Жанр: Драма
серия Навсегда 4. Вова
...ое уж какнибудь
переживем.
В таком состоянии Изюмов не смог отчетливо уловить, что говорил Бугаенко и уж тем
более того, что тот почему-то вроде бы всячески пытался притупить остроту его дела,
сгладить ее. Потому и письмо, которое Ваня направил в цека, не прочел, а пересказал
своими словами, а последний, самый дерзкий абзац упустил.
- Делать больше нам, что ли, нечего? Вон повестка какая! - вдруг недовольно бросил
кто-то из заднего ряда. Бугаенко метнул взгляд туда. Ну, конечно, кто же еще - Емельян
Замковой, бригадир горнопроходчиков, Герой Соцтруда, крепкий, с пышной золотой
шевелюрой. - Как там первичная организация с ним порешила? Райком как? Вот так
давайте и мы. Затвердим - и с концами. И нечего рассусоливать тут!
Бугаенко надеялся, что речь об этом вообще не зайдет. Во всяком случае, не в самом
начале. А из-за этого своевольщика могло получиться иначе. Подосадовал, чертыхнулся в
сердцах. И, уходя от прямого ответа (не желая сразу же раскрывать, что ни на собрании
первичного партколлектива, ни в райкоме Изюмова не разбирали), сам, уже слегка
задираясь, спросил:
- А при чем тут низовое собрание? Райком тут при чем? Я вам предлагаю решить, вам -
членам бюро! Понял? Вот так! И с концами! - передразнил лохматого, рыжего он. - И
нечего тут рассусоливать!
На эту издевку зал шумно и весело прыснул. Рыжий вскочил:
- А устав? - не унимаясь, выкрикнул он. - Сперва ведь на первичном собрании надо...
"Ты смотри, устав даже знает", - зыркнул, прищурясь, на горнопроходчика секретарь,
недовольно спросил:
- Ну, а если не было собрания? И райкома не было... Ну так что, мы и сами уже не
вправе, не можем решить? Или у нас не хватает? - покрутил он с усмешкой пальцем у лба.
- Этого-то, может, и хватает, - не то надорванно, не то простуженно прохрипел из
дальнего угла, от окна прокурор города. - Не хватает другого: соответствующей статьи
уставной. А партийный устав есть устав - тот же закон.
"Устав, устав... Как наблюдатель устроился там, - чуть уже раздражаясь, отваливаясь в
кресле назад, прицелился глазами в синий прокурорский мундир секретарь. - Ладно, этот
работяга, столп общества, гегемон... Он и раньше не лез за словом в карман, а нынче и
вовсе - все ему нипочем. Так он же не ты, - не сводил с законника глаз Бугаенко. - На нем,
на бригаде его весь трест, считай, держится. Один с бригадой в пять раз больше всех
остальных флюсов на гора выдает - из квартала в квартал, из году в год. Да такого и
захочешь, потребуется - не тронешь. Да и смешно... Куда, куда его дальше шахты, глубже
забоя заткнешь? Как в войну: дальше фронта не пошлешь, больше раза не убьешь. Так
что... Терпи... Чтобы он там ни выкидывал. Это шефа его, директора треста... Вот его
запросто можно за жабры... Ни городу, ни горкому ни малейшей потери. Напротив. Хотя и
послушный, преданный, свой человек... Еще бы - за шкуру, за место дрожит... Забился вон
в угол, черные очки на глаза и только что не храпит. Весь жиром зарос, покой бы только
ему. Надо менять, - в какой уже раз подумал Бугаенко о директоре треста. - Надо. И
этого... - снова зыркнул он на законника. - И как можно скорее. Ишь, разошелся в
последнее время. Документы на дачи от всей городской руководящей верхушки
потребовал, не сделал исключения и для меня, первого секретаря, вызывает на допросы
горкомовских и исполкомовских шоферов. Не спрашивая, не согласовывая, стал теперь
сам всех судить да рядить - строго, видишь ли, по закону. Что-то много стал себе
позволять, - на миг неприязненно, чуть ли даже не с отвращением покосился опять на
сидевшего одиноко у окна прокурора. Но понимал: здесь, сейчас, нет, ни к чему, ни в
коем случае нельзя ситуацию обострять. Коли уж взвалил на себя, взялся этого бунтаря
прикрывать - держись до конца. Что с него, с такого-то взять - горячего, прозрачного,
чистого? Такой же покуда дурак, как и сыночек родной. Проще простого, как со слепыми
кутятами, с такими расправиться: о землю башкой - и конец, перестали скулить. А вы вот
попробуйте, заставьте-ка их, чтобы радостно лаяли вместе со всеми, хвостами
дружелюбно помахивали, доверчиво ластились к вам... Это попробуйте. Нашли панацею...
