Жанр: Драма
Рассказы и повести
...росшим бурьянами и травой. Кто же это мог ехать к ним
ночью, да еще в такую ночь, когда все так странно и у них должен родиться
ребеночек? И сразу этот стук подъезжавшего экипажа присоединился ко всему,
что было необычно, что творилось у них только в одну эту ночь...
Затаив дыхание, дети слушали, как отворились ворота, как колеса шуршат
по двору и подъезжают к крыльцу. После этого суетня усилилась, участилось
хлопанье дверей и движенье на той половине.
- Это привезли ребеночка? - спросила Маня.
- Молчи!..
Вася прислушался, и в его воображении рисовалась странная картина:
ангелы вылезли из коляски. Они бережно несут ребеночка, отдают его маме и
поздравляют:
все слава богу, все слава богу! Берите его себе, все будут живы...
Но только странно: в доме все так тихо, и никто не радуется. Суета
смолкла, двери перестали хлопать. Кто-то осторожно подошел в коридоре к
ближайшей двери, где жила старая тетка, никогда не выходившая из своей
комнаты, и Вася слышал разговор:
- Слава богу, приехал! Теперь все будет хорошо.
- Ох, барыня, погодите радоваться! Сама-то в обмороке... Боже мой, как
трудно...
Потом дверь скрипнула, и все стихло. Еще через минуту в детскую вбежала
нянька. Космы седых волос окончательно выбились из-под головного платка, по
сморщенному лицу текли слезы. Не обращая внимания на детей, она пошарила в
сундуке, потом забралась к себе на постель, и, когда она опять выбежала,
дети увидели в спальной красноватый отблеск. Перед иконой тихо разгоралась
"страшная свеча", "громница"...
Девочки ничего не понимали и только смотрели перед собой широко
открытыми глазами. Братья смотрели друг на друга и ждали: кто из них
заплачет первый. Тогда детская сразу переполнилась бы неудержимым ревом...
Но было слишком страшно... На дворе кто-то гудел протяжно и сердито, и дети
уже не узнавали в этом гудении голос ветра, пролетавшего над садом.
Но вдруг дальняя дверь опять отворилась, и чей-то странно спокойный,
уверенный голос сказал громко:
- Отлично, отлично! Поздравляю! - и долгий облегченный вздох, какого
никогда в жизни не приводилось слышать детям, тихо пронесся по всему дому и
угас...
Васе вдруг стало как-то радостно, хотя в голове путалось еще больше...
Он не знал, что значит этот странный голос, и ему казалось, что он засыпает.
Напряжение этой ночи брало свое, Шура дремала сидя, и дети не замечали, как
идет время...
- А я знаю, кто приехал,- сказал вдруг Марк, не поддавшийся дремоте, но
слова замерли у него на устах. Дверь опять отворилась, но теперь никаких
звуков не было слышно, кроме детского плача. Плакал маленький ребеночек
каким-то особенным, тонким, захлебывающимся голосом, но упрямо и громко...
Это было так неожиданно, и плач слышался так ясно, что даже маленькая
Шура очнулась, подняла голову и сказала:
- Де'тинька... па'цит.
Впрочем, ее это, повидимому, нисколько не удивило. Зато все остальные
повскакали с мест. Маша захлопала в ладоши, а Марк кинулся к дверям.
- Пойдем туда!
Вася пошел за ним, но у порога остановился.
- А заругают?
- Ну, один раз ничего...- успокоил Марк. Он хотел сказать, что именно
этот раз, в эту ночь, все позволительно.- А вы, девочки, оставайтесь...
Но Маша думала иначе:
- Вот какой умный! Оставайся сам, если хочешь... Пойдем, Шурочка,
пойдем, милая! - и она торопливо подняла Шуру.
- Пускай идут,- поддерживал Вася, понимавший хорошо, что он и сам ни за
что бы не остался.
Когда они открыли дверь в коридор, на них пахнуло теплым и влажным
ветром. Сверх ожидания, коридор оказался освещенным: в самом конце у входной
двери кто-то забыл сальную свечу в подсвечнике. Она вся оплыла, ветер
колыхал ее пламя, летучие тени бегали по всему коридору, то мелькая по
стенам, то скрываясь в углах, а черное отверстие печки, находившееся
посредине, тоже как будто шевелилось, перебегая с места на место. Вообще и
коридор в эту ночь стал совеем иной, необычный. В полуоткрытую дверь
виднелась часть синего ночного неба, и черные верхушки сада качались и
шумели.
