Жанр: Драма
серия Навсегда 2. Отец
...куда пускай
полежит.- Измялся морщинами его лоб.- Как, не сбежит?- пошутил.
- Не-а! Нема куда деру давать,- подхватил бойко, радостно Лосев.- Сейчас мы его... Нука,
робя!- и сам, подавая пример, наддал бюст плечом. Но генерал стоял стойко, как,
должно быть, стоял и при жизни здесь, на чужой стороне, за что и убит и теперь лежит в
чужой земле. И только когда навалились все разом, а Орешный еще и ломом поддел
камень, генерал дрогнул, покачнулся и покатился в сугроб.
- Ура-а!- завопили солдаты.
- А теперь присыпьте его. До победы пускай полежит, а там поглядим,- приказал
лейтенант.- И к машине все,- потребовал он, когда генерал снова исчез под снегом.- К
машине! Живо! За мной!
- Ефрейтор Изюмов, к машине!- крикнул своему командиру Орешный.- Лейтенант
приказывает! Скорее давайте, скорее!
Разгружая тягач со снарядами, Матушкин своим пытливым, постоянно ищущим
взглядом подметил из кузова сверху то, что пропустили другие. Между холмами на
ровном белом поле огромные черные пауки - где реже, где гуще, где наползли один на
другого. Они, только увидел их, чем-то сразу запали взводному в душу. На белом
сверкающем снегу земляные воронки от мин действительно походили на грязные паучьи
спины, а дорожки, проборожденные в насте осколками, на долгие лапки этих больших
пауков. Но что-то еще кроме удивительного этого сходства беспокоило Евтихия
Марковича, пробуждало в нем смутное ощущение, будто он что-то открыл. Очень важное
что-то открыл.
То, что мины рвутся, едва коснувшись не только земли, но и снега, даже былинки,
травы, на фронте знал каждый. Знал Матушкин и то, что минные осколки ложатся
равномерно во все стороны, не так, как снарядные, которые сносит туда же, куда летели и
сами снаряды. Знал, но, как и другим, видеть не приходилось: осколки в полете, обычные,
мелкие, заметить нельзя. А тут... Словно кто-то... Да кто же?.. Наши, конечно, скорее
всего стодвадцатимиллиметровые минометы, а может быть, и "катюши" пропели недавно
фашистам "майне либе фатерлянд" - прощай навсегда! Словно специально
продемонстрировали, для наглядности сыпанули на небольшой пятачок более сотни мин.
На белом гладеньком поле, как на ватмане, отпечаталась ясная схема, четкий и точный
расклад векторов. И со всей очевидностью выходило, что часть осколков от мин
разлеталась горизонтально над самой землей. Те же, что улетали вверх - вертикально и
под углом,- Матушкина сейчас не интересовали. Но те, что интересовали, разлетелись
горизонтально и притом радиально, лучеобразно и не сплошной смертельной волной, а
довольно разреженно - между лапками пауков были почти равные углы.
"Что же выходит?- насторожился сразу же Матушкин и думал, думал все это время,
пока шел на зов Чеверды, пока происходила вся эта сцена у генеральского надгробия.-
Если учесть, что с удалением от воронки расстояние между соседними лучами
увеличивается, то тогда... Да, тогда, бросившись на землю не поперек, а вдоль потока
осколков, да-да, тогда можно вполне уцелеть. Так даже в двух, трех шагах от места
разрыва можно остаться живым. Оглушенным, контуженным, но живым.- Матушкин даже
прикинул, что при этом вероятность остаться в живых будет равна отношению ширины
человеческого тела к его длине, то есть в зависимости от комплекции в три, четыре, пять
раз больше, чем при падении поперек. Но решать эту задачу и дальше чисто теоретически,
отвлеченно было не в натуре таежника. Его уже заботила мысль, как подойти к ней
практически.- Ладно, это ясно: бросаться на землю надо от разрыва башкой, задом к нему,
вдоль полета осколков. Даже если заденет, то задницу... Все-таки не мозги. Но где он
произойдет, этот разрыв, вот в чем вопрос. Где? Попробуй определи, пока мина падает
вниз".
