Жанр: Драма
серия Навсегда 2. Отец
... - Чего привязался?- вступился за Семку помор.- Фюрер... Это же надоть! Нашел пример
с кого брать. С бесноватого!
- Что-о?- вскинулся Игорь Герасимович.- Ты эти штучки мне брось! Я покажу тебе
пример! Ишь, ловкий какой... Смотри,- обратился он за поддержкой к солдатам,- базу
подвел. Я тебя, треска беломорская, быстро за жабры.
- А я тебя, каланча городская, за твою поганую пасть. Как ты с солдатом молодым
обращаешься? - уперся руками в свои впалые, сухие бока расходившийся Лосев.- Вон
Изюмов. Младше тебя, а умней. Тожеть ефрейтор. И не наводчик, как ты, а уже командир.
- Командир... Ха! Угробил двоих.- Инженер вдруг осекся, покосился на одиноко
застывшего в темном углу вновь испеченного командира первого расчета, потом
осторожно на взводного. Тот уже обернулся к нему. Инженер втянул голову в плечи.
- Ты-ы!- только и успел осечь его Лосев.
- А ну тебя,- решил отделаться от помора Игорь Герасимович.- Чего встрял? Не к тебе
обращались.
- К тебе, не к тебе, а надоть это,- наседал, не сдавался помор,- Надоть того,- покрутил
он заскорузлым пальцем у лба.- Смекать надо, ты, инженер. Он же как? Барабанер-то наш.
Не как-нибудь там... Рецепт у него.
- Рецепт... Не смеши просвещенных,- осек помора Игорь Герасимович.- Педант он, вот
он кто. Знаем мы их, шагу без системы не ступят. Все у них так. Все чтобы по логике им,
по науке.
- У кого это у них? Кому это им?- уловив в словах, в голосе Голоколосского тайный
намек, выступил из угла, из полутьмы ближе к костру Ваня Изюмов. Наклонился к куче
изломанной мебели.
Барабанер настороженно вскинул кудрявую темную голову, уставил загустевшие сразу
глаза в ухмыляющуюся рожу наводчика второго расчета.
Инженер пригладил усы, хитро прищурился.
- У кого... Да у педантов, у теоретиков этих там всяких,- помедлив, уклончиво ответил
он.- Ох уж эти рецепты, системы, теории мне! Только застят глаза, засоряют мозги!
- При чем тут теории?- выпрямился Ваня со старым стулом в руках. Размахнулся им,
хватил со всей силой о стену. Раздирая сиденье на части, стал бросать их в костер.- И
потом... Так уж и застят? Напротив, все считают, что освещают. Теории теориям рознь.
Научные...
- Гм, считают... Научные,- хмыкнул Голоколосский, тронул с усмешкой мизинцем
усы.- О людях, их жизни, что ли? Э-эх!- вздохнул он презрительно.- Мальчик. Подрастешь,
с губ сотрешь молоко, в настоящей жизни повертишься. Пооботрешься среди разных
людей. Вот тогда и поймешь. Слишком мы человеки, наши жизни необъятны, подвижны и
противоречивы, чтобы их, не греша против истины, удалось полностью охватить,
включить в какие бы то ни было системы и теории, точнехонько предусмотреть и
отладить. От них, этих идеалов и схем, столько же пользы, сколько и зла. Засоренье
мозгов. Мертвечиной от них нередко несет за версту - от этих теорий и схем. Слепо
поверишь... Уверуешь в них, того и гляди, споткнешься о череп, о кости.
Матушкин лежал на перине. Хотя и дремал, все же слушал вполуха, о чем говорили
солдаты. Вдруг уловил главную мысль Голоколосского. И удивился: "Недаром инженер.
