Жанр: Драма
серия Навсегда 2. Отец
...анусь стоять. Понят дело? Вот так! А ну,- протянул он Зарькову
спичечный коробок,- давай присвети. Представляешь,- показал он на карту комбату, когда
спичка вспыхнула,- пойдут на меня. А он их с правого фланга! Если хочешь,-
обернувшись, подмигнул он Зарькову,- встречай ты танки в лоб на погосте, а я в бок их
тогда, с хуторка?
- Да, да!- вспыхнул Зарьков.- Я встречу в лоб! - Голос Олега чуточку дрогнул.
- Нет уж,- вмешался комбат,- раз уж ты встал здесь, здесь, милочек, и стой. Если,
конечно, подполковник позволит.
- Подполковник, подполковник. Заладил,- вскипел таежник опять.- А в лоб,- обратился
он снова к Зарькову,- это ты... Погоди покудова в лоб. Привыкни пока, подучись. Вот так.
- А пойдут они здесь? - спросил неуверенно юный командир.
- Должны, куда им еще?- ответил приморец.- Чай, к броду им нужно, на мост.
- Да, где-то здесь,- подтвердил и Лебедь.- Ну, пускай наша разведка ошиблась. А
армейская, фронтовая? С воздуха? Да и пленные показывают.
- Значит, здесь.- Зарьков на минуту задумался.- Товарищ капитан, тогда чего нам
бояться? Тогда правильно товарищ лейтенант говорит... Точно, один взвод надо оставить
на кладбище. Ничего тут страшного нет. Во всяком случае, хуже не будет. Лучше может
быть, а хуже не будет.
- Слыхал?- подхватил радостно Матушкин.- Верно сказал: хуже не будет. Лучше может
быть, а хуже не будет. Ай да младшой, ай да стратег!
Морща детский, казалось, даже сейчас, перед схваткой, безмятежный розовый лоб,
Зарьков взглянул на приморца с благодарностью и восхищением. Ему, Олежонку, как
называла его в своих письмах в училище, а теперь уже на фронт мать, сыну врача и
артистки, пай-мальчику с Невской стрелки, до войны посещавшему при Дворце пионеров
на Фонтанке балетную школу, ему этот Матушкин казался просто каким-то
фениморовским индейцем или новым Дерсу Узала. Правда, приморец этот что-то,
конечно, читал. Но не то и не так, наверное, как он - коренной ленинградец,
потомственный интеллигент, мечтающий стать после войны по примеру отца хирургом, а
со временем, может быть, даже и звездой, знаменитостью, как, например, Пирогов или
Филатов. Да и когда этому Матушкину было читать, серьезно учиться? Все время на
промысле. Груб порой и суров, хотя иногда без всякой будто причины раскрывается нечто
славное в нем, как в душе, родной тебе, как в отце. Третьего дня не кто иной, а именно он,
узнав как-то о дне рождения Олега, собрал всех солдат, объявил, что самому молодому
офицеру батареи Олегу Константиновичу Зарькову стукнуло девятнадцать. Олега качнули.
А ночью одни офицеры - Лебедь, Матушкин и Зарьков - укрылись в машине. На улице
звезды яростно горели, в ночной темноте отсвечивал снег, а в кабине тускло тлела
панельная лампочка. Надышали в кабине - стало теплей. Таежник полез в "бардачок",
достал галеты, пару банок сардин, рассыпной шоколад (все трофейное, спасибо
зенитчикам - накануне ковырнули трехмоторного "юнкерса" так, что тот шлепнулся за
батареей), из-за пазухи вынул согретый на груди небольшой плоский "пузырь".
- Значит, девятнадцать тебе?- прогудел Матушкин зажатому между ним и комбатом
имениннику. В полумраке вгляделся в Олега. Помолчал. Разлил в железные кружки
французский коньяк.- Что же тебе пожелать?- шапку сшиб на затылок, заскреб
сокрушенно ручищей лоб.- Вот что. Ты мне сынок. Сынок, как и мой. Одно пожелаю: будь
жив-здоров. До победы желаю дожить. И давай, брат, на "ты".