Места падения мин нередко можно предугадать по их жуткому вою. Больше того, при
определенных условиях их даже можно увидеть в полете. Как-то тяжелые немецкие
минометы обстреливали наш, близко стоявший второй эшелон. По звукам выстрелов и
разрывов Матушкин прикинул, что немецкие мины должны переваливать где-то над
батареей. Задрав голову, он стал упорно всматриваться ввысь. Наконец нашел ту точку в
чистом морозном небе, где, словно черные жучки, почти невидимые мины, как бы застыв
на миг в апогее, начинали с воем рушиться вниз. Матушкин всем, приказал смотреть туда
же,
вверх. Поймать "жучков" взглядом было непросто. Первым после него поймал их Пацан,
потом помор, видно, привыкший на северных океанских просторах часами вглядываться
вдаль. Поймали и Ваня, и инженер, и даже неповоротливый Чеверда. Черт побери, мины,
оказывается, можно увидеть в полете!
Верный себе, Матушкин тогда немедленно попытался использовать это. Заставил
Изюмова подсчитывать вместе с ним. Без бумаги, в уме да немецким ножевым штыком по
насту они довольно точно вывели данные для прицельной стрельбы по вражеским
минометам. Поскольку Матушкин не имел права выдавать свои позиции,
предназначенные для боя с танками, да и своими истребительными орудиями с малым
углом подъема стволов никак было не достать находящиеся в глубоком овраге немецкие
минометы, через связистов полка он передал данные на гаубичную батарею. Та минут
через двадцать где-то далеко позади грозно взревела, и глухое уханье минометов сперва
попритихло, а там и исчезло совсем.
"В общем, надо знать, где шлепнутся мины, и упасть у места разрыва не как попало, а
направленно. А вот тут,- понимал он,- тут понадобятся хладнокровие и мужество,
мгновенный и точный расчет. Возможно, даже придется отработать приемы, до
автоматизма их довести. Но зато если суметь это все, а? Если суметь! - чуть азартно, даже
ликующе взвешивал Матушкин свое неожиданное открытие.- Вот было бы здорово!"
Февральский день короток, а дел еще оставалось немало. Взглянул на часы.
"Ничего,- решил он,- минут пять, десять, не больше. Все равно надо дать солдатам
передых". И, когда за ним оба расчета пробились через сугробы к машине, он немножечко
даже весело крикнул:
- Взвод! А ну-ка быстрее за мной! В кузов все, в кузов!- и ухватился руками за борт.
- Проворней, проворней, ушкуйнички! - подхватил приказание взводного
Голоколосский.- И осторожнее с батогами. Осторожнее! На предохранители их.
Проверить! Всем проверить! Не забывать!- и сам первый за взводным, заклинив затвор
своего автомата чекой, вскочил на подножку кабины. Вложил как-то по-особому под свои
холеные усики, в рот один указательный палец и по-разбойничьи свистнул.- Все, все на
ладью!
На них, на этих "ладьях"- старых "зисах" и полуторке,- батарейцы в составе бригады,
сперва затыкая собой нежданные бреши, а позже, зимой, когда немцев помалу начали
жать, за танками, нередко вместе с пехотой бросаясь со своими колесами и стволами в
прорыв, за несколько месяцев обороны и контратак накрутили на спидометрах около двух
тысяч километров. Первыми, как и царица полей, врывались на позиции, а то и на базы и
склады врага. Тут уж вертись, не зевай. Замешкаешься - все заприходуют команды
трофейников. Брали, правда, только самое необходимое: оружие и боеприпасы, бензин,
теплые вещи и продовольствие. Углы в тесных кузовах каждого тягача были завалены
трофеями. И в той машине, куда взбирались, кроме прочего, стоял и бочонок с густо
соленой черной икрой. Икры оставалось на донышке, о бочонке Матушкин велел не
болтать. Узнает начальство - сразу лапу наложит. Так же под строгим командирским
надзором возили с собой и канистру со спиртом - не русским, не хлебным, а немецким,
химическим. Но в иную дорогую минуту и он был донельзя хорош. Фронтовые законные
сто граммов на походном сквозном ветру в лютый мороз сгорали в промерзших неполных
желудках, и глазом не успеешь моргнуть, не согревая и не пьяня. Матушкин и лишку
подливал. Однако только в особых случаях: плеснул всем по холостой гильзе ракетницы,
когда на Волге охватили котлом всю армию Паулюса, потом еще, когда сразу после
дружного короткого артиллерийского налета бригада сама, без пехоты ворвалась в
большую станицу да еще когда в одну метельную ночь на марше батарейцы провалились
по пояс в ледяное крошево какой-то протоки. Этим спиртом Матушкин сам растирал
Изюмову ноги, спину и грудь. Не хотел его, хворого, пылающего жаром, отдавать в
медсанбат.
