, оголенные ноги, разъятый в изумлении рот.
"А я бы, - почему-то вдруг поставил он на место министра себя. - Я бы?.. Отказался бы
разве от всех этих баб, будь у меня такая же власть, такие возможности? - забеспокоился,
тревожно заерзал редактор на стуле. - Ну, не так бы, конечно... К чему зарываться,
наглеть? А тоже... Теряться бы, конечно, не стал. - Заскреб сухой пятерней бесцветный
жиденький чуб над уже облысевшим, гармошкой сморщенным лбом. - Так что... Все мы
одним миром мазаны. Все! - замотал, чуть склонившись над столом, головой. -
Подумаешь, ну, приводили ему, на какую глаз положил... Ну и что? Не терзал же он их, не
садист. Иные, наверное, даже были и рады... Одаривал, наверное, их. В казне ведь руки
держал. Чего, как не одаривать таких вот - лебедь белая, сахар, былиночка! - еще больше
расширил он между пальцев просветы для глаз, даже припал грудью к столу, как гончая к
стылой земле перед загоном. - Какой наш девиз - мужиков-то? Всех баб не..., а стремиться
к этому надо! Вот и он, и министр... И к партии, к государству, к политике это никак не
относится. И я не лучше других, - должно, перевернутый этим во многом прямым и
честным письмом, впервые за многие последние годы беспощадно и без прикрас заглянул
в себя Елизар. - И если уж честно, впрямую... То нас всех отмывать, отскабливать надо, с
каждого шкуру сдирать - с грязью, с мясом и кровью. И мало, мало он еще нас со всеми
своими подручными. Мало! Перетряхнуть надо бы каждого, всех! Только так и можно
сделать из нас настоящих людей, вогнать всех в лучшее, приличное общество. - И
захваченный этими внезапными покаянием и тоской, продолжая ловить слетавшие с
трибуны слова, редактор уже не смотрел на застывшую перед ним в полутемном
диванном углу молоденькую и хорошенькую литсотрудницу, а смотрел куда-то в себя, во
все то, что успело в нем накопиться и перебродить за его достаточно пеструю, хотя и не
очень-то "кчемную" жизнь. И дальше, дальше смотрел, через себя, куда-то далеко-далеко,
в бесконечность и темень дней и пространства. - Ишь, возгордились, - шевелилось в нем
тяжело и темно, - чего захотели... Из грязи да в князи... Из татар, самодержавия, рабства...
Из нынешнего нашего рабства... И не куда-нибудь, а прямехонько в золотой, доселе
невиданный век - во всеобщее равенство, справедливость и счастье. И не когда-нибудь,
нет, а теперь же, как можно скорее, немедленно! Сами и вгоняли себя в прокрустово
ложе. Сами! А кто не хотел, не влезал, в два счета - и окорот. - На секунду застыл,
вслушиваясь в слова документа. - Неужто все отныне иначе пойдет? - не верилось покуда
редактору. - Неужто получится?" - и, навалившись тощим высохшим телом на стол,
повернувшись к чтецу, смотрел на него выжидательно, преданно.
Под Ростовом у пехотного старшины Елизара Порфирьевича Шолохова осколком
вырвало пол-ягодицы. Когда заросло, штаны проваливались, словно в дыру, а садился -
малость прикапливало. Но ходить, бегать хуже не стал. И все-таки из госпиталя
направили его не обратно в пехотную часть, а, как бывшего учителя по русскому и
литературе, в редакцию армейской газеты. И пришлось Елизару прямо с ходу, без
практики, вместо винтовки и малой саперной лопатки в руки перо газетное брать.
Поднаторел постепенно, руку набил, появилось и необходимое в этом непростом деле
чутье. И настал день, когда ему приказали написать о том, как вместе воюют сухопутчики
и моряки.
Впервые в жизни оказавшись на боевом корабле, старшина был поражен: уют, порядок,
теплынь. На палубных снастях сосульки висят, а моряки в кубриках в тельняшках, капли
жаркого пота стекают по лбам. Это не в окопах тебе - в хлипких шине лишках, под
снегом, в лютый мороз. А когда командир малого морского охотника старший лейтенант
Бугаенко, густобровый, могутно подпиравший кудрявой, черной (словно мазут у заливной
горловины в корме) головой стальной потолок, приказал вестовому накрыть в своем
кубрике стол, армейский газетчик и вовсе был потрясен. Чего только не отыскалось у
моряков: от кавказских острых приправ к макаронам по-флотски и меда натурального, в
сотах, до трофейных, перехваченных у фрицев голландского сыра и масла, английских
шоколадных конфет, французского шампанского и коньяка. Конечно, всего по чуть-чуть,
самая малость, лишь бы по-моряцки шик в глаза бывшей пехоте, а теперь газетному червю
пустить, как-нибудь потрафить подосланному к ним борзописцу (Бугаенко и тогда уже
был находчив, напорист, широк). И привыкший за последнее время только недоваренный
лобио да черствяк кукурузный жевать газетный писака вконец разомлел: будто из
голодной, холодной и насквозь неустроенной каторги в одну из чудеснейших сказок
Шахерезады попал.