Это тогда прозвучало так неожиданно щедро, Олег смешался, что-то промямлил в
ответ.
- Колька-то мой только в письмах на "вы". А так-то он меня на "ты". Как же иначе. Ну
и с тобой.- Выпростав в тесноте руку, Матушкин обнял Олега за плечи.- Ну, будь живздоров,
сынок.- И, звякнув кружкой о кружку, разом выплеснул все
содержимое в широко разинутый рот.
Вспомнив сейчас это, вместе с отчей теплотой ощущая и силу приморца, Олег с особой
надеждой и верой вникал в его план. А самому неудержимо хотелось коснуться его,
сказать что-нибудь сыновнее, ласковое. Да что тут скажешь? С родным отцом и то,
кажется, так и не нашел общего языка. С матерью проще было, та сама всегда ласкала его,
по каждому поводу целовала. А вот с отцом... Дурак. Каким же он был плохим сыном,
сухарем, все чего-то стеснялся, все ему что-то мешало. А теперь? Нету рядом отца. И
будет ли уже когда? Тоже где-то на фронте. Не в траншее - в полевом госпитале. А тоже
опасно. Наверное, тревожится за него. Конечно, тревожится. Бедный отец! А рядом
чужой. Но чем-то уж как будто и свой. Что-то к нему уже затеплилось в сердце Олега. Но
как ему это сказать, как показать?
- Простите, Евтихий Маркович,- Олег засмущался.- Вы говорите...
- Ты... Говори мне "ты". Ведь пили же за это? Пили!- вдруг горячо обиделся
лейтенант.- Давай! Пора! Привыкай!
- Ты-ы,- выдавил с усилием Олег. Замялся.- А может быть... Не считаешь ли ты?..- Олег
запнулся снова.- В общем,- тут же справился он со смущением,- по логике, по тактике
здесь, по-моему, еще бы одну батарею надо поставить.- Застеснялся, будто этим своим
вмешательством обижал лейтенанта.- Вот здесь.- Чистый, еще не успевший как следует
загрубеть в походах палец Олега неловко ткнулся на карте в перекресток дорог.
Лебедь нахмурился. Оборвал:
- А две не хочешь?
- Хотя бы взвод,- смешался, поправился Зарьков.
- Комполка, да и мне, комбату, милочек, видней.- Лебедю хотелось еще резче одернуть
слишком ученого младшего лейтенанта. Но его такие неуместные, непривычные здесь, в
армии, на передовой робость, воспитанность, вежливое обращение по имени-отчеству
остановили комбата, не дали сорвать на нем злость. В глубине души он и сам сознавал,
что младший-то прав: и впрямь туда бы, на перекресток, следовало поставить еще одну
батарею или хотя бы взвод.
"Но мало ли что надо,- возмутился комбат,- где их взять? От полка за два месяца боев
вон и двух третей не осталось. Это моей батарее повезло. Впрочем, что значит повезло?
Просто грамотней, толковей сражались,- чуть раздулись от гордости ноздри у Лебедя.- А у
других? Редко в какой батарее по три ствола осталось, больше все по два, а то и по
одному. А он, сопляк, туда же, советы давать: батарею сюда, взвод туда... Нет, хватит!
Хватит мне одного своевольного.- Лебедь метнул подозрительный взгляд на приморца.
Но тот молчал, и Лебедь опять взглянул на Зарькова.- "Простите... Пожалуйста..." Смотри
ты,- подивился комбат,- еще не отвык. А я уже и не помню, когда в последний-то раз
говорил эти слова, когда обращался к другим по имени-отчеству. Да,- подосадовал
бывший учитель,- опростился я совсем, огрубел. А ведь не просто учителем был, не только
историком, но и директором школы. Все шли ко мне. Сколько детей, педагогов, техничек.