Словом, обходя, наседая и прорывая, солдаты и впрямь кое в чем вели себя, как
"ушкуйнички", и по приказу взводного весело взбирались теперь на "ладью", раскачивали
ее, как на волнах. Барабанер схитрил: вскочил на подножку за Голоколосским, взметнулся
затем не на борт, как Игорь Герасимович, а на округлое склизкое рыло "зиса", с капота
наг крышу кабины, а с нее уже первым спрыгнул в кузов. Брякнули о дно подкованные
немецкие сапоги, а о борт автомат, тоже немецкий, трофейный, на коротком,
искусственной кожи ремне. Барабанер прижал его к ребрам, ловко, уверенно, лихо,
презрев боль в ноге и только скорчив гримасу. И все остальные полезли, бренча не только
родными "пэпээсами" и "пэпэша", но и немецким оружием: за поясами у некоторых
торчали "парабеллумы" и "вальтеры", сверкая нержавеющей сталью, били иных по ногам
офицерские "мессеры" "аллее фюр дойч", в углу кузова стоял торчком "машиненгевер" и
к нему алюминиевые коробки с двойным комплектом патронов и железный кованый
ящик с ручными гранатами - нашими и немецкими с длинными деревянными ручками,
вперемежку. Стояла бочка с резервным, тоже немецким бензином и всевозможный
шанцевый инструмент.
Матушкин оглядел всех, не вместившихся в кузов, облепивших скаты, кабину, борта.
Изюмов, бледный, поникший, стоял на передаем колесе, навалившись коленями на капот.
Казалось, он ничего не воспринимал, был как не свой.
"Нехорошо,- снова, как и тогда, в погребе, кольнуло Евтихия Марковича. Поморщился,
цокнул досадливо языком.- Нехорошо.- Еще раз внимательно посмотрел на Изюмова.-
Ладно, потом. Сперва решим с этим".
"Пауки" были повсюду вокруг машины, особенно много воронок чернело впереди,
перед ней.
- Смотрите,- приподнявшись, встав на коробку с патронами, Матушкин ткнул рукой в
"пауков".- Видите? Да вот, вот. Смотрите! Разрывы!- И, экономя минуты, помогая
руками, объяснил, что к чему. - Инженер что-то съязвил. Мол, бессмысленны и
беспомощны все эти усилия и уроки. Чушь это все, ерунда. Пули, а тем паче осколки - их
полет и вообще хаос, нелепица жизни, особенно фронтовой - неуправляемы и
бесконтрольны, сильнее всех самых точных предвидений и расчетов. И, как ни падай, хоть
вниз головой, кому что написано на роду, тот и получит свое. Откровенно зевнул.
Матушкин метнул в его сторону ледяной пригвождающий взгляд: он тут по крохам, из
пустяков стремится слепить хоть какой-то дополнительный шансик на жизнь, а этот...
Конечно, не делать ничего, зубоскалить, язвить куда проще, чем что-то придумать. Игорь
Герасимович тотчас пригнулся, поспешно задвинулся за тучного Чеверду.
- Ничего себе паучки. Вот бы живые!- шало оглядел их Пацан.
- И на фрицев бы их! Зараза их подери!- понравилось это и Лосеву.- И танков не надо.
Побегли бы от их - не догнать!- зареготал. Его поддержали другие.
- Кончай!- оборвал их лейтенант. Все затихли. Дальше слушали молча.
- Вопросы?- закончив, спросил отрывисто, лейтенант.
- Так это что же тогда? Не только с минами, значит? И с гранами так?- косясь чуть
виновато на всех, подметил Пацан.- Тоже, выходит, можно? Между осколками.- И вдруг
предложил:- Давайте, товарищ лейтенант, а, проверим? Я это... Чесану, значит. Прямо
сейчас вот, по снегу. А кто-нито это... значит, гранаточку мне. Проделаем опыт?