Ишь, какого закрутил.- Перевернулся с бока на спину, задумался, уставившись взглядом в
изуродованный взрывами свод.- Так, по-твоему, что,- восстал невольно Евтихий Маркович
против неправедных слов наводчика,- ерунда это все, по-твоему: план, расчеты?- на свой
лад, несколько узко понял инженера охотник.- И мой, значит, план, весь этот рубеж наш,
что, тоже, значит, по-твоему, ерунда?- Матушкин сейчас воспринимал все только сквозь
призму предстоящего боя и ни о чем другом думать не мог. Беспокойно заерзал на
непривычно мягком и теплом ложе.- Нет, брат,- в какой уже раз, все снова прикинув в
уме, успокаивал он себя,- с кем, с кем, а уж с немцем... Тут, брат, как? Тут, брат... У них,
гадов, свой точный план, а я им свой. Тоже... Да еще, может быть, и получше, более
точный. Я-то ведь знаю: нет им иной дорожки, только к броду, на мост. Вот и учел, вот и
выстроил свой план. Какое же тут засоренье мозгов? Никакого тут засоренья нет и зла
никакого. Напротив, добро одно. Ты это брось..." - мысленно пригрозил он
Голоколосскому. Скинув с себя этим спором одолевавшую" его дрему, Матушкин теперь
стал ловить слова инженера в полное ухо.
Голоколосский хотел, чтобы Барабанер какао и все остальное сразу вывалил в таз.
Вкус, считал он, от этого не изменится, а шоколад будет готов намного быстрее.
- Эх, размаха нет у тебя, не хватает размаха. Так чтоб, знаешь... По-нашему чтоб!.. А нука
вали сразу все,- потребовал от Семки Голоколосский.- Слышишь, вали! Давай, давай!
Дай-ка я сам!
Голоколосский, длинный, как жердь, протянул мимо него руку, схватил красивую, с
золотистой этикеткой пачку.
Семен его оттолкнул.
- Ах, ты!..- замахнулся инженер.
- Но, но! Еще чего мне!- гаркнул Матушкин.- А ну кончай! Ты что? Заработать у меня
захотел?
Голоколосский застыл. Оглянулся с опаской на лейтенанта. Остальные плотней
обступили его и Семена.
Вот так же, как солдаты сейчас вокруг него, бывало, стояли возле бабушки Раи Семен
со своими сестренками. У сестренок жадно горели глаза. Отвлекая, шамкая ртом, бабушка
им объясняла: вот, мол, глядите, масло в кастрюлю кладу, ставлю на примус, вот жир
закипел, сыплю в него какао, лью мед, бросаю корицу, ваниль. Все мешаю теперь. В
корявых руках бабушки Раи трудно ходила тяжелая деревянная ложка.
Корицей, ванилью даже немецкий транспортный "юнкере" не оказался богат. Ни
медом, ни сливочным маслом. Только какао нашли, рафинад, маргарин. А все остальное
Семен делал, как бабушка Рая. Голоколосский же лез не в свое дело, только мешал да еще
на что-то там намекал. Прямо, конечно, он не смел ему сказать, да и вряд ли хотел
оскорбить. А если бы и хотел, кто бы ему позволил это? Но Семену все равно было
обидно: или не всем одинаково достается от этой проклятой войны? Из его семьи,
наверное, уже никого нет. Ни отца, ни матери уже у него нет, ни сестренок. Нет уже и
бабушки Раи. А он, может быть, для того и уцелел, чтобы отомстить душегубцам за них. И
что, не так разве воюет, как все? Разве трусливей других? Конечно, бывает и ему страшно,
как и всем, но не прячется же, наоборот, старается быть храбрее других. Лишь бы чего не
подумали, не сказали чего о нем. Чувство такое, будто с него двойной спрос, должен быть
лучше, отважнее всех. Вот и сейчас старается, варит... Все будут есть, тот же
Голоколосский. А вот все равно... За что? Почему? "Ладно,- гордо склонился над тазом
Семен,- увидит еще долгоногий усатик этот. Увидят! Буду... Должен быть смелее, умнее,
умелее всех".