Когда дета подошли к концу коридора, ветер обвеял их голые ноги.
Дверь "на ту половину" была недалеко от входа, направо. Марк шел
впереди и первый, поднявшись на цыпочки, тихо открыл эту дверь. Дети гуськом
шмыгнули в первую комнату.
Знакомые прежде, комнаты имели теперь совсем другой вид. Прежде всего
дети обратили внимание на дверь маминой спальни. Там было тихо, слабый свет
чуть-чуть брезжил и позволял видеть фигуру отца, нежно склонившегося к
изголовью кровати... Темная фигура незнакомой женщины порой проходила
неясною тенью по спальне.
Марк дернул Васю за рукав.
- Видишь теперь, кто это приехал?
- Кто?
- Смотри: дядя Генрих и... Михаил.
Вася отвел глаза от дальней двери и взглянул в среднюю комнату,
отделявшую переднюю от спальной. Это была прежде гостиная, но теперь в ней
все было переставлено по-иному. Дядя Генрих сидел задумчиво на стуле, под
висячей лампой, и на его бледном лице выделялись одни глаза, которые,
казалось детям, стали еще больше. Михаил без сюртука, с засученными рукавами
вытирал полотенцем руки.
- Что теперь делать? - спросил растерянно Вася. Во всех практических
начинаниях он предоставлял первенство Марку.
- Не знаю,- ответил тот, отодвигаясь в тень. Дети последовали за ним.
Присутствие Генриха и Михаила их озадачило. Генрих прежде был весельчак,
играл с детьми, щекотал их и вертел в воздухе. Около двух лет назад у него
родилась Шура, а жена умерла. С тех пор он уехал в другой город и редко
навещал их, а когда приезжал, то дети замечали, что он сильно переменился.
Он был с ними попрежнему ласков, но они чувствовали себя с ним не
попрежнему: что-то смущало их, и им не было с ним весело. Теперь он глубоко
задумался, и в глазах его было особенно много печали.
Михаил был гораздо моложе брата. У него были голубые глаза, белокурые
волосы в мелких кудрях и очень белое, правильное, веселое лицо. Вася знал
его еще гимназистом, с красным воротником и медными пуговицами, но это,
все-таки, было давно. Потом он появлялся из Киева в синем студенческом
мундире и при шпаге. Старшие говорили тогда между собой, что он становится
совсем взрослый, влюбился в барышню, сделал раз "операцию" и уже не верит в
бога. Все студенты перестают верить в бога, потому что режут трупы и ничего
уже не боятся. Но когда приходит старость, то опять верят и просят у бога
прощения. А иногда и не просят прощения, но тогда и бывает им плохо, как
доктору Войцеховскому... Такие всегда умирают скоропостижно, и у них
лопается живот, как у Войцеховского...
Михаил никогда не обращал на детей внимания, и детям всегда казалось,
что он презирает их по двум причинам: во-первых, за то, что они еще не
выросли, а во-вторых - за то, что сам он вырос еще недавно и что у него еще
почти не было усов. Впрочем, когда теперь он подошел к лампе и надел совсем
новый мундир, дети удивились, как он переменился: у него были порядочные
усики и даже бородка, и он стал на самом деле взрослый. Лицо у него было
довольное и даже гордое. Глаза блестели, а губы улыбались, хотя он старался
сохранить важный вид... Надев мундир, он-таки не вытерпел и, крутя папиросу,
сказал Генриху:
- Ну, что скажешь, Геня, каково я справился?.. А случай трудный, и этот
старый осел, Рудницкий, наверное отправил бы на тот свет или мать, или
ребенка, а может быть, и обоих вместе...
Генрих отвел глаза от стены и ответил:
- Молодец, Миша!.. Да, мы приехали с тобой вовремя. Может быть, если бы
два года назад... у моей Кати...
Но тут голос его стал глуше... Он отвернулся.
- А все-таки,- сказал он,- рождение и смерть... так близко... рядом...