Евтихий Маркович скорее догадался, чем понял, что предлагает Пацан, так это было
безрассудно и дико - самому умышленно бросаться на смерть, под свою же родную
гранату.
- А ты это... Не того?- покрутил Лосев пальцем у лба.- Гляжу я на тебя. Еще с этого... С
лета? С солдата того. Чокнутый, что ли, ты?- снова коснулся он пальцем виска.- Какойто...
Пустая жестянка вроде. Сквозняк... Куда занесет. И как тебя земля только носит?
- Носит! Носит!- как и давеча, вдруг взвился Пацан.- И хватит... Хватит меня
попрекать! Ну, чего я вам? Чего ты? Чего вы все на меня?- горячо, с тоской воззвал он ко
всем, оглядел всех, вскинув к груди кулаки.- Кто-то должен был... Вы же никто!
Ваня Изюмов так и выпялил глаза на Пацана. И Игорь Герасимович. Да и все
остальные. И неясно было, сочувствуют они Пацану, поддерживают его или нет.
- А пошли вы все!- обиделся Яшка.- Какой есть, такой есть! Мама таким родила! И...
Плевать на все я хотел! А ну-ка!- И, раздвинув толчком стоявших рядом с ним Орешного и
Чеверду, вскинул ногу на борт. Раз - и на нем уже. Плюхнулся в снег. Вскочил. И
сугробами прочь.- Кидайте, мать вашу!.. А ну, давай-ка, помор! Может, ты прав, лишний я
на земле, Кидайте! Двум смертям не бывать!
Кузов, ходивший до этого ходуном, на секунду затих.
- Наза-а-ад!- взревел яростно взводный.- Назад! Пацан продолжал продираться
сугробами.
- Ах ты!.. Назад!
Пацан обернулся. Застыл. Сел беспомощно в снег.
Когда ему помогли снова взобраться в машину, он, не глядя ни на кого, бурчал что-то
невнятное. А лейтенант, все еще возбужденно, недобро косясь на него, старался ему
втолковать:
- Граната!- это не мина тебе. У гранаты корпус какой?- сверлил он Яшку глазами.-
Слабый, жестянка. У "лимонки" чугунный. Но тоже рвется на сотни осколков. На сотни!
Понят дело? Вот так! И не ударный механизм у нее. Вот что главное. А запал. Это все
понимают?- спросил, подняв голос, он.- Так что может взорваться и в воздухе. Ишь, герой
мне нашелся. Додумался!
- Да истерика, товарищ лейтенант, у него,- вступился Лосев за Яшку.- Совесть заела.
Значит, есть.
- Чтобы больше не слышал. Не видел чтобы больше такого! И вы,- обратился к Лосеву,
ко всем остальным.- Чтобы мне его больше не трогать. Кто старое помянет, тому...-
пригрозил он кулаком. А сам опять покосился на Яшку. "Неужто на самом деле?..
Серьезно? Решился?- И тут же поверил:- Этот да. Этот такой. На минуту бы, а герой! Вот
они, сосунки.- Вспомнил Кольку.- Нет, вроде бы сын не такой. Сумел я в нем это... Да и
тайга. Она хоть кого... Нет, Колька у меня вроде другой",- утешился Матушкин этой
надеждой. Оглядел снова всех.- Значит, так,- остановил он невольно опять взгляд на
Яшке.- Услышите мину, не давайте ей шлепнуться сбоку. Сразу задницей к ней. На худой
конец, хотя бы башкой. Все в четыре раза надежней. А уж если в башку, то уж сразу, не
мучиться.
- Лучше все-таки задницей,- не преминул с удовольствием подчеркнуть инженер.- В
худшем случае, что? Еще одна дырка, и только.
Взвод, еще минуту назад удрученный новой Яшкиной выходкой, разом заржал.
- Конча-а-ай!- оборвал смех лейтенант.- А теперь по местам! И закругляйся. И быстрее,
быстрее. Кончай огневые!- Взглянул на часы.- Время не ждет! Побыстрее! Полчаса...
Ладно, час, и чтобы закончили мне! А я пойду погляжу. С фронта пойду погляжу. Что
увижу сейчас, то завтра увидят и немцы. Понят дело? Вот так!
Едва Матушкин выбрался за пределы кладбища, как под ногой что-то брякнуло.