Наконец Семен стал сыпать в таз порошок. Все оживились.
- Сол, пэрц не пазабиль?- не удержался, сострил даже строгий, скупой на слова
Нургалиев.- Э-э, лучше барана на таза. Баран... Бэшбармак. Ай-ай, как карош!
Маргарин в тазу от какао начал темнеть коричневым стал.
- Глянь, ребята, говно!- пораженно вскрикнул Пацан. Оживился. Словно и не было
ничего - у воронок у этих, у "пауков", не он кидался с машины в сугроб. Тотчас ложку
извлек из-за кирзового голенища, нырнул ею в таз.- Да-а!- восхитился Пацан, осторожно
лизнув с пылу с жару жидкое варево. - В жизни такого еще не едал. Ай да Семен! Ну и
даешь!
Семен, довольный, отбиваясь от ложек, потащил таз на мороз.
Пока ели кашу, он раза два выбегал из часовни, смотрел, застыл шоколад или нет.
Наконец внес, поставил таз на солому в самой гуще солдатских ног.
Навалились на паривший еще, источавший дурманный дух коричневый блин, аж треск
за ушами пошел. Колотили довольно в Семкину спину. Опьяненные отдыхом,
насыщением и теплом, солдаты на время забыли про кровь и смерть. Посыпались
подначки и шутки, вспоминали - весело, всуе, по-русски - и бога, и душу, и даже мать.
Взводный не стал затыкать солдатам рты: пускай отведут души. И сам тоже немного
расслабился: жевал шоколад, сладко жмурился. Но не пьянел, как солдаты, старался есть
спокойно и чинно, с достоинством, ни на миг не забывая, что уже скоро загрохочет здесь,
у их случайного фронтового приюта бой с немецкими танками и начнет поливать их
свинцовая смерть.
В сторонке, за клиросом, снова затихнув, хлюпая носом, уплетал свою порцию
шоколада из котелка Ваня Изюмов. Неяркий свет автомобильной переноски сюда не
доставал. В пляшущем свете костра лицо Вани то освещалось, то расплывалось бледным
пятном. С минуту Матушкин не сводил с него глаз. "Неужто еще казнится, не простил еще
ни меня, ни себя?- Евтихий Маркович заерзал на перине. Еще раз-другой беспокойно,
сочувственно зыркнул на Ваню.- Все, хватит. Так дальше нельзя",- вдруг проникся он к
нему состраданием и, чтобы дать ему выход, спросил неожиданно для себя самого:
- Ну как? Шоколад-то? Ишь, так и метут, так и метут,- кивнул он на солдат.
Ваня, не ждавший вопроса, растерялся, перестал жевать.
- Ну, прямо экстра!- покрутил ложкой в своем котелке лейтенант.- Что тебе "Красный
Октябрь". Только что не плитками, не в серебряной обертке. А так... Барабанер! Боец
Барабанер!- довольно пророкотал он со своей высоты.- За выдумку, за смекалку... За
праздник бойцам объявляю вам благодарность!
Барабанера похвала эта - от самого лейтенанта, считай, что официально, по службе -
застала врасплох, и он растерялся, обернулся к нему, весь пылающий от костра, от
удовольствия, от всеобщего признания, и от смущения опустил голову.
- Верно, товарищ лейтенант. Это вы своевременно. Заслужил!- видно, опомнившись,
заглаживая свою перед Семкой вину, несколько выспренне поддержал взводного
Голоколосский.- Перед строем. Приказом ему. И от нас,- обернулся он к Барабанеру,- от
солдат фронтовая, боевая, сердечная тебе, товарищ Семен Барабанер,- отчеканил он точно
и ясно,- всеобщая благодарность! Ура-а!- крикнул игриво и тем не менее приподнято,
искренне он. Все поддержали.- Ура-а! Вот так, Семен Барабанер. От имени и по
поручению крепко жму вашу... вернее, ваши умелые, золотые... прямо-таки шоколадные
руки!- Голоколосский ловко, молодцевато вскочил, схватил Семкины руки - тот едва
успел поставить на камень свой котелок - и стал их трясти.