Да, это великая, тайна!.. Михаил пожал плечами.
- Эту тайну мы, брат, проследили чуть не до первичной клеточки...
Дети недоумевали и не знали, на что решиться. Во-первых, все оказалось
слишком будничным, во-вторых, они поняли, что и в эту ночь им может
достаться за смелый набег, как и всегда; а даже выговор в присутствии
Михаила был бы им в высшей степени неприятен. Неизвестно, как разрешилось бы
их двусмысленное положение, если бы не вмешался неожиданный случай.
Входная дверь скрипнула, приотворилась, и кто-то заглянул в щелку. Дети
подумали, что это няня, наконец, хватилась их и пришла искать. Но щель
раздвинулась шире, и в ней показалась незнакомая голова с мокрыми волосами и
бородой. Голова робко оглянулась, и затем какой-то чужой мужик тихонько
вошел в переднюю. Он был одет в белой свитке, за поясом торчал кнут, а на
ногах были громадные сапожищи. Дети прижались к стене у сундука.
Мужик потоптался на месте и слегка кашлянул, но будто нарочно так тихо,
что его никто не услыхал в спальной. Все его движения обличали крайнюю
робость, и дверь он оставил полуоткрытой, как будто обеспечивая себе
отступление. Кашлянув еще раз и еще тише, он стал почесывать затылок. Глаза
у него были голубые, бородка русая, а выражение чрезвычайной робости и почти
отчаяния внушало детям невольную симпатию к пришельцу.
Отчасти тревожный шопот детей, отчасти привычка к полутьме передней
указали незнакомому пришельцу его соседей. Он, видимо, не удивился, и в его
лице появилось выражение доверчивой радости. Тихонько на цыпочках, хотя
очень неуклюже, он подошел к сундуку.
- А что мне... коней распрягать прикажут? - спросил он с видом такого
почти детского доверия к их "приказу", что дети окончательно ободрились.
- А это вы привезли маленького ребеночка? - спросила Маша.
- Э! какого ребеночка? Я привез пана с паничом... А что мне, не знаете
ли, коней распрягать или как?
- Не знаем мы,- сказал Мордик.
- А ты вот что: ты, паничку, поди в ту комнату, да и спытай у панича, у
Михаила, что он скажет тебе?
- Сходи сам.
- Да я, видите ли, боюсь... Мне того, мне не того... А вы бы
сходили-таки, вам-таки лучше сходить. Не бог знает, что с вами сделают.
- Ас тобой?
- Э, какой же ты, хлопчику, беспонятный. Иди-бо, иди...
Он выдвинул Марка из угла и двинул к дверям. Марк предпочел бы лучше
провалиться сквозь землю, чем предстать теперь перед всеми - и в особенности
перед Михаилом - в одной рубашке и так неожиданно. Но рука незнакомца твердо
направляла его вперед.
- Что это, откуда-то дует...- послышался тихий голос матери. Тогда
Михаил повернулся на стуле, и Марк понял, что участь его решена. Поэтому он
со злобой отмахнул руку незнакомца и храбро выступил перед удивленными
зрителями.
- Он говорит, вот этот...- заговорил Марк громко и с очевидным желанием
свалить на мужика целиком вину своего неожиданного появления,- узнай,
говорит, что, мне лошадей распрягать или не надо?..
- Кто? где? - спрашивал отец, повернувшийся на говор.
- Там вот, мужик.
Но мужик в это время предательски отодвинулся к выходной двери и,
наполовину скрывшись за ней, политично ожидал конца сцены. Маша, увидев этот
маневр, пришла в негодование.
- А ты зачем прячешься? Вот видишь какой: вытолкнул Маркушу, а сам
спрятался!..
Это вмешательство выдало всех. Михаил взял с комода свечку, поднял ее
над головой и осветил детей.
- Эге,- сказал он,- тут их целый выводок. И дурень Хведько с ними.
Хведько, это ты там, что ли?
- А никто, только я. Я бо спрашиваю, чи распрягать мне коней?
- Дурень, запирай двери! - крикнул Михаил.- Да не уходи пока! Погоди
там в передней. Мужик с большой неохотой повиновался.