Разбросал сапогом сугроб, увидел немецкую каску. Со злобой ударил ее носком сапога,
она кувыркнулась. Пока шел от кладбища в чистое поле, наткнулся еще на несколько
вражеских касок и сообразил, что шел он в гуще немецких солдатских могил.
"Смотри, не пожелали лежать в голой степи, к нашим притулились. А генерал и вовсе
на самом погосте. Да-а,- довольно захлопал, потер ладонями Матушкин,- несладко, чай,
на чужбине лежать? А где в земле сладко?"- тут же грустно мелькнуло у Евтихия
Марковича.
Надо было как можно дальше отойти от взвода и взглянуть на огневые позиции с той
стороны, откуда завтра пойдут на них танки. Выйдя в чистое поле, Матушкин совсем увяз
в белой каше. Покрылся испариной, распахнул тулупчик. Почти прополз еще метров сто и
только тогда оглянулся на взвод. Что увидит сейчас, то завтра из танков увидят и немцы.
Евтихий Маркович знал, где зарыты в землю оба орудия, пристально вглядывался туда
и то заметил их лишь потому, что рядом с ними топтались солдаты. Как и рассчитывал,
огневые терялись в неровном рельефе заваленного снегом погоста. Но все-таки,
вглядевшись получше, заметил у второго орудия черневшие комья земли, желтые лежалые
глыбы льда, а там, где прежде стояла щетинка кустов, было подозрительно выщипано.
"Эх!- досадливо поморщился Матушкин.- Предупреждал же. Так нет, пообломали".
Увидел чуть возвышавшийся над бруствером орудийный щит. Опять подосадовал. Значит,
придется еще на полштыка подрывать огневые.
Семидесятишестимиллиметровые дивизионки, когда получали их, очень понравились
Матушкину. Не чета той первой, единственной на всю батарею "хлопушке", что,
надрываясь, тащили по песку мерин, гнедая кобыла и два заезженных жеребца. Почти
вдвое мощнее и дальнобойнее. А вот щиты новеньких дивизионок Матушкину не
понравились - уж больно они были высоки. "Да, с такими,- сокрушался при получении
орудий Евтихий Маркович,- враз пропадешь". Долго терзался: как в бою такую колымагу
укрыть? Пока, наконец, в одну из счастливых минут не смекнул: а что если побоку щиты?
Даже нет, только верхушки щитов? Главный враг у артиллеристов-истребителей не
осколки, не пули, а танки. И двадцать самых высоких щитов не спасут, когда танки своей
броней прут на орудия, когда бьют по ним прямой наводкой. А так, без верхнего гребня
щита пушки от танков легче укрыть. И, никого не послушав тогда, даже вступив поначалу
в конфликт с начальством, Матушкин своего добился: нашел в какой-то технической
части автоген, пообрезал пушкам щиты, они стали приземистей.
"И все же торчат,- сжал плотнее губы таежник.- Еще глубже, глубже надо в землю
зарыть, стволы надо положить прямо на брустверы.- Вспомнил, что всяко бывает в бою,
оглянулся. Нет, поле от взвода уходило не под уклон, а на подъем, кое-где даже
холмилось. Значит, под нижним углом стрелять не придется.- Да, можно прямо на
брустверы. Подкрасить. Колеса, щиты, хоботы. Подбелить. Известочка есть. Да и
снежком... Все, все вокруг надо присыпать снегом".
Матушкин знал: рано ли, поздно, но, когда танки пойдут, взвод они все равно
обнаружат. Этого не избежать. Но главное, не дать обнаружить себя еще до стрельбы.
Самые точные залпы - это внезапные, первые, и ради них, кровь из носу, всю работу надо
проделать. Потом, бешено вырвавшись из стволов, пороховые газы все равно сметут
вокруг огневых весь камуфляж. Но это потом. Тогда вся надежда уже на фальшпушки.
А ими охотник остался доволен. Из дореволюционного, чудом уцелевшего склепа еще,
должно быть, какой-то дворянской семьи торчало бревно. На наружный его конец
солдаты напялили котелок вместо дульного тормоза. Повалили одиноко торчавшую
посреди кладбища небольшую колонну, подукрасили под ствол и ее. В пылу боя из танка
сойдет за орудие и она. Чуть впереди между пожухлыми кустами тамариска темнела
брошенная немцами горная гаубичка, приволокли, использовали и ее. Особенно удачной
показалась приморцу четвертая, сооруженная его солдатами "кукла" - из печной
обгоревшей железной трубы и листа трухлявой фанеры. За ней из шинели сделали чучело.