А родителей? И к каждому особое слово, особый подход. Иначе нельзя. Иначе б не вышло.
А теперь? Ха, теперь! Теперь сойдет и так... Всех на "ты", по фамилии всех, по шпалам,
по кубикам, по треугольничкам. А погоны навесят, по погонам начну и по звездочкам. И
намека нет... Ну, на это... Как это ты раньше называл: на индивидуальный подход. Хе,-
хмыкнул комбат,- чего вспомнил! Ха-ха! Да зачем он здесь, в части, на фронте, этот
индивидуальный подход, когда есть приказ, коли дана тебе власть. Тебе дано даже
смертью карать,- подумал саркастически Лебедь.- Да вот взять хоть этот приказ - встать у
бугра. Приказал комполка - и становись. Хотя и лучше позиции есть. А я своим взводным
прикажу. А они отделенным. Те солдатам. Коверкаем, теряем себя.- Потер мучительно
лоб, посмотрел опять на Зарькова.- Вот побудешь в армии, на фронте с мое, почуешь ее,
власть, войдешь во вкус... И ты... Да, и ты станешь таким же: без "простите, пожалуйста",
без имени-отчества. Да, да, и не мечтай о другом. Вон таежник, на что стержневой,
трехжильный мужик и то... А что?- тотчас споткнулся на таежнике Лебедь.- Ну, горяч,
одержим. Ну, упрям, как осел. Вот как сейчас. А может, как раз так и надо? Не отступать
от своего, от себя. Вот как он. Ни за что не изменит себе, ни на грамм. Пойдет на рожон,
напролом, нарушит приказ, а сделает так, как считает мудрей. Настоит на своем!" Лебедь
давно уже понял, что Матушкин просто клад для него и не ему, бывшему учителю, прежде
не бравшему в руки даже ружья, получившему звание на военной кафедре вуза, на разных
офицерских сборах, тягаться с таежником в живой и тонкой, в чем-то сродни его прежней
промысловой профессии военной премудрости. И потому порой, пряча самолюбие,
крепясь, допускал, чтобы взводный им верховодил.
- Ну и клещ. Клещ!- сказал он досадливо Матушкину.- Отстанешь от меня или нет?
- Ты мне с фашиста дай высосать кровь. Для фрица я клещ! Для фрица! Понят дело?
Вот так! А встанем там, где Петух наш велит, там фашисты высосут с нас. С нас, как пить
дать!
Комбат смотрел на взводного растерянно, почти умоляюще.
- Езжай в штаб. Езжай! Или звони,- потребовал Матушкин.- Что, поджилки дрожат?
Ладно, я давай. Сам! Разреши через голову!
Начальства Лебедь боялся, а батю, командира полка, непреклонного, да еще и придиру,
педанта, если бы мог, обходил за версту. А Матушкин, чем выше кто над ним был, тем
достойнее всегда с ними держался. И начальство словно чуяло это за ним. Но знало и то,
какой он прекрасный солдат, и, похоже, терпя все строптивое в нем, доверяло ему и
любило его: кто-кто, а уж он, хотя и не станет шапки ломать, но зато, если потребуется,
одолеет и невозможное. Свою же власть Матушкин, как иные, не лелеял, не пестовал, не
кичился ею. Она, казалось, с ним родилась, а с получением лейтенантского звания,
командирской должности в служении той цели, важнее которой не было теперь ни для
кого, к которой, вырвав из леса, призвали его, просто приняла новую, столь же
органичную, как и все в нем, форму.
- Ну!- опять потребовал Матушкин.- Звони! Или мне?
- Ты же знаешь, что он ответит!
- Ха, ответит... Взревет! Во всю глотку взревет, как медведь.
- Вот-вот... Что, рубанет, не окопались еще?
- Окопались. Я окопался! Так и доложишь! Но не там, где он велел, а чуток впереди.