Устав, устав... Плевать я хотел на устав, на законы, на все эти ваши параграфы. От них не
помощь - порой только помехи одни. Ну, как вот хотя бы с таким? Как на первичный
коллектив его выносить? Во-первых, это все равно, что воду в ступе толочь. Он со мной, в
кабинете, во время беседы, и то... Вон как уперся, баран бараном. Что ни скажи - как о
стену горох. А со своими, с ровнями, в привычном своем коллективе... И вовсе... Черта с
два удастся его укротить. Не получится ни хрена. А во-вторых... И это, может быть, самое
главное, пострашнее всего... Не могу же я допустить, чтобы он, начиная с редакции, через
все следующие инстанции открыто нес свой дерзкий опасный призыв: мол, гнать надо из
партии, из руководства всех подручных вождя, всех до единого, у кого на совести грех
расправы над невиновными и кровь на руках - чуть ли не все нынешнее руководство
страны. Только пусти такое гулять, только позволь. Да пожаром лесным побежит по
устам, по умам. Враждебным призывом сразу запахнет. Запахнет статьей..."
И, поднявшись, опершись о парадный резной стол-амвон богатырскими своими
руками, Бугаенко напористо и убежденно спросил:
- Вы себе отдаете отчет, в какое мы время живем? Все отдаете? - оглядел внимательно
зал. - Все, все меняется на наших глазах. Все! Пересматривается, как вы знаете, и
программа партии, пересматривается и устав. Устарели, - развел он широко и картинно
руками. - Так почему же мы должны и сегодня рабски следовать им? Почему не можем
рассмотреть персональное дело коммуниста Изюмова так, как требуют обстоятельства?
Да есть у нас право такое, есть - отдельные персональные дела прямо на бюро выносить.
Мы что, не доверяем самим себе? Хуже, что ли, райкома, хуже первичного коллектива
дело рассмотрим? Не так, что ли, как надо, решим?
Придя постепенно в себя, и Ваня, наконец, уловил то, что говорил секретарь. Во
всяком случае, как показалось ему, самое важное, самое нужное сейчас для себя уловил.
И не только в словах Бугаенко, нет, но и в том, что после них все в зале сразу вдруг
стало иным. И это почувствовали, кроме него, и другие. Ни бригадир, ни прокурор больше
не пытались возражать Бугаенко. Молчали. Похоже, согласились окончательно с ним. И
это еще больше встревожило Ваню. Но и подстегнуло его. Заставило сразу вспомнить о
том, что за себя, за свое достоинство, правду надо бороться. Что просто так, слепо,
никому свою участь нельзя доверять. На фронте было нельзя (хотя там и было куда
посложней, поопасней), а здесь, теперь - и тем более.
Обсуждайся поначалу его дело в редакции, товарищи по работе, большинство бы,
думалось Ване, поддержало его. В первую очередь, конечно, Нина Лисевич, вообще, все
молодые. Пожалуй, и большинство, если не все, еще нестарых, свободных от солдафонства
фронтовиков. Да те же Титаренко, Пушкарь, например. Да мало ли кто еще. Возможно,
даже и Розенталь, ответственный секретарь. Так почему же меня сразу сюда, на бюро
сразу, в горком? Правильно подняли вопрос Герой Соцтруда, прокурор... Но почему
теперь замолчали? Почему? Неужто испугались, поверили Бугаенко? Господи, до коих же
пор? Неужели так и будем, как прежде, покорно верить каждому слову любого, даже
неправого, даже творящего несправедливость начальника? Да если я знаю, уверен, что
прав... Да почему же я должен молчать, послушно смотреть ему в рот? Почему? Да отпор
им нужно давать, отпор!