Солдаты еще больше разгорячились, все повскакивали, чуть не начали Семку качать, и
лишь теснота не дала им таким образом выразить свой восторг.
Не принял участия в этой бурной всеобщей признательности только Ваня Изюмов.
Матушкин все тотчас отметил, и это еще более обеспокоило его и сильнее потянуло
прямо теперь же, немедленно, хоть как-то, пусть самую малость, выправить положение,
вновь как-нибудь вернуть подчиненному прежнее самоуважение и уверенность в себе, да
и доверие к нему, Матушкину, его командиру.
- А тебе что, не нравится?- наклонившись в его сторону, спросил Евтихий Маркович
как можно более примирительно.- Шоколад-то?.. По мне, лучше не бывает. Всю жизнь бы
едал.- Для наглядности нырнул снова ложкой в свой котелок, а затем в рот.- А главное,
сытно, питательно. Жив, цел останусь, себе в тайге стану варить...
Рот у Вани был полон. Он не мог ответить. Стал срочно глотать. Да и не ожидал такого
тона - дружеского, радушного - и растерялся, опешил.
- Молчишь!- упрекнул его взводный. Ваня молчал.
- Да вас... Вас берегу ведь! Вас!- не дождавшись ответа, с горечью, страстно выпалил
Матушкин.
Ваня обмер совсем. Лейтенант было, кажется, помягчел: не рычал уже, не грозил,
напротив, обратился к нему так же, как прежде, как и ко всем, уважительно и с заботой. В
сердце Вани шевельнулась надежда: может быть, обойдется, минует его трибунал,
искупит как-нибудь завтра свою вину? И тут же от этой мысли, мысли об искуплении,
побледнел, и проняла его дрожь: "А искуплю ли?.. И какой ценой?- сжался он весь.-
Какой?"
Еще с утра из-за этой настигшей его беды Ваня хотел умереть, не находил оправдания
себе. И ждал трибунала, и страшился его. Хотел его отдалить. Избежать. А теперь, после
этих слов лейтенанта, этого его прежнего доброго тона Ваня как ожил. Снова хотел
уцелеть. Хотел жить. Ване стало как будто полегче. Снова уткнулся, хоть и растерянно, но
уже чуть радостно в свой котелок, глаз не решался поднять. А солдаты, заслышав
сдавленный, немного даже обиженный голос взводного, насторожились.
- Смотри, однако, в другой раз не прощу,- вздыхая, нестрого пригрозил Изюмову
лейтенант.- Понят дело? Вот так! Эхма!- вздохнул он еще тяжелее.- Ох, и грузна же ты,
шапка Мономаха! Ох, и грузна!- Помолчал.- Дед мой так, бывало, говаривал. Ты вон
самый маленький командир. В длинной цепочке-то. Всего-то-навсего отделенный. И
давно ли? Без году неделя! И то хлебнул уже. А выше-то если кто? Выше!- указал ввысь,
вскинув голову, взводный.- Вот так-то, брат. Пойми меня. Соберись-ка с сердцем, умом и
пойми. И постарайся... Обязан... душа вон, а должен уметь все учесть, предусмотреть!
Четко обязан приказ выполнять!- "А сам?- вспомнил Матушкин, как уперся супротив
приказания Пивня.- Так я же,- тут же отыскал он себе оправдание.- Я же... Доказал ему,
Лебедю. И для дела!.." Замолк на мгновение.- Словом, кровь из носу, а мне чтобы всех
уберечь! Убер-рр-речь!- процедил яростно Матушкин.
Солдаты притихли. Слушали. Но кто-нибудь нет-нет да и зашаркает ложкой по
котелку, а то начнет возить в нем пальцем, а потом его в рот.