Как раз только-только завершился малоземельский десант, и на щедрость "старлея"
старшина ответил своей: в самых ярких красках, на какие только оказался способен,
геройский подвиг корабля расписал. Вдохновили, конечно, и сам удалой боевой
командир, и вся отважная морская команда, и брошенный с палубы в бой сухопутный
отряд. Но разве впустую прошли и закусь заморская, и коньячок, и "шампань"? Очерк
вышел на славу! Дали его с фото (на крутых, пенных волнах "скорлупа" лежит почти на
борту, на мостике, едва держась на ногах, командир рукой указывает вперед, на врага).
Разумеется, и тушью, и белилами, и ножницами с клеем пришлось поработать. Ударно -
рядом с передовицей-очерк пошел. Через день его слово в слово и тоже с фото
перепечатала фронтовая газета. А когда поместила и "Красная звезда", о герое и авторе
узнал сразу весь - от Черного до Полярного моря - сражавшийся фронт, вся страна.
Многие путали: сам, мол, Шолохов написал!
Вскоре фронтовая газета забрала однофамильца знаменитого автора "Тихого Дона" к
себе. А там уж и по одной крохотной офицерской звездочке на погоны Елизара легло. И
Бугаенко в гору пошел: "бошку" сперва - большой охотник - доверили, миноносец потом,
позже эсминец, когда специальные курсы прошел. "Каплей", "кап-три", "кавторанг"... С
недолеченной раной (уже после победы "рогатую" зацепили кормой) перевели в
штабники. И тут из Москвы, из Кремля указание: уволив в запас, посадить (теперь уже
"каперанга") Дмитрия Федоровича Бугаенко первым секретарем большого южного
портового города.
Отдыхать впервые за все военные и послевоенные годы Дмитрий Федотович поехал в
Форос - санаторий "цека", закрытый, для избранных. Жена, актриса, с театром укатила на
гастроли во Львов. И хотя в санатории хватало всего, что нужно еще крепкому, в расцвете
сил и талантов мужику, Бугаенко иногда осточертевало здесь все, начинало на сторону
куда-то тянуть - в иной, пестрый некастовый мир, иногда просто на лоно природы - на айпетринские,
словно корона, скалы-зубцы, что проглядывали порой в облаках, в
прибрежные боры реликтовых сосен Станкевича, а то и в беспредельные дали горевшей
закатом соленой черноморской волны. Однажды не выдержал, напросился к морским
пограничникам в очередной переход. Тоскуя по прошлому, по боевым товарищам, по
своим кораблям, бывший моряк все время стоял у штурвала. На траверзе Феодосии
заглушили движок. Здесь под новый год сорок второго пучина поглотила половину
бугаенковского экипажа, да и сам-то едва уцелел. Под винтовочный залп морских
пограничников секретарь опустил на волны венок.
В Форос вернулся под вечер. Не мог себе долго места найти - ни на пляже, ни в
биллиардной, ни в парке. И за ужином не притронулся ни к чему. Давненько такого не
было с ним. И когда (как всегда - лишь начинало темнеть) в его роскошную палату с
просторной, увитой ветвями глицинии лоджией нетерпеливо и все еще робко впорхнула
медсестра Галочка, девочка, казалось, совсем, в легоньком светленьком платьице,
простодушная, славненькая, с длинной русой косой, он не радость почувствовал, как
обычно, а скорее растерянность и досаду.
- Мне в Ялту надо (и на самом деле, в спецгараже машину уже заказал). - Надо к себе,
по делам, да и в Москву по "вэчэ" позвонить...
Она, видать, не поверила, насупилась сразу, губы поджались, блеск глаз померк.
- Попозже, - заметив эту перемену, повелительно позволил он ей. - Как вернусь... Свет
увидишь в окне... И не надо стучаться, я не закрою. Входи прямо так. - И, как бы
смягчаясь, улыбнувшись приветливо, великодушно добавил: - Я тебе чего-нибудь привезу,
- и ласково погладил ее по щеке.
- Не надо мне ничего привозить, - неожиданно резко, с обидой отказалась она.