Слова Ване пока еще никто не давал. Он пока только должен был слушать, что говорил
председатель, да и другие - постарше, поважнее его. Но в сердце вскипало уже, протест
нарастал. И как и тогда, в редакции, после прочтения письма из цека, так же вдруг и
теперь - и в страхе, и в возмущении он невольно потянулся немеющей непослушной
рукой, всем телом вперед, даже на цыпочки привстал, чтобы видели, слышали все. И
самому чтобы видеть и слышать всех. И неожиданно протестующе выкрикнул:
- Вот когда подготовят, когда примут новый устав... Съезд его утвердит... Вот тогда... А
пока еще действует старый! И второе... Кто меня знает здесь, кто? А в редакции знают! И
разбирать мое дело сперва надо там!
До этого, переминаясь с ноги на ногу, он только покорно стоял и помалкивал, ничем,
кроме своего немого присутствия, внимания к себе не привлекал. А тут вдруг
запротестовал. Чуть-чуть даже бы вырос, раздался в плечах. И только теперь зал будто
впервые по-настоящему увидел его. Не просто провинившийся, ответчик, символ какой-то
стоял перед ним, а конкретный живой человек, молодой еще, довольно крепкий и ладный,
пшенично-кудрявый, с носом заостренно-прямым и с серыми, распахнутыми недоуменно
глазами.
- И я говорю! - снова взвился вдруг бригадир (оказывается, не сдался вовсе он, нет). - Я
то же самое говорю! Ну как мы его можем судить? Пусть сперва судят те, кто его знает!
Но Героя перебил прокурор. Поднявшись (как бы в раздумчивости, тягостно) с кресла,
зелень петличек, сияние мундирных пуговиц выставив всем напоказ, снял с нахмуренных
глаз роговые очки, с достоинством вскинул когда-то, видать, смолисто-густую, а теперь
белесую, поредевшую гриву волос. Показал, сверкнув перстнем, на Изюмова пальцем.
- Он прав. Абсолютно прав. Покуда какой-либо законодательный акт не отменен
специальным постановлением, он продолжает иметь полную законную силу. И каждый
обязан ему подчиняться. Каждый! - уставил из-под белесых лохматых бровей
возбужденным, казалось, с вызовом взглядом в застывшего под ним на миг Бугаенко. - Не
знаю, какое есть у нас право вытаскивать парня сразу сюда, на бюро... Не знаю! Мы
многое прежде себе позволяли, Дмитрий Федотович, многое. И я тоже. Да, да! Не
смотрите так на меня, - поймал он взметнувшийся сразу ехидный, осуждающий взгляд
Бугаенко. - Я даже, может быть, в первую голову. Я ведь все-таки прокурор, блюститель
закона. И, если хотите, готов за все отвечать. И за то, что нередко попустительствовал
вам! - бросил он громко и дерзко. - Но теперь с этим покончено. Надо кончать. И не
пытайтесь больше давить на меня, Дмитрий Федотович, не пытайтесь. Впредь, пока я
здесь прокурор, в городе будет все по закону!
"Ишь, как запел! - сразу же накалясь, мстительно ответил ему взглядом Дмитрий
Федотович. - Вот именно, - тотчас мелькнуло в мозгу, - сам верно заметил: пока!
Придется нам, видно, все же расстаться с тобой. Или как миленький будешь у меня делать
все, что я тебе ни велю. Все! У нас, брат, пока еще партия всюду командует. Партия!
Ясно? И так будет всегда!"
- Я так думаю, - будто прочитав все это в секретарских глазах, уже посдержанней,
помягче заключил прокурор. - Конечно, партийный устав - не закон. И не моя это область.
Вам лучше знать, и вам решать, в основном, всем нам - членам бюро, коммунистам. Но,
по-моему, и тут не следует отступать. Устав есть устав.
Повскакивали со своих мест, заговорили, перебивая друг друга, замахали руками за
ним и другие. И началось... Спор разгорелся между теми, кто за прокурором, за
бригадиром пошел, и остальными, кто так и не решался пока выступать, не заглянув
предварительно в вещающий рот "хозяина" города.