Все как бы замаскировали кучами снега и ветками.
"Хороша! Ай, молодцы!- порадовался охотник.- И в ста шагах не поймешь. На эту
пойдут, клюнут. Это уж точно. И старый лосось на обманку берет".
Полюбовавшись "куклами", Евтихий Маркович даже довольно присвистнул и зашагал
по своему следу назад. Когда допыхтел до своих, первым к нему подбежал сержант
Нургалиев, коренастенький, по плечо командиру, упругий.
- Товарищ лейт-на-а-ат! - вытянулся он и стал чуть выше.- Первый орудий боим готов!-
черные живые глаза узбека так, кажется, и обдавали взводного жаром. И такая в них, в
этих, хотя и юных, но уже змеино пронзительных и каленых глазах выражалась готовность
на все, столько в нем, как в сжатой стальной пружине, чувствовалось затаенной
собранной силы, изворотливой непобедимости, расчетливой уверенности в себе, что,
казалось, он только и ждет, когда наконец его пошлют в бой. Пойдет и сломит врага, и
победит. И это было главное и самое сильное впечатление от Казбека.
"Вот бес!- восхитился таежник.- Бес! Ну и бес! Какому-то еще фрицу нынче не
повезет?" Однако, уняв внезапный восторг, строго сказал:
- Готово, говоришь? А это что?- показал он рукой на темные комья земли.-
Замаскировать! Снаряды все в окопчик, в основной погребок. Больше двух-трех ящиков на
огневой мне не держать. И поглубже мне еще огневую, поглубже. На штык!
- Эст!- кинул к виску маленькую смуглую ладонь Нургалиев.
- Понят дело? Вот так!- заключил лейтенант и направился к первому орудию.
- Т-т-товарищ лейтенант,- спотыкаясь, начал докладывать Ваня.- Второе орудие к бою
г-г-готово,- голос сорвался, взвился петушком.
"Вот черт,- уставился в испуганное Ванино лицо Матушкин. Никогда еще не видел его
таким жалким, растерянным.- Сломил. Неужто сломил?- встревожился он.- И надо же, а,
перед боем! Может,- мелькнуло настороженно в его голове,- сказать ему что-нибудь?
Поднять дух... Э-э,- сжались невольно у него кулаки,- да как я мог? Поднять пистолет! На
кого? На мальчишку. Как?.. Нет, надо подбодрить..." Но что-то мешало. А вдруг не
поймет? Не так все поймет, не на пользу жалость пойдет, повредит. И не сказал. И виду
не показал, что жаль ему стало провинившегося. И все-таки, оглядев огневую, заметил
помягче:
- Ну что, неплохо. Но надо поглубже. Чуток. Ну хотя бы на штык. Я вот ходил,- махнул
он рукой в поле,- поглядел. Да вас же завтра... Первыми же снарядами - и нет вас. Значит,
так,- уже жестче потребовал Матушкин:- Хобот чтобы по брустверу. Снегом мне все
присыпать. Снегом! Пушку известочкой. Не ленись. За лень сейчас одна плата - смерть.
Поднови.- И вдруг, Ваня даже не поверил сперва, взводный тронул его за плечо. Тронул,
застил так на миг, глядя в глаза.- Может, помочь, а?
- Нет-нет,- испугался Ваня.- Мы сами... Я сам.
- А то смотри, помогу.- Матушкин внимательно рассматривал Ваню в упор.- Как
знаешь. Смотри.
- Пора на передых,- подал за своего отделенного решительный голос Орешный. С
силой воткнул в бруствер лом,- Хватит. Аж круги в глазах.
- И пожрать,- поддержал Чеверда. Направляющие жили дружно: вместе ворочали
станины и во всем остальном тоже всегда действовали заодно.
- Конча-а-ать!- оборвал лейтенант.- Жрать... Отдыхать... Стемнеет, тогда и будет вам
жрать! Я тоже не жрал! Вот, сереет уже. Нельзя и минуты терять!
- Крутой вы больно у нас,- недовольно буркнул сквозь зубы Орешный.