Да, да, не гляди на меня так! Считай, окопались. Пушки, сам знаешь, здесь уже, между
могил. И ни шагу отсель! Пусть хоть сам сюда приезжает, хоть расстреляет меня здесь, на
месте, своей рукой, ни с места отсель! Понят дело? Теперь Зарькова давай. Его на место
скорей!
Лебедь обтер рукавом с лица пот, возбужденно прощупал карманы, достал сигареты.
- У тебя что?- спросил он Матушкина дрогнувшим голосом.
- Наш.
- А я вот,- Лебедь показал этикетку,- Испанию начал смолить. С "юнкерса" этого. Век
бы не знал, да немец, спасибо, занес.- "Чиркнул спичкой. Рука с огоньком заметно
дрожала.
- Ну!- принялся опять за свое лейтенант.
- Чего ну? Чего? Ах же... твою мать, привязался, как клещ! Ну чего тебе?- не выдержал
Лебедь.
Зарьков неуютно поежился. А Матушкин теперь, когда вскипел и комбат, поспокойней
потребовал:
- Звони. Вот чего. Или иди. Да живее, живей. Время не ждет. День-то февральский
какой? Раз-два - и хвост уже показал.
Лебедь жадно, одну за другой сделал несколько затяжек.
- Ладно,- наконец сдался он. Бросил окурок, примял его каблуком.- Не стану звонить,
пойду к нему сам.- Вздохнул напряженно. Взглянул на часы.- Скоро уже. Коммунистов
всех собирают, вот заодно и пойду. Но, смотри, если не оправдаешь, наколбасишь, ты
ответишь за все. Ты! На тебя все свалю! Прямо тебе говорю. Так и знай!
- Валяй, валяй! Черт с тобой! Вали на меня! - охотно согласился таежник.- Ну,- уже
веселей схватил он Олега за плечи,- пока не поздно еще, давай выбирай. Может, мне на
хутор? Хотя, смотри, здесь, на погосте, будет погорячей.
- Нет! Хватит об этом! Все!- отрубил капитан.- Встал здесь и стой! Сказано, на хутор
его, и баста!
- Есть на хутор, товарищ капитан!- повеселел и Зарьков.- Признаться, он мне пришелся.
Хуторок этот. На дачу нашу похож под Вырицей. Там, правда, пруд, сосны, пристройки
кругом. А все остальное - как тут, на хуторе. На зимних каникулах всей семьей ездили на
дачу. На лыжах катались. Осенью грибы собирали. Мама очень любила мариновать.
На миг воцарилась неловкая тишина.
- Значит, понравился хуторок? На дачу вашу похож?- прервал его с иронией Лебедь.-
Вот и давай, милочек, на хуторок. Ты и давай,- ехидно потребовал он.
- Да, да. Просто здорово... Хутор этот... Для позиции,- спохватился, виновато смутился
под взглядом комбата Олег.- Деревья, кусты, кирпичный забор... Есть где укрыться.
Орудия укрыть.
- Вот и давай, давай. Маскируйся. Поможешь ему,- обернулся Лебедь к приморцу.- Ну,
за дело, время не ждет,- заторопился теперь и он. - Я подъеду потом, посмотрю.-
Помолчал.- Ох, как подумаю, что к бате идти. Господи, пронеси!
- Пронесет. Если что, все вали на меня. Скажи, я так решил, я и отвечу за все. Так и
скажи. Головой отвечу. Ну, брат, пошли,- позвал приморец Олега.- Грунт-то на метр, чай,
промерз, должно, как бетон. Пупы надорвешь, пока отроешь "опэ". Но смотри,- как
тисками, схватил он Олега за локоть,- солдат не жалей. Ох, не жалей! Пусть долбят.
Зубами грызут. Зарывайся весь, с головой. Пушки подкрась, подбели. Маскхалаты на всех.