Успокоившись малость, почувствовав облегчение - как-то все-таки разрядил
обстановку с Изюмовым,- Матушкин забеспокоился и обо всех остальных, о всем своем
взводе. Солдаты - кто еще прихлебывал чай, кто курил, кто рылся в сумках - все сыто
покряхтывали. Видать, уже были готовы прилечь, ждали только команды. И Матушкин -
все, в конце концов, от командира должно исходить, быть под его неусыпным контролем -
отечески, но властно приказал:
- Отдыхать! Всем, всем отдыхать!- демонстративно взглянул на часы.- Ничего себе,
десять... двадцать два семнадцать уже! Все! Пять минут, и чтобы мне все дружно храпели!
Понят дело? Вот так!
Тишина, темень и стужа нависли над передовой. На фронте далеко не загадаешь,
только настоящая минута твоя. Вот солдату и были довольны: в тепле, у огня, не их покуда
черед стоять на часах у орудий, руками размахивать, прыгать, щелкать от стужи зубами.
- Скидывай сапоги,- стал укладываться на ночь помор.- Эк, взопрели-то, бедолаженьки.
С неделю, чай, не разувался.- Старательно потер и сверху, и между пальцами, размял и
подставил ноги к огню.- Дышите, дышите, родненькие. Далеко еще вам до Берлина-то
топать. Ой, далеко!- потом расстелил портянки, плотные, суконные, из немецкой шинели,
расстелил на соломе себе под бока. Никто их отсюда не уведет, да и просохнут быстрей от
живого тепла, и ребрам помягче.
- Эх, мальчики! Чего бы сейчас!- тоже вывалив к костру голые ноги, простонал
Голоколосский.
- Чего... Известно чего. Чего еще может быть у тебя на уме?- отозвался насмешливо
Лосев.- Нажрался - бабу теперя тебе.
- А верно! Смотри!- наигранно поразился Голоколосский.- Мудрый, да? Народная
мудрость?
- Тьфу!- сплюнул возмущенно рыбак.- Пузырь ты, вот ты кто! Лопнешь ишо.
- Это ишо отчего?- передразнил его Игорь Герасимович.
- Оттого! Спесь... Вон как она из тебя.
- Слушай, треска...
- Сам ты треска.
- Да не злись. Чего обижаешься? Хорошая рыба - треска эта ваша. Консервы из
печени... Спасибо вам, рыбачкам. Пальчики, черт возьми, оближешь. Ладно, хочешь,
китом тебя назову?
- Дура ты. Ох и дурак, хотя инженер.
- Злишься? Не злись. Чего тебе? Есть она, нет... А мне,- инженер чиркнул себя по
горлу.- С лета уже пощусь.
- Смотри, тоже мне отыскался...- оскорбился помор.
- А что?- подмигнул ему инженер.
- Да кто бы сейчас на ей не попрыгал?
- Ай да треска! Ай да дает! Кит! Теперь вижу, кит! Ну, мальчики, представляю...
Дорвемся до немок. Вот уж дадим! Что, признайся, кит,- опять лукаво подмигнул помору
Игорь Герасимович,- ни одной не пропустишь, переплюнешь нас всех?
- К стенке тебя за это, за немок,- построжал помор.- Сами же наши тебя и к стене. Ишь,
чего вздумал. Силком!
- А я разве сказал, что силком! Ни-ни! Я не насильник какой-нибудь, избави меня бог!-
горячо, оскорбленно открестился от обвинения Игорь Герасимович.- Понимать это надо,
рыбак, понимать! Мы полюбовно! Да, да! И ей хорошо, и мне,- хитро, ласково погладил
рыбачка по колену Игорь Герасимович.
- Они с нашими как? Так и с ихними надо. Так с ними, с падлами, только так!- вдруг
вставил с напором, с негодованием Степан Митрофанович Орешный.