- Будешь крутой, когда немец... Здесь кто кого сгреб, тот того и... А ну, бери лом. Бери,
бери!
Орешный неохотно потянулся за ломом. Потянулся за лопатой и лейтенант. Стал бурно
рыть снег. Он явно вызывал всех на состязание: кто так же, как он? Но он-то старался со
свежими силами, а солдаты давно уже повыдохлись. И все-таки, видя, как старается
командир, приободрились и оба расчета.
Минут через двадцать, взопрев без привычки, Матушкин сделал передых: скинул
тулупчик, ушанку. Встретившись с Изюмовым взглядом, вдруг озорно ему подмигнул.
Ваня весь сжался. После выстрела из пистолета забота, внимание лейтенанта пугали
его.
"Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь",- вдруг всплыло в
памяти. И он еще упорней заработал киркой.
Сначала из-под груды камней показалась рука, потом грудь, сплющенная, как лепешка,
наконец, размозженная голова - какой-то бурый ком. Рядом нашли и винтовку.
Оптический прицел был разбит.
"Вот он. Этот... Этот убил,- уставился Ваня туда. Напрягся, побагровел.- Гад! У-у,
гад!"- уже не мальчишка, не "мамин сынок", цедил он мстительно, злобно, как мог бы
сам взводный, как Матушкин. Из-за этого фашистского снайпера погибли Пашуков и
Сальчук, пришел в бешенство лейтенант, пригрозил отдать его, Ваню, под трибунал.
Кажется, Ванечка впервые почувствовал ненависть. Стиснул зубы и кулаки. Но тут же и
отвернулся - невозможно было смотреть на это кровавое месиво. Отвернулись и Лосев, и
Орешный, и Чеверда. А Семен смотрел. Смотрел молча, упорно. Но выносить из
церквушки не стал - отказался.
Когда Нургалиев и Голоколосский поволокли убитого снайпера на улицу, Пацан, как и
все, сперва тоже стоял в стороне. Что-то в нем, прежнем, как будто разладилось. И всетаки
вид поверженного ими врага подмывал его, и, скаля щербатые зубы, он вдруг
сорвался и тоже пошел с трупом рядом. Раза два подсобил, уцепившись за свисавшую с
немца полу шинели, и с удовольствием матюкнулся. А тело за часовней швырнули в
сугроб.
Наваливалась ранняя зимняя ночь. Солдаты спешили. Проломы в стенах церквушки
задраили плащ-палатками, одну дыру над дверьми оставили под дымоход.
О фашисте за делом забыли. Но там, где его нашли, все старательно выскребли,
притрусили щебенкой.
У порога внутри уже разгорался костер. Все столпились у огня. Из города приковыляла
полуторка, привезла старую мебель на дрова, пару матрасов, перину, где-то нашли и
солому. Ею устлали весь пол, командиру положили перину. Кто-нибудь нет-нет да и
подкинет соломки в огонь. Церквушка тогда ярко озарялась. Дым хотя и валил в
"дымоход", расползался, однако, и внутри, ел глаза, першило в горле. Но после морозного
тяжелого дня, после недели на колесах здесь было как у Христа за пазухой - спокойно,
уютно, тепло. Хотя все измучились, всех смаривал сон, его настойчиво отгоняли. Ждали.
Упревала пшенная каша в котле, в ведре вскипал чай. Сбоку на трех кирпичах к огню
прижался тазик. В нем вкусно потрескивал жир. Семен собирался варить шоколад.
- Не томи, Барабанерман! Расторопней, расторопней давай!- покручивая пшеничные
усы, с напускной строгостью потребовал Голоколосский.- Какой же ты одессит? Там
вроде шустрые все.
Семен и сам спешил, старался вовсю. Суетился. Глотал от голода слюни. Пропустил
подначку мимо ушей.
- Молчишь, Барабанович? А ведь обязан ответить. Да, да, не отмалчивайся, обязан! Я
ведь... Я кто?- многозначительно ткнул себя пальцем в грудь Игорь Герасимович.- Я, какникак,
старше тебя и возрастом, и званием. Какой-никакой, а ефрейтор! Их бин,-
подмигнул он,- ефрейтор! Фюрер и тот, говорят, с ефрейтора начинал. А ты вон еще
рядовой.
...Закладка в соц.сетях