Понят дело? Вот так! Ну, брат, пошли! Поеду сначала к тебе, посмотрю, подскажу, а
потом уж вернусь к своим. Ну, присели все!- Все присели. Матушкин поднялся первым.- С
богом!- и по груде камней, кирпича пошел из часовни. Зарьков и Лебедь за ним.
Это было поле с готовыми уже, заваленными снегом противотанковыми надолбами:
холмиками схваченных стужей простеньких могил, бетонными и гранитными, а кое-где
даже мраморными надгробиями, оградами из чугуна и камней. Как амбразура дота,
мрачно темнел одинокий вход в старинный полуразрушенный склеп, сиротливо торчала
уцелевшая часть небольшой, из дымчатой яшмы колонны; местами из лежалых сугробов
пробивались пожухлые ветки каких-то кустов да голо стояли вдали, за церквушкой,
столбы тополей.
Еще и еще раз цепко прощупывая весь этот, видно, очень древний, многовековой
погост одновременно и быстрым, и пристальным взглядом, Матушкин чувствовал, как в
нем поднималось нечто похожее на ликование. Он сразу поверил в свой план, а уж теперь
и вовсе не хотел допускать ни малейших сомнений и последние жилы из солдат тянул,
чтобы все так и вышло, как рассчитал. Солдаты вовсю махали ломами и кирками, долбили
землю и маскировали "опэ", превращая их в небольшую неприступную крепость. Дойдя
до кладбища, немецкие танки, считал, лейтенант, должны повернуть и обязательно
повернут: этих обледенелых засугробленных надолбов никакой ползучей твари не
одолеть, ни за что не одолеть, да еще когда он ударит по ним из своих "громобоек".
"Все равно, куда повернут,- с нарастающим торжеством билось в нем,- налево, по
полю, или направо, к бугру. Лишь бы свернули, подставили б только бока! Мне и
Малышу".
И позицией, огневыми Зарькова таежник был тоже доволен. Час провел он у Олега на
хуторе, подсказал, где пушки поставить, где фальшпушки, как все лучше, похитрее
прикрыть, как, если вдруг случится что-нибудь непредвиденное, вести огонь с закрытых
позиций, и об этом условились. И Лебедь после короткого - на десять минут собрания
коммунистов перед схваткой (здесь он и встретился с батей) прежде всего завернул к
Малышу. Не стал менять ничего: лучше приморца разве придумаешь? Осмотрелся.
"Пожалуй, и мне лучше здесь... Какой он еще командир?- подумал комбат о Зарькове.-
Неопытный, необстрелянный. Да и чем не "энпэ?" - кинул он взгляд на чердак крепкого
кирпичного дома.
Так что с Олегом и с Лебедем тоже как будто было все правильно, хорошо. А с батей...
Батя, как ни странно, внимательно выслушал Лебедя. Только вцепился глазами в него.
- Прорвутся - пеняй на себя,- процедил он.- Сам... Вот этой рукой!
Так что все дело теперь было за ним самим, за Матушкиным, за его первым взводом.
Солдаты уже разгрузили застывший по самые оси в снегу разболтанный "УралЗис" и
от края погоста таскали к орудиям ящики со снарядами. Матушкин помогал им. А теперь,
распрямившись в пустом кузове, видел, как, сгибаясь под ношей, продирался через
сугробы между могилами правильный Тимофей Чеверда - один из самых старших на
батарее солдат, колхозник из Винницкой области, хозяйственный, не очень выносливый и
расторопный, уж больно полный и рыхлый мужик. Из-за гибели двух номерных на нем и
на втором правильном, Степане Орешном, лежали теперь и снаряды: в бою подносить их
к новому замковому - Пацану, а сейчас, перед боем, заложить их на огневой, а также в
запасной погребок.
Шинель на Чеверде, как всегда, пузырилась, никакой военной выправки, из раскрытого
рта без передних зубов - еще дома их будто бы вышибло дышлом - валил клубами пар.