- Ах, вот ты как? Товарищ лейтенант, вы только послушайте, как он запел!- обратился
Лосев за помощью к взводному.- На одну доску нас... Да как ты смеешь? Они же фашисты!
А ты их с нами на один аршин!- накинулся он на рябого.
Евтихий Маркович не хотел вмешиваться во вспыхнувший вдруг меж солдатами
разговор. Он понимал, да просто по опыту знал, что солдаты сами, лучше него, лучше
любого агитатора все, что нужно, расставят по своим законным местам и это будет и
проще, и мудрее, надежнее какого бы то ни было слова сверху, со стороны. Ему даже было
интересно, по-человечески, по-командирски интересно, кто что думает, кто есть кто, как,
чем закончат они этот непростой, чуял он, ох, непростой спор. И был недоволен, что один
из споривших обратился за поддержкой к нему. Но, коли уж обратился, он, старший здесь,
не мог промолчать, но и разрушать самотечность откровенной солдатской перепалки
никак не хотел. И потому, как и все, укладываясь на ночь, неторопливо мостясь и
довольно покряхтывая, требовать ничего не стал от солдат, ответил им не как старший
здесь, а как такой же, как и все, равный:
- Законы наши знаете? Каждый знает? Вот каждый сам и решает пускай! А баб
любить... По мне, русских ли, немок, эвенок... еще там каких... Лишь бы нравилась. И ты
бы нравился ей. Словом, как водится, как у людей. А вот...- тут лейтенант на минуту
замялся, даже тряхнул озабоченно головой,- а вот... Как вот у них, у чужих с этим,-
коснулся он легонько ладонью груди.- Могут ли эдак они, по-людски? Чтобы по-чистому?
От сердца чтоб, от души?- обвел он всех пристальным изучающим взглядом.- Это нам,
брат, сперва еще надо узнать. Незнаючи броду,- цыкнул он задористо языком,- не лезь-ка,
брат, в воду. Не случиться бы беде. Понят дело? Вот так!
На минуту протихли все. Первым подал голос Пацан:
- А интересно все-таки, как они встретят нас? Немцы. Вообще чужие, иностранные все.
Ну и немки, конечно, всякие иностраночки. Как? Какие они?- вспыхнули глазенки у
Яшки.- Должны все для нас!
- Жди!- выдавил злобно Орешный.- Просить их еще!
- Вишь, вишь, чего натворил! Это ты все! Все ты! - вдруг накинулся помор на Семена.-
На ночь глядючи шоколад наварил. Да его слабым прописывают, как рыбий жир, а ты
жеребцам!
- Ох, рыбачок! Правильно инженер говорит, что-то ты больно добренький стал.
Генерала... Пакость эту давеча пожалел. А теперя вот немок. Как бы за них не пришлось
отдуваться тебе,- недобро воззрился на помора Орешный.- Ох, не завидую я тебе. Сгребет
тебя нонче наш инженер.
- Нет уж, мальчики. Не оскорбляйте меня,- возразил обиженно Игорь Герасимович.-
Мне свою бы, законную. Эх бы, Танюшку сейчас!- охнул азартно, мечтательно
Голоколосский.- Хоть приснилась бы, что ли!
- Жди, приснится еще али нет. Законная-то... А немочка если? Чужая во сне к тебе
коли придет? А наяву попадется?- спросил недоверчиво инженера рябой.- А, враз тогда
позабудешь Танюшку?
- Эх, мальчики, значит, не знали, не попалась вам настоящая ваша баба. Настоящая
баба - ум-м!- Голоколосский задрал в упоении к потолку свой пронырливый нос,
пригладил щетинку светлых, даже здесь, на фронте, холеных усов.- Попробовал раз, и все,
не надо другой. До Танюшки шатался я, как мартовский кот. А встретил Танюшку... У-умм!-
опять простонал упоенно Игорь Герасимович.- Описать невозможно, как у меня с ней.