- Ну, теперь расправа: как вы сюда попали, пострелята? Ты зачем их
привел, Хведько?
- А какой их бес приводил... Я вошел спытать, чи распрягать мне коней.
Гляжу, а их там напхано целый угол. Вот что! А мне что? Вот и маленькая
панночка говорит:
"Ты ребеночка привез"... Какого ребенка, чудное дело...
Все засмеялись.
- Ну, теперь вы говорите: как сюда попали? Оба мальчика угрюмо
потупились... Они ждали чего-то необычайного, а вместо того попали на
допрос, да еще к Михаилу.
- Мы услышали, что ребеночек плачет,- ответила одна Маша.
- Ну, так что?
- Нам любопытно,- угрюмо ответил Марк,- откуда такое?
- Ого, ото! - сказал на это Генрих, который, между тем, взял на руки
свою Шуру.- Вот что называется вопрос! Спросите у него,- кивнул он на
Михаила,- он все знает.
Михаил поправил свои очки с видом пренебрежения.
- Под лопухом нашли,- сказал он, отряхивая свои кудри.
Пренебрежение Михаила задело Марка за живое.
- Глупости,- сказал он с раздражением.- Мы знаем, что это не может
быть. На дворе дождик, она бы простудилась.
- Ну вот, одна гипотеза отвергнута,- засмеялся Генрих,- подавай, Миша,
другую...
- Спустили прямо с неба на ниточке.
- Рассказывайте...- возразил Марк, входя все в больший азарт.- Видно,
сами не знаете. А мы вот знаем!
- Любопытно. Верно, от старой дуры, няньки?
- Нет, не от няньки.
- А от кого?
- От... от жида Мошка.
- Еще лучше! А что вам сказал мудрец Мошко?
- Расскажи, Вася,- обратился Марк к Головану.
- Нет, рассказывай сам.- Вася был очень сконфужен и чувствовал себя
совершенно уничтоженным насмешливым тоном Михайловых вопросов. Марк же не
так легко подчинялся чужому настроению.
- И расскажу, что ж такое? - задорно сказал он, выступая вперед.- У
бога два ангела...
И он бойко изложил теорию Мошка, изукрашенную Васиной фантазией. По
мере того как он рассказывал, его бодрость все возрастала, потому что он
заметил, как возрастало всеобщее внимание. Даже мать позвала отца и
попросила сказать, чтобы Марк говорил громче. Генрих перестал ласкать Шуру и
уставился на Марка своими большими глазами; отец усмехнулся и ласково кивал
головой. Даже Михаил, хотя и покачивал правою ногой, заложенною за левую, с
видом пренебрежения, но сам, видимо, был заинтересован.
- Что же, это все... правда? - спросил Марк, кончив рассказ.
- Все правда, мальчик, все это правда!-сказал серьезно Генрих.
Тогда Михаил, еще за минуту перед тем утверждавший, что ребят находят
под лопухом, нетерпеливо повернулся на стуле.
- Не верь, Марк! Все это - глупости, глупые Мошкины сказки...
Охота,повернулся он к Генриху,- забивать детскую голову пустяками!
- А ты сейчас не забивал ее лопухом?
- Это не так вредно: это - очевидный абсурд, от которого им отделаться
легче.
- Ну, расскажи им ты, если можешь...
- Ты знаешь, что я мог бы рассказать...
- Что?
Михаил звонко засмеялся.
- Физиологию... разумеется, в популярном изложении... Надеюсь, это была
бы правда.
- Напрасно надеешься...
- То есть?
- Ты знаешь немногое, а думаешь, что знаешь все... А они чувствуют
тайну и стараются облечь ее в образы... По-моему, они ближе к истине.
Михаил нетерпеливо вскочил со стула.
- А! Я сказал бы тебе, Геня!.. Ну, да теперь не время. А только вот
тебе лучшая мерка: попробуйте вы все, с вашею... или, вернее, с Мошкиной
теорией сделать то, что, как ты сейчас видел, мы делаем с физиологией... Вы
будете умиляться, молиться и ждать ангелов, а больная умрет...
- Ну, умирают и с физиологией, я знаю это по близкому опыту...- сказал
Генрих глухо.
- Частный факт, и физиология плохая...