Подняла глаза на него - серые, пытливые, непреклонные, с мгновение смотрела в упор,
прямо в лицо. Вскинула руки к груди. И прошептала: - Ничего мне не надо - сам
приезжай. - Голос дрогнул, сжала губы и кулачки. И, повернувшись вдруг круто, рванулась
к двери.
- Галя! - успел крикнуть он. Выскочил вслед. Девушка уже сбегала по лестнице. И тут
Бугаенко словно пронзило. "Неужто, - замер даже на миг. - Так вот оно что..." Хотел уже
ее разыскать, да явился шофер.
"Отказаться... Потом позвонить", - мелькнула первая мысль. И если бы не инерция, не
сила привычки все доводить до конца, так бы, наверное, и поступил.
Садился в новенький "зим", оглядываясь, надеясь, что Галка вот-вот подойдет, и он
заберет ее в Ялту с собой, хотя это и было бы не нужно, рискованно. "Ишь, привязалась-то
как... Отказаться, может, не ехать?" Но она не появилась.
"Не надо мне ничего... Сам приезжай", - не раз возникало в мозгу за время пути. И
решил: не будет задерживаться, только купит что-нибудь... шампанского, торт, шоколад...
промтовары закрыты уже... купит цветы... И назад. Что будет дальше - не хотелось и
думать. Пока хорошо и ей, и ему, пускай так и будет. Да и что может быть?
Третьекурсница уже, медик, на практике... Только похожа на девчонку, а на самом деле...
Давно уже знает, как, что, к чему... Не хуже него.
Вышел Бугаенко в Ялте из "зима" под огромным платаном у набережной, поближе к
кондитерской. Сюда же велел водителю подкатить через час. Перешел по мосту над
обмелевшим за лето горным ручьем Учан-Су. Кинул взгляд на ярко горевший фонарь. Под
ним на скамье (полулежа, скорее, чем сидя) небрежно развалился немолодой уже человек:
руки безвольно разметались по скамеечной спинке, так же по дорожному гравию и обе
ноги, возле них - истасканный фибровый чемодан и залатанный пухлый баул,
перетянутый офицерским ремнем. Голова запрокинута - словно впервые звезды в небе
выглядывает. Вечерний бриз - свежий, крепкий, треплет жидкие бесцветные волосы,
хлещет ими сухое лицо. И замер вдруг секретарь. Постой, постой... Где-то видел уже. Да
где же, где? И вспомнил. Вот черт... Да не может быть... Да это же он... Он, он - старшина!
И, уже не сомневаясь, подумать ни о чем не успев, по первому сердечному побуждению
рванулся к нему.
- Ты? - навалился на него Бугаенко, тяжело хватил его рукой по плечу. - Ты или не ты?
Вот это встреча! Ну, брат, привет! Как сюда-то, в наши края тебя занесло, письменника
моего?
И Шолохов рассказал.
Демобилизовался он с тремя звездочками на погонах и с Красной Звездой и Красным
Знаменем на груди. На родине, на Вологодчине, сразу назначили директором школы. Все
б хорошо, да влюбилась в него девятиклассница. На фронте-то как? Большим
начальникам, в основном, перепадали редкие бабы, тем более крали. А остальные и не
нюхали их. Были бы рады любой. А тут - невинность сама, картинка-картинкой, кровь с
молоком. И сама бросается на тебя. И нестерпел Елизар, сорвался однажды. И когда ее,
несовершеннолетнюю, разнесло, едва на Соловки не угодил. Одно спасенье было -
жениться. Родители сразу условие: в примаки к ним идти. Что делать, пошел. За первым
ребенком появился второй. Хозяйство повисло на нем: куры да утки, свиньи с
поросятами, корова, телок. Все достань для них, привези. Но хуже всего Дунька сама -
молодая жена. Норовистая оказалась, вздорная, хитрая. Да и тесть с тещей: в них,
выходит, и дочка пошла. И не счастье семейное вышло, не благодатный домашний очаг, а
будто бы передовая опять, бесконечная схватка с коварным и упрямым врагом.