Орешный, тоже грузный, но сбитый и сильный, сортируя, растаскивал ящики со
снарядами по погребкам - осколочные, фугасные, бронебойные. Барабанер, Огурцов,
ефрейтор Изюмов долбили ломами и кирками очищенный от снега, скованный стужей
грунт. Изюмов долбил исступленно, не командуя, не подгоняя никого из своих солдат, не
глядя в сторону взводного.
"Ага,- заметил Матушкин,- заглаживаешь вину? Заглаживай, заглаживай".
Звенели металлом о камень и лед солдаты и на огневой Нургалиева.
Матушкин с присущей ему зоркостью, изобретательностью и хваткой, почти
вожделенно сузив глаза, еще и еще раз оценивал расставленные здесь его взводом
"капканы", "кулемы", "силки" и предвкушал, как притаившейся рысью выждет здесь,
подпустит поближе и вцепится в горло врагу.
- Товарищ лейтенант! Ходьте сюды!- услышал он сквозь свое напряжение. Повернулся
на зов. То кричал Чеверда. Он, видно, не выдержал тяжести, сбросил с плеч ящик со
снарядами в сугроб. Крикнул снова: - Товарищ лейтенант, ходьте сюды! Швыдче! Хриц!
Як живий!
"Чего еще там?- недовольно нахмурился Матушкин.- Погоди, погоди... Чего он оретто?
Будто бы фриц?" Пристальней вгляделся туда, откуда кричал Чеверда.
Высвобождая что-то, правильный сапогами и руками раскидывал снег.
Спрыгнув с машины, проваливаясь по пояс в сугробах, Евтихий Маркович стал
продираться к нему.
На призыв Чеверды потянулись от пушек и солдаты с личным оружием, с касками.
Здесь, на передовой, Матушкин и шага не давал никому ступить без них. Надоело всем
долбить землю, а так хоть повод появился распрямить спины. Один ефрейтор Изюмов не
бросил кирки.
"Натворил. Давай, давай теперь искупай",- взглянув в его сторону, опять упрямо
подумал Матушкин. Через завалы снега пробился к уже столпившимся вокруг Чеверды
обоим расчетам. Они расступились, и то, что Матушкин увидел, сперва удивило его: из
сугроба, уже развороченного и притоптанного, жирно ломя чернотою глаза, выпирала
огромная, словно печной чугун, и такая же черная и округлая голова. И, как ни был
таежник далек от всякого искусства, все ж уловил, что голова эта, да и туловище, на
котором она держалась, в общем, весь этот памятник был высечен из какой-то ценной
породы и, похоже, довольно искусно. И тем не менее показалось приморцу, да и каждому,
потрясенному столь неожиданным сюрпризом, что то вечное и прекрасное, что может
вложить во все что угодно - в камень, в глину, в металл - человек, воплотилось на этот раз
в ставшем символом зла лице немца: надменное, челюсть массивная, такой же нос над
щелью сжатого рта; вместо зрачков тускло светился в лунках лед; под шеей, похожей на
шею быка, бил серебряным блеском вделанный в камень настоящий орденский крест.
- Да-а!- приморец даже рот приоткрыл: ненавистная и все-таки чем-то приманчивая
голова. Вгляделся в орден, в фуражку, в петлицы.- Никак генерал? Поди ж ты,- обратился
он в удивлении к солдатам,- зима, бездорожье. Лишний ящик снарядов, горючего, теплой
одежды, хлеба не взяли. А этого взяли. Понят дело? Вот так!
Орешный смотрел на камень сурово. Рябое лицо его, широкое, крепкое, еще не остыло
от работы, горело.
- Пудов десять,- прикинул он памятник на глазок. - С подставкой если. А то и все
пятнадцать. Ишь, суки, еще с жиру бесятся,- поразила его та же, что и взводного, мысль.-
Да-а, мало мы их... Мало. Больше, крепче надо их, сволочей! Чтоб каждый юшкой умылся.