- Этот частный факт для меня - пойми ты - общее всех твоих обобщений.
Погоди, ты поймешь когда-нибудь, что значит смерть любимого человека, и
частный ли это факт.
- Истина выше личного чувства! - сказал Михаил и смолк. Он понял, что с
Генрихом нельзя теперь продолжать этот разговор.
В комнате стало тихо. Дети недоумевали. Они не поняли ни слова из того,
что говорилось, но ощутили одно: это спорность их теории. Они были смущены и
нерадостны.
В это время Хведько, о котором все забыли, высунул опять голову из-за
косяка двери.
- А что, мне распрягать коней, чи нет? - произнес он с глубокою тоской
в голосе.
Это вмешательство показалось всем очень кстати. Михаил весело
засмеялся.
- Ага! - сказал он,- вот еще один мудрец. Попробуем сейчас маленькую
индукцию... Как ты думаешь, Хведор, куда мы с тобой ехали?
- Да я ж думаю никуда, только сюда. Он внимательно, не отрывая
выпученных глаз, смотрел на Михаила, как будто боялся его шутливых
расспросов.
- Ну?
- А что ну?
- Ну, приехали мы сюда или нет?
- Э, вы бо все смеетесь. Чего бы я спрашивал, когда оно само видно?
- Так зачем же лошадям стоять на дожде, дурню?
- От и я так думал,- обрадовался Хведько.- Оно хоть дождя уже нет, а
таки лошадям стоять не для чего. Пойду распрягать. Так и говорили бы
сразу...
И он поторопился уйти с видимым облегчением.
- Ну, и вы тоже... марш обратно! - сказал отец.
- А... а деточку? - сказала Маша печально. Виновница всей кутерьмы
находилась в спальне. Мать тихо сказала что-то, и вскоре бабка вынесла ее на
руках в хорошеньком белом свивальнике.
Среди кучи белья виднелась маленькая головка. Глаза смотрели прямо, на
лице было то странно сознательное выражение, которое порой делает лица детей
почти старческими. Девочка зевала и потягивалась.
- Гордячка какая! - неизвестно почему решила про нее Маша, поднимаясь
на цыпочки.
Если б мама была здорова, она, наверное, вспомнила бы, что детям нужно
принести платье. Но теперь никто не обратил внимания на то, что они вышли,
как и вошли, в одних рубашонках, Шура осталась на руках отца.
Выйдя в коридор. Маша тотчас же побежала в детскую, но мальчики
замешкались. Марк увидел в наружную дверь, что около конюшни стоит бричка, а
Хведько распряг уже лошадей и ведет их под навес. Это его заинтересовало, и
он юркнул на крыльцо; Вася пошел за ним.
Хведько привязал лошадей, потом его белая свита замелькала около
брички, и он вынес оттуда громадный чемодан. Втащив его на крыльцо и
поставив на верхней ступеньке, он, по-своему, с наивною фамильярностью
обратился к Марку:
- А то, видно, у вас родилось тут что-то?
- Не что-то, а девочка.
- Вот и я говорю. А о чем это паничи спорились?
- А это, видишь ты... Мы говорим: у бога два ангела...
- Ну-ну, не два,- много... Мало ли их у бога... богато...
- Правда? А Михаил говорит: глупости!
- Но!.. Молодой панич иной раз скажет, так будет над чем посмеяться! -
И он сам засмеялся. Дети почувствовали к нему полное доверие.
- А правда, что детей приносят ангелы?
- Оно... того... так надо сказать, что детей приносят бабы... таки не
кто другой... А душу ангелы приносят. Вот уж это так ваша правда. Вот что,
хлопчики: душу... Ну, а мне, хлопчики мои, надо сундук нести, вот что. А то
я бы тут вам все это отлично рассказал...
И Хведько взвалил себе на плечи тяжелый чемодан. Мальчики очень жалели
об этой необходимости. Там, в кабинете, их теория, успешно выдержавшая в
детской их собственную критику, как-то помутилась. Они чувствовали
недоумение и растерянность. Здесь же короткая беседа с Хведьком опять
восстановила ее в прежнем порядке и стройности.