Спокойно остался сидеть на месте, молча, умно за всем наблюдая, только один,
сравнительно еще молодой, сухой и поджарый, высокий мужчина (судя по тому, как
возвышалась над сидевшим рядом с ним его темная, расчесанная на пробор, прилизанная
голова). Ваня уже встречал его раньше, в этом же зале, больше года назад. Тогда, уставив в
Ваню свой, казалось, не по возрасту холодный, проницательный взгляд, он долго и
подозрительно допытывался, как и зачем нужно было ему тайком пробираться сюда - на
секретный просмотр кинофильма. Время от времени что-то записывал. А затем
препроводил в кабинет первого секретаря. И теперь, как и тогда, в руках этого замкнутого
и строгого человека был, казалось, все тот же клеенчатый яркий блокнот, и он так же
время от времени что-то записывал: прерывая стремительный бег авторучки, вскидывал
голову и с интересом, пристально изучал, что говорил, как слушал, как держался
стоявший перед всем залом молодой журналист.
"Эх, дурак ты дурак! - совсем иначе - уже раздосадованно и беспокойно поглядывал на
Изюмова секретарь. - Я все, что мог, сделал, все. Как лучше хотел, как половчее. И волки
чтоб сыты, и овцы целы. А ты... Ну и болван же ты. Стоял бы лучше уже да помалкивал.
Так нет же - полез. А теперь... Останови-ка теперь их, попробуй. - Уставился на
споривших сверху, из-за возвышавшегося над залом стола долгим подозрительным
взглядом. - Каждому, видишь ли, принципиальным, дельным охота себя показать, что и он
тоже не глуп, не хуже меня может все вопросы решать. Ишь, расходились. Все всем теперь
можно. Чего не дозволено только теперь!" И, решительно встав во весь рост, руку
взметнув, зычно, всей мощью густого, басовитого голоса оборвал этот гудевший
человеческий улей:
- Может быть, хватит? Закончили? - выждал, когда все унялись, умолкли. - Помните,
как Чапаев сказал? - улыбнулся язвительно. - На все, что Петька сейчас здесь сказал,
наплевать и забыть. Ясно! Слушай теперь, что я, Чапай, вам скажу! - И еще шире
расплывшись в улыбке, вдруг весело, лихо захохотал.
Захохотали от неожиданности, от наступившей внезапно разрядки и в зале. Не все... Но
(кто его поддержал) - одобрительно, с подобострастием даже.
И тут до Дмитрия Федотовича донеслось, что прежде и вообразить было нельзя, чтобы
кто-то мог себе позволить такое:
- Мы вас выслушали. Хватит! - небрежно, независимо бросил из заднего ряда
горнопроходчик. Опять чуть оторвался от кресла, лениво привстал, выкинув тяжелую руку
вперед. - Что-то не все тут понятно. Как вот он до такой жизни дошел? Пусть он сам... - И
уже впрямую, обходя Бугаенко, обратился к Изюмову: - Расскажи нам своими словами,
парень, что ты там натворил, что ты им там написал? Сам расскажи!
"Да что же это такое, что же это творится? Все, хватит, к чертям! - было взорвался
Дмитрий Федотович. Уже и вскинулся, и рот уже было раскрыл. Собрался уже поставить
на место героя. Но сумел удержаться, стерпел.