Всю ноченьку напролет. Измаешься... Кажется, все... Ан нет...
- Бросьте!- вскочил босиком и в гимнастерке без пояса Лосев.
- А ты не встревай. Не мешай!- потянул его за полу рубахи Орешный. Дернул сильней.
Лосев присел.- Давай, чего там,- поддержал рассказчика Степан Митрофанович.- Дело
живое. Мужское. Давай рисуй, продолжай!
- Дура!- не унимался рыбак.- Та мы ж не одни. Вона, дети же здесь!
- Дети... Ха! Эти дети... Завтра, может, кровь прольют. Жизнь отдадут. Пусть хоть
послушают,- теперь привскочил на соломе Орешный,- если, правда, и сами, без нас не
знают уже. Только навряд. Нынче дети - ого-го! Моя... Шестнадцати не было. А однажды
под утро пришла. А через три месяца...- не кончив, он досадливо махнул рукой.
Матушкин, как и помор, было тоже сперва возмутился, хотел уже цыкнуть: кончайте,
мол, ерничать. Да сдержался вовремя, не стал прерывать все пуще и пуще разгоравшийся
спор. Почему бы на самом деле и не дать солдатам хотя бы вот так... Поделиться,
вспомнить о забытом, былом. Может быть, перед боем, перед возможной смертью это и
нужно? Даже обычно сдержанный, солидный Степан Митрофанович и тот ишь как
разошелся. Дело и впрямь мужское, живое. Никуда от него не уйти. Чего же ханжить?
Пускай хоть посудачат. Молодые вот, правда. Лосев, наверное, прав. А впрочем... Что
молодые? И молодые! Чего под стеклом их держать? Вон Пацан... А Изюмов? Да и Семен
Барабанер. Попритихли, замерли все.
А усач продолжал...
Чеверда засопел; крякнул, сплюнул Орешный; пришибленно умолк помор. Ваня,
присев, ошалело смотрел на огонь.
"Фу, дурак. О жене. Как можно так о жене?" - Ваня весь сжался, а лицо гадливо,
растерянно сморщилось. Было что-то унизительное, оскорбительное в том, что и как
говорил о женщине, о своей жене инженер. И что-то все-таки захватило, затомило и
Ванино тело и душу ядовито-сладкой тоской. Ваня знал, читал, конечно, об этом. И
Мопассана, и Бунина. Уже в десятом, готовясь в университет, прочел и Боккаччо, и
Апулея. Но так, как усатик сейчас! Глазами, голосом, всем своим изнывшим нутром. Всем
восторгом своим. Обнаженно, весело, зло. Так еще Ваня не слыхивал. И сквозь
отвращение от всего этого откровения инженера тоненьким жальцем проклевывалось в
нем еще нечто вроде щемящей обиды: за учебой, за книгами, за заботами и запретами
матери и отца все это, такое странное, страшное, но и зазывное, кажется, мимо прошло.
Мимо! Такое важное и решающее в судьбе каждого отдельного человека, мужчины, самое
мужественное и глубинное. Неизбывное. И теперь уже все может быть - не испытать уже,
не успеть. Никогда.
Только Барабанер не принял ничего из этого начисто, целиком, не испытал никаких
иных чувств, кроме отвращения, даже ненависти. В сердце, в душе его все было выжжено
и залито горем. Отвернувшись, Семка, так же как и Изюмов, уставился взглядом в костер.
Раз-другой оторвался, враждебно покосился на Пацана. И так развязный, циничный,
надрывный... А тут уже совсем обнаглел - встревает в мужской разговор прямо как
равный, как свой.
- Скажи, инженер,- как раз спросил опять Яшка,- а верно, есть такие женщины, что
любят, чтобы за ними как можно больше мужчин увивалось?
- Верно. Они, суки, такие все!- опередил инженера, не дал ему ответить рябой.- Бабы...