В хавальник, в хавальник их!
- А можа, сам Гитлер велел?- Лосев смотрел на бюст завороженно, восхищенно.
Скинул варежку. Рукой, исколотой, в шрамах, бережно погладил его.- Маста-а-ак точил:
Ай и маста-а-ак! Робя, ить и впрямь, можа, фюрер велел? Генерал!
- А жинка? Чоловику? Могла и вона,- предположил Чеверда.
- Могла,- протянул Орешный раздумчиво.- Где надо тряхнула мошной.
- Ха-ха-ха!- развеселился Голоколосский.- Мошной. Да у нее... Молодая, наверное.
Начальнички любят таких - свеженьких, пухленьких. Ей, наверное, есть чем махнуть и без
мошны. Э-эх, как подмахнет! У-ух!
- Уй би тибэ!- ожог наводчика узенькими глазками Казбек Нургалиев.
- А тебе?- огрызнулся Голоколосский.- Сам бы, а? Наверное, еще бы позлее меня.
- С кэм гаврыш?- скрипнул зубами узбек.- 3 камдыр гаврыш. Камдыр!
- Да будет вам,- вмешался Орешный,- хватит ей и без вас. В фатерлянде полно своих
кобелей.
- Не хватит. Найн! Нету,- сокрушенно, подражая немке, запричитал, затряс головой
Пацан.- В Смоленске они, под Москвой, под Сталинградом...
- А здесь, у нас? В предгорье? Да и в горах?- напомнил помор.
- Да и у нас. Что мы, лыком шиты?- подхватил Голоколосский.- Вон, зажали. Поплачут
гансики теперь и у нас!
Пока спорили, Семен Барабанер упорно смотрел в генеральский каменный лоб. Никто
во взводе и похожего ничего не испытал, что уже досталось Семену - на шкуре своей
порядки немецкие познал. И то, как Семен глядел на генерала, заметили все.
- Расстрелять его, падлу!- сорвал Пацан с плеча карабин.- А ну, брысь, лопарь! Гляди,
гниду фашистскую пожалел!
- Я тебе... Смотри. Он мне еще - брысь!- оскорбленно взъерошился Лосев.- Сам ты
гнида!..- так и рвалось с его языка слово "фашистская", но не решился, пробурчал его про
себя. А вслух отрубил:- Головорез! Тебе бы только стрелять, совести нет - рука не
отсохнет.
- Ты мою совесть не трожь. Не трожь!- Пацан неожиданно побелел, губы в струну.
- А что ж ты такой?
- Какой? Какой?
- На расправу-то... Больно уж скор. Больно прост.
- Прикажут, и тебя застрелю!
- Да ты и сам...
- Что сам? Что? Договаривай!
- Видали уже. Застрелишь и сам.
- Да, застрелю! Хоть кого. Застрелю!- вдруг почти истерично, с вызовом выкрикнул
Яшка.
- Э-э, доскакался уже,- уперся проницательным взором в Яшку помор.- Эк тебя уже
как.
- А что? Как, как? Ничего со мной, ничего! Вот, вот... Смотри! И сейчас как пульну по
этому гаду! - Яшка вскинул, прижал к щеке карабин, вмиг с жаром передернул затвором.
- Пали!- рыбак резко, демонстративно отпрянул от бюста, ткнув в него пальцем.- Пали!
Ну, пали же, пали!
Пацан весь дрожал, кусал губы, целился, но не стрелял.
- Ну, пали!
Пацан целился, целился... Вдруг скособочил башку, потерянным взглядом уставился в
Лосева. "Да что это я?- мелькнуло у Яшки в мозгу.- Дурней, что ли, всех?- карабин
пошатнулся в руках.- Хватит с меня!" Мгновение помедлил еще, держа приклад у плеча, и
вдруг опустил его. Выматерился, обтер лицо рукавом.