- Нет, так не выйдет теперь, так нельзя. - И тут вдруг догадкой в мозгу, даже весь
просветлел: - А собственно... Черт побери!... Да это же то, что и нужно!" Бригадир,
гегемон, Герой Соцтруда сам, сам теперь первый и втягивал всех в обсуждение
персонального дела Изюмова - здесь, на бюро, минуя первичку. Минуту назад возражал, а
теперь вдруг потребовал, в сущности, то же, на что с самого начала и рассчитывал
Бугаенко. И Дмитрий Федотович не растерялся:
- Вы слышите? - каждой секундой, каждым мгновением дорожа (не упустить бы
момент), как можно более спокойно, сдержанно обратился к Изюмову он. А сам так и
напрягся, вспыхнул весь изнутри от нахлынувшего на него торжества: "Ну, работяга... Ну,
молодец! Логики, правда, тут никакой... И близко не ночевала. Но зато... Как зато
вовремя. Только не отступай, брат, теперь, жми, продолжай..." И подхватив то, что начал
горнопроходчик, вовсю уже развивал его неожиданный удачный почин: - Ну так что же
вы, товарищ Изюмов. Расскажите всем, какой вы совершили геройский поступок. Может,
снова и тут что-нибудь отчебучите? Или нет? - улыбнулся хитро, сочувственно. "Неужто и
бюро не расколет тебя, - думал уже обеспокоенно, заинтригованно он, - так и будешь
стоять на своем, как упрямый осел?" - Ну так как, Иван Григорьевич? Или все еще
считаете, что это мы все не в ногу, вся партия, значит, не в ногу, а вы один в ногу? - не
снимая улыбки с лица, снисходительно, терпеливо подсказывал ответчику он. - Учтите,
как поведете себя, что теперь всем нам скажите, так и решим. От вас самих все зависит,
только от вас. Ну, мы ждем, товарищ Изюмов. Зал затих. Бугаенко снова уселся. Ваня
стоял и молчал. Так и не понимая до конца, за что все-таки его притянули сюда. Ну за
что? Все, что он сделал - так это лишь написал, высказал правду. Что было на сердце, то
чистосердечно и написал. Все по уставу. Да и не он, вообще, все первый начал. Разве он?
Первыми начали сами они - Политбюро, сам Генеральный. Съезд все начал. А он, Ваня,
только их поддержал всем своим существом. И правильно сделал, что поддержал. Да как
же можно не поддержать, как - каждому честному, нормальному человеку? Он и сейчас
еще верит... Хочет верить, что все, что начато съездом, будет доведено до конца. Что все,
кто виновен за прошлое, сами с дороги уйдут. А нет, так их уберут. Надеялся, ждал, что
именно так все и решится - справедливо, по совести.
А Бугаенко другого совсем ожидал. Как прекрасно он знал (и на себе, и на многих
других не раз уже испытывал), что такое коллектив, система, номенклатура! А тем более
такая, какую он здесь, сейчас специально задействовал: - из самых знаменитых,
влиятельных, наделенных в городе властью людей. А за ними несокрушимой стеной стоят
партия, государство, страна, И попробуй, не посчитайся кто-нибудь с этим, восстань
против них. А ну-ка, попробуй! Да вот хоть этот Изюмов, что сейчас перед залом стоит -
один против всех. Ну кто он такой? Ну что на его стороне? Что? Прямодушие, что ли,
честность, чистосердечие? Ответчик - ответчик и есть. Доказывай теперь, что ты не
верблюд. Даже достатка маломальского - и этого нет, чтобы (если вдруг что)
продержаться хоть сколько-нибудь - самому, и семье. Ни квартиры своей, ни копейки на
книжке, ни состоятельных родственников. Все проверено точно.
Но все-таки... Нет, не все учел Бугаенко. Было и у Изюмова кое-что за душой. У многих
это было тогда - очень многих, кто вернулся домой, уцелев на войне. У каждого, правда,
был свой, индивидуальный, особенный фронт. Был он и у Ивана Изюмова. Первые
солдатские просчеты и слабости, покаяния горькие, тоже первые, уже недетские клятвы.
И пришли, пришли и они - Ивановы первые боевые победы. Пришло самое главное -
страхом, приказом, долгом вбитые в него на войне, въевшиеся в его плоть и кровь
потребность, привычка, почти что инстинкт: кто бы, когда бы и где бы ни наседал на
тебя, ни пытался в порошок тебя истереть, как фриц, к примеру, на передке - не
отступать, упираться, стоять до конца - без стонов и криков, без лишнего шума, не
выставляя себя. Труднее, страшнее всего на фронте было стоять против танков. Особенно
в первые солдатские дни. Недаром они до сих пор чуть ли не каждую ночь ему снятся. У
"тэшки" немецкой, кроме пулеметов и пушки, еще и подвижность, скорость, броня. Зато
ты со своим орудием и расчетом, насколько возможно, в землю врылся. Стальная
ползучая тварь покуда не видит тебя. Подпустишь поближе ее, выцелишь точно, вовремя
нажмешь на рычаг - и загорелась тварюга, запылала костром. Но если промазал, держись.