Они прорвы все! И вообще... Ты за ними - они от тебя. А попробуй от них. Вот тут-то они
зараз за тобой!
"Вроде и у меня с Тосей так",- показалось вдруг Яшке.
Но Лосев не дал ему проследить до конца первую незабытую любовь свою.
- А ты? Что, ты лучше баб?- навалился на Степана рыбак.- Видать, они тебя... Ишь, как
ты на них. А я так на это смотрю: все мы одним миром мазаны, что бабы, что мы,
мужики. Вона, гляди,- повел он вокруг востреньким носиком.- Глаза-то, глаза... У всех-то.
Смотри, пуще, чем лампа, горят.
Лосев был прав: в глазах у всех так и тлел, так и светился какой-то глубинный
беспокойный огонь.
"Ай да рыбак! Напрямки. Молодец! Так, брат, и надо!- почему-то понравилось это
таежнику.- Чего нас, мужиков... себя то есть, сахаром мазать?"- Он давно пришел уже к
этому выводу, и никто не мог его убедить, что ложь, какой бы спасительной она ни
казалась, может быть полезной и нравственной. Рано ли, поздно, считал он, она
непременно вылезет боком. А правда... Она сама себе - царь, лучший лекарь, сила и
власть. И тут как раз, словно в подтверждение собственных мыслей, Евтихий Маркович
вдруг услышал:
- Ладно, пускай! Что мы, мужики, что бабы... Ладно, не спорю, одним миром все
мазаны!- опустил рябой неожиданно на колено сжатый кулак.- А мне что от этого? Легче?
Вона,- показал он себе на лицо,- я всю жизнь, с детства такой. Баб, замечу тебе...
Симпатичных баб от моей рваной рожи так и воротит. Да, мне досталось от них!- вдруг в
сердцах выкрикнул он.- Досталось!- сплюнул отчаянно.- А-а, чего там... Не стану
скрывать. Жена моя... родная жена,- подумал, должно, подбирая слова поприличнее.- Ох
же и сука была! - Степан Митрофанович аж скрипнул зубами, по-бычьи на сторону голову
поворотил.- Не больно уж она любила, ласкала меня. Больше других. И это при мне. А
сейчас? Без меня? Представляю, сейчас...- направляющий резко склонился к напарнику
своему, к Чеверде, вырвал у него изо рта "козью ножку", задымил.- Как подумаю, что она
теперя там вытворяет, вот из этого карабина б ее!
- А ничего. Не с кем ей там, в тылу теперь вытворять,- успокоил рябого
Голоколосский.- Весь наш брат, мужики... Стоящие, настоящие мужики - все на фронте.
Одни старички, дети да бабы остались.
- А и есть, ну так что? Смотри, какой прокурор. Сразу за карабин. А то ты не такой?
Хотя и рябой,- снова убежденно пришил Орешного Лосев.- Честно! Здесь жены твоей нет.
Признайся: бывало? Только не ври. Отвечай!
Орешный обвел всех ускользающим взглядом.
- Ну, отвечай. Но смотри!- наседал, пытал его Лосев.- Смотри, коли встретятся... Наши
ли, чужие... И позовут. Поманят. А ты поскачешь им вслед? Или упрешься? Неужто
упрешься? А ну, поклянись! Обещай! А мы... Как случится, напомним. Идет?
- Вот сам и клянись. Чего захотел,- огрызнулся вдруг Степан Митрофанович. Мрачно,
недобро взглянул на помора.- А ты? Что ты, не такой?
Все ждали ответа. А Лосев потер ладошкой лоб и признался:
- Виноватый я перед своею. Ох, виноватый!
- Во, слышишь, Орешный, учись!- подхватил инженер.- Себя виноватым считает.
Кается человек. А ты? Сразу за карабин.
- Да, братцы, да... Виноватый я, виноватый. Ка
...Закладка в соц.сетях