- Сам!.. Сам, нерпа полярная!- выкрикнул он.- Сам и стреляй!- Огляделся трезвея. "Я
что, один в батарее? На чужом... На моем... в рай? Хватит. Довольно!"- Вон,- брезгливо
кивнул он на Семку,- пусть теперь Барабан.
"Смотри ты!- удивленно, как минуту назад и помор, уставился Матушкин на Пацана.-
Неужто? Зацепило, значит, его. Вон оно что!"
Остальные ничего как будто бы не заметили.
- А ну всыпь ему, Барабан,- усмехнулся скептически Игорь Герасимович.- Вжарь ему,
вжарь!
- Йок!- сверкнул глазками Нургалиев.- Ты давай! Другой атайды!
Семен смешался. Мигал растерянно. Стал озираться.
- Чо, гарна мишень. Ты ему в харю,- посоветовал Чеверда.- Бий прямо в хрест!
Барабанер, неуверенный в том, что это ему нужно, не двигался с места. Голоколосский
его подтолкнул. Из-за Семкиной узкой спины придвинул ему ствол трофейного
"шмайссера". Барабанер неохотно потянул автомат на себя.
"Ага, не я, значит, только,- насторожился; казалось, чтоб не спугнуть Семку, Пацан,
даже голову в плечи втянул, стал реже, тише дышать.- Ну,- забеспокоился он, увидев, что
Семен остановился, не хочет расстреливать бюст. Подождал. Семен не стрелял.- Даже в
камень не может. В камень! А я?" - скорбно толкнулось в душе Пацана.
- Погодь,- услышал тут он. Услышал и Барабанер. Оба подняли головы. Увидели перед
собой шинель, собранный гузкой рот, ладонь корявую. Помор, вскинув руку, еще теснее
придвинулся к бюсту.- Камень, ён камень и есть! Мастак ить камень точил. Мастак!
Нехай, братцы, не трожь. Семка!.. Семен! Правильно! Так! Не стреляй!- почти умоляюще
взглянул он на Барабанера.- А ты,- оборотился он к Яшке.- Не стрельнул. Прости. За
давешнее-то прости. Не верится. Ну и ну!
- Во, полюбуйся, расейский мужик - добрый, отходчивый,- ткнул пригвождающе
пальцем в помора Голоколосский.- Фрица... Он же нас убивал! Приказывал нас убивать!
Сам, может быть, убивал! Я в госпитале чуть дуба не дал от ранения в грудь. А тебе его
жаль!
- Не фрица мне жаль. Камень! Сам камень! - взмолился, обращаясь к Голоколосскому,
Лосев.- Он-то не может стрелять! И приказывать тоже не может. А мастерство,
рукотворство в себе затаил. И не стреляй! Ой, не замай!
- Что? А ну уматывай, не мешай!- возмущенно потребовал Игорь Герасимович. Кинул
взгляд на Семена, на Яшку. Нет, ясно, эти не станут стрелять. И Орешный, и Чеверда.
Понял, придется ему самому. Потянулся уже было за спину, за "пэпэша", да по привычке
все учитывать, прежде всего не забывать о начальстве оглянулся на взводного.
Взводный хмурый стоял. Наблюдал. Прощупал всех острым изучающим взглядом.
Встретил тревожный, просящий взгляд Лосева. С любопытством зыркнул на Яшку.
Огурцов впервые, кажется, сник. Молчал. "Ты смотри,- взводный опять удивился почемуто.-
Кто бы подумал? И это Пацан!" Помедлил еще. Шагнул решительно к бюсту. Обошел
его, осмотрел.
- Во гад!- нахмурился он еще пуще. И вдруг: - Тьфу ты!- весело сплюнул, весь
просветлел.- Надо же. И мне его жаль.- Поскреб задиристо лоб.- Мм-да... Ладно,- легко,
свободно выдохнул Матушкин.- Давайте скиньте. В снег его, в снег. Там по
...Закладка в соц.сетях