Рыкнув, плеснув из-под задницы гарью и искрами, скорость набрав, как бешеная, сама
уже прет на тебя, сама ловит, ловит тебя в орудийный прицел, из пулеметов свинцом
поливает. Но и тут еще есть шанс: выстрелить снова - пораньше и уже поточней.
Но совсем другое дело, когда танков много, а ты один против них. Один. И будь ты
хоть семи пядей, хоть с орлиным глазом во лбу, а вместо нервов у тебя стальные канаты -
все равно, в конце концов, оставят они от тебя одно только мокрое место. Пусть и
сожжешь половину из них, но остальные вгонят в землю тебя. Такая печальная вот
арифметика. И все-таки бывали счастливцы и тут. Да нет, не счастливцы, а мастера!
Великие мастера! Ванин напарник, командир второго орудия Казбек Нургалиев, к
примеру. Дважды в таких ситуациях брал над стальными ползучими гадами верх. И
остался в живых. Куда там Ване было до этого, будто клещ, будто пиявка цепкого,
ненавистно-жадного до фашистской крови еще молодого узбека - потомственного
коневода, наездника из далекого Таласского Алатау. Косоглазенький, невысоконький и
жилистый, он до сих пор так и стоит перед взором Ивана, словно живой, не угасающий с
годами упрек: почему он, Ваня, никогда так и не смог, не дорос до него, не стал таким же
зрелым настоящим бойцом, необоримым истребителем вражеских танков. Почему? И чем
дальше, тем, похоже, острее вонзается в сердце, зовет и зовет своим завидным примером
куда-то, к недостигнутым тогда им, Ваней, высотам мужества и мастерства этот
страстный, неукротимый сержант. Будто дразнит его: как надо, как должен стоять за
правое дело настоящий мужчина, подлинный мастер, каждый честный, уважающий себя
человек.
Бугаенко с тревогой, с надеждой смотрел на Изюмова - как тот, переминаясь с ноги на
ногу, растерянно морщась и хмурясь, казалось, с трудом собирается что-то сказать. Вот
обвел языком обсохшие губы, прокашлялся.
- Все, что я думал, - собрался, похоже он, наконец, - что думаю... Что могу вам
сказать... Я написал... Все там, в письме написал, - махнул ответчик на лежащие перед
Бугаенко листки побледневшим, занемевшим от волнения лицом. - И я сделал все по
уставу... Я ни куда-нибудь, я в цека написал... И другого не мог... И не могу другого
написать и сказать. Не могу...
"Опять, опять этот устав, - сразу исказился в лице, поморщился Дмитрий Федотович. -
Надо же, как тебя заклинило на нем. Ты еще сам прочитай, что в конце письма написал,
да, сам, сам!"
И словно угадав эту его тайную, беспокойную мысль, с места снова поднялся законник.
Снял снова очки (видно, мешали смотреть ему далеко), протер глаза - прямо так, без
платка, указательным пальцем.
- Кажется, мы все-таки втягиваемся в обсуждение персонального дела, - понял это и
он. - Ну, что ж, - вздохнул тяжко, - коль уж так... Тогда уж давайте... Мы просто обязаны
прочитать, что товарищ там написал - слово в слово, все до конца.
"Вот и допрыгался, - метнул на Изюмова испепеляющийся взгляд секретарь. - Сам
нарывался - и получай..." Зачитать письмо было поручено Колоскову, третьему
секретарю. Несмотря на его не по комплекции (грузной и рослой) писклявый, почти
ребячий, как евнуха, голос (а может, как раз потому), звучал всегда он резко и ясно и
заставлял всех с интересом слушать себя. Потому, наверное, все документы он всегда
вслух и читал.
С каждой строкой зал оживлялся больше и больше, а когда Колосков стал читать
последний абзац, по существу, призывающий все нынешнее партийное руководство гнать
из ЦК в три шеи, он просто утонул в общем возмущенном и протестующем гуле.