Из народного образования, с директорства Елизара Порфирьевича, конечно же,
вышибли, и из партии еще бы чуток - и тоже бы загремел. Спасло только фронтовое
прошлое, офицерское звание, награды, ну и то еще, главное, что не бросил, взял
"соблазненную" в жены. Строгачом обошлось. И вынужден был он поступить снабженцем
в отдаленный совхоз. Даже рад был, когда неделями не возвращался домой. Пусть в
дороге, пусть в холодной совхозной кладовке, по ночам, в основном, а удавалось порой и
книгу прочесть, и накропать какой-нибудь материальчик в районную или областную
газету, псевдонимом ее подписав. Так бы, возможно, и жил, да, вернувшись однажды
домой, узнал, что спуталась Дунька с бывшим своим одноклассником, с его, Елизара,
учеником - Славкой Шустиковым, вечным двоечником, а теперь водителем
"райзаготживсырья". Взбесился, было, от ревности на стену едва не полез, в мозгу
занозой: головы им обоим пооторву. Да, хорошо, утерпел, удержался. А отошел, поугас
ослепляющий мстительный гнев, задумался. И даже обрадовался: да ведь это шанс,
избавление это. Год добивался развода. Пускай теперь и отметина в паспорте, и алименты
на шее петлей, и в душе еще травма, зато никого над тобой - свободен опять!
- А сюда по путевке попал, - закончил в тот вечер у ручья Учан-Су свой рассказ Елизар.
- Дружок один - бог профсоюзный районного масштаба - за четверть цены раздобыл. Вот
и явился я, значит, сегодня в Ливадию. Полез в потаенный карман, а там ни путевки, ни
документов, ни денег. Как, где сперли ворюги, ума не приложу, - почухал с тяжким
вздохом неухоженный облезлый загривок. - Как только не убеждал, не уговаривал эту
санаторскую сволочь... Ордена даже им показал, ранения - не желают гады и слушать.
Сбачут кому-нибудь мое место, а деньги - себе. Вот и загораю под фонарем, - горько
кривясь, достал из брючного кармана небольшой потрепанный кошелек. - На последнюю
мелочь телеграмму отбил старикам. Наскребут, глядишь, вышлют на обратный билет, - и
размахнувшись, в сердцах швырнул пустой кошелек в ближайший раскидистый куст
лавровишни.
Весь вечер, всю ночь просидели бывшие фронтовики - сперва в ресторане, а потом в
люксе шикарной гостиницы Ялты, на набережной. Вспоминали: один окопы, другой
идущие ко дну корабли, товарищей, оставшихся там. Бугаенко не чинился, не важничал,
будто и забыл, что начальник большой. А утром позвонил в свой город, в горком. На
следующий день "летописец", "письменник" был уже там. Тут же без проволочек
назначили его редактором портовой малотиражной газеты, а через год - и городской.
У Елизара, конечно, от всего этого глубочайшая признательность и почтение к
благодетелю, а у последнего - уверенность: зависим, предан, не подведет его никогда
Елизар. Хотя как только не клял его в те, после встречи, первые дни! Да и как было не
клясть? Вернулся из-за него Федотыч в Форос только на другой день. И сразу Галю
искать. А она ни в какую, не желает и слушать. Сколько потом не пытался - результат был
все тот же. А к концу недели, сославшись на пришедшую вдруг телеграмму о тяжелом
состоянии матери (не заверенную почему-то печатью, врачом), рассчиталась и, не
закончив практики, не простившись с ним, укатила в Харьков, домой. А все почему?
Обещал, что вернется, а сам прогулял с кем-то в Ялте всю ночь. Вот, значит, как. Понастоящему,
всерьез, значит, восприняла она их внезапную, короткую близость.
Доверилась, потянулась к нему, вся ему отдалась. А он?.. Так обидеть ее, так оскорбить -
ни за что, ни про что. Эх, дурак! Такую девушку... Душу такую, такую любовь потерять...
И теперь порой подымается в нем это горькое казнящее чувство: и утраты
невозвратимой, и острой вины. И снова тогда клянет Елизара, хотя и знает: не виноват
перед ним тот ни в чем. Даже, возможно, напротив, спасибо ему нужно сказать: не
встреться ему случайно тогда, куда бы теперь завела бы его эта искренняя, решительная и
цельная девушка? Возможно, тоже бы обернулась неприятностями или даже бедой, как
вздорная Дунька для Елизара.
О министре внутренних дел Дмитрий Федотович закончил читать. Сочный, зычный
поначалу его баритон, почти бас, поугас, да и сам весь заметно поприник, поувял, повидимому,
просто устал. И хотя не первый раз читал документ, вдоль и поперек, от корки
до корки уже его знал, все равно всякий раз он давался ему с великим трудом. И как ни
старался и себя, и голос оживить, говорить, как в начале, уверенно и торжественно,
держаться верховно и победительно, тысячи оговоренных и уничтоженных, что уже
никогда не прочтут изобличительные строки письма и не узнают, что отныне снята с них
"вина", да и живые - и те, что здесь, в зале сидят, и миллионы др
...Закладка в соц.сетях