- Молокосос! - только замолк Колосков, как сразу же возмутился сидевший поближе к
Изюмову, совершенно седой, в генеральской форме, с целой плитой орденских лент
начальник городского штаба ПВО. - Жаль, в свое время не довелось тебе, сосунку,
попробовать передовой, в атаки ходить, кровь там свою, как другие, пролить. А то бы...
Мы на фашистов там... В штыки там... За Родину, за Сталина! Ура-а-а! - вдруг вскричал,
слегка даже вскинулся на стуле, грузный, крутой генерал. Хрипнул, закашлялся. Выхватил
из кармана огромный цветастый платок. Продул, прочистил, словно нарыв, набухший,
пылавший фиолетовым пламенем нос. - Мы там на смерть с именем Сталина шли. На
смерть! А ты?.. Не смей мне трогать его. Не смей! Мало, кто что о нем говорит!
- Был, был он на фронте, Мефодий Захарович, был! - возразил со своего возвышения
Дмитрий Федотович.
- Тут вы...
- Кто? Он? - не поверил ветеран. - Не надо мне враки на уши навешивать! Я там таких
не видал! Там таких мы сразу к стене!
- Говорю, воевал, - чуть погуще пробасил в ответ секретарь. - Это он выглядит так -
чересчур молодым. Раньше срока пошел... Сам напросился.
- Может, у генерала-предателя Власова, - уперся вояка. - Или, может, в немецком плену
воевал? Это еще надо проверить!
- Проверяли, - поднялся, вытянув руки с блокнотом и ручкой по швам, прошлогодний
Ванин знакомец, с пробором на прилизанной голове, подтянутый, собранный. Четко,
коротко доложил: - В артиллерийской истребительной части служил, наводчиком,
командиром орудия. В плену не бывал. Ранен. Имеет награды.
- В партию на фронте вступил, - поспешил дополнить и Бугаенко. - Во время сражения
за Будапешт.
- Да как же он так? - казалось, пуще еще вскипел генерал. - Там за Сталина, а тут пулю
в спину ему! Отступник, выходит, предатель.
- Правильно!
- Он на все руководство... На партию руку поднял!
- Чего его слушать? - понеслось с разных сторон. - Надо кончать!
- Успокойтесь, товарищи, успокойтесь, - внушительно возвысился опять над столом
Бугаенко. - Сами потребовали - вот и прочитали письмо. Ну и что? За битого, как
говорится, двух небитых дают. Человек он еще молодой, все у него впереди.
"Молокосос, сосунок, - шилом вонзилось в Ванины сердце и мозг генеральские, со
злобной слюной худые слова. - Пороха, значит, не нюхал. У Власова воевал... Сталина,
видишь, предал. Смотри, как он за этого... за тирана, диктатора... Голову мне готов
оторвать, - вонзил в мундир, в красневшие ярко лампасы негодующий взгляд. - Будто ни
съезда не было, ни всех этих газетных статей, ни этого последнего документа цека. Будто
лично его вышвыривают из мавзолея, из истории, из памяти... Да, это его, его... Всех, всех
вот таких надо из партии гнать. Всех!" - И в ослеплении, в гневе, сам не ожидая того от
себя, вдруг так и выпалил, так и сказал:
- Это вас надо из партии гнать. Вас! Вместе с ними со всеми! - бросил рукой Ваня
вверх, в потолок - куда-то далеко-далеко. И каждому, всем было ясно, кого он имеет в
виду.
Генерал замер, затих. Ошарашенно пожирал Ваню выпученными, налитыми кровью
глазами, наконец процедил:
- С тобой, - ткнул он пальцем в ответчика, как штыком, покрутил, покрутил еще им
(как делал, наверное, в схватках, еще в гражданскую, с беляками). - С тобой все ясно! -
повернулся к сидевшему неподалеку от него - знакомому Вани, прилизанному, с
клеенчатым ярким блокнотом. - Думаю, вам им надо заняться. - И, обращаясь к Бугаенко,
ко всем, заявил: - Гнать его надо из партии, вон!
И понеслось, понеслось с разных сторон:
- Да он нашей партии враг!
- Такому не место среди нас!
- Исключить!
Бугаенко снова поднялся, вырос над всеми. Пытался еще образумить сидящих, к
сдержанности призвать. Но они ни в какую. Подождал
...Закладка в соц.сетях