И оба они посмотрели на небо в одно время. Только теперь они обратили
внимание, что и на дворе тоже все странно. Первая странность состояла,
конечно, в том, что они стоят на крыльце босые и неодетые, в такую пору, и
что их обдувает прохладный и сырой ветер. Кроме того, на дворе, там и сям,
странно светились лужи, каким-то особенным, загадочным отблеском ночного
неба, а сад все колыхался, точно он еще не мог окончательно успокоиться
после волнений ночи. Небо светлело, но тем резче выделялись на нем крупные,
тяжелые и будто взъерошенные облака. Точно кто-то пролетел по небу, все
раскидал, все перерыл, и теперь так трудно привести все в порядок до
наступления утра. А между тем всюду заметна была торопливость. Одно тонкое
облако, вытянувшееся до самой середины неба громадным столбом, быстро
наклонялось, столб ломался и закрывал одни звезды, между тем как из-за него
бойко выглядывали другие. Какие-то раскиданные по небу лохмотья стягивались
к одному месту, в сплошную тучу, которая все оседала книзу; и по мере того
как туча спадала, становилось светлее, и можно было разглядеть, как осина в
саду то и дело меняется от ветра, взмахивая своими, белыми снизу, листьями.
И детям чудился в светлеющем небе неуловимый полет светлого ангела,
между тем как другой распростер темные крылья там далеко, под низкими
тучами. Обоим мальчикам хотелось встретить тут восход солнца,-это так
любопытно,- и они простояли бы еще долго, если бы нянька, наконец, не
спохватилась. Ворча, в каком-то исступлении, она неслась по коридору с
совершенно несвойственною старым ногам быстротой. Однако она не добежала до
крыльца, а остановилась в трех шагах от дверей, отстранившись к стенке, так
что осталось узкое место для прохода детей.
- А кыш, а кыш! - кричала она.- Ах, проклятые гультяи, куда забрались,
нет на вас холеры великой!.. А кыш!..
Мальчики охотно не пошли бы опасным проходом, но они понимали, что их
поступок выходил совершенно из рамок всякого компромисса и что нянька имеет
право на возмездие. Оставалось только надеяться на свою ловкость.
Голован был любимец няньки, и хотя бежал первым, но получил удар
снисходительный. Зато шлепок, отпущенный Марку, отдался по всему коридору.
Тем не менее, отбежав на середину коридора, он остановился и сказал довольно
равнодушно:
- Думаешь, очень больно? Ничего не больно, только громко.
Через полчаса все в доме успокоилось, хотя спали далеко не все.
Отец думал о том, что прибавились еще расходы, а жалованья и так
нехватает. Мать думала о том же. Она велела поднести к себе девочку,
смотрела на нее и плакала, потому что она не знала, можно ли ей радоваться
новой жизни при таких маленьких средствах. Михаил начинал дремать и в
дремоте думал о жизни, что она хороша. А Генрих не спал, смотрел в темноту и
думал о смерти: что же она такое?
Только дети спали безмятежно и крепко.
1888
ПРИМЕЧАНИЯ
Очерк написан в 1888 году и в том же году напечатан в журнале "Северный
вестник", No 12. Очерк носит автобиографический характер и воспроизводит в
значительной степени атмосферу и отношения, которые были в действительности
в семье Короленко. В лице "фантазера" Васи писатель изобразил самого себя,
каким был он в годы детства,- с сильно развитым воображением (до
галлюцинаций) и впечатлительностью. Большая голова ("Голован")- была
особенностью Короленко. В лице "Мордика" зарисован образ его меньшего брата
- Иллариона; нянька - портрет старухи, смотревшей за детьми в семье
Короленко; "дядя Генрих" - любимый дядя Владимира Галактионовича, Генрих
Скуревич, брат его матери. Разговоры детей о том, что "маму хотели у папы
отнять, отдать в монастырь..." являются отражением действительной угрозы
расторжения брака, нависшей одно время над родителями Короленко (см.
"История моего современника", кн. I, ч. I, гл. III - "Отец и мать").
В.Г.Короленко.
В дурном обществе
Из детских воспоминаний моего приятеля
---------------------------------------------------------------------
Книга: В.Г.Короленко. Собрание сочинений. Том 2. Повести и рассказы
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1954
Взято с сайта: http://textsharik.narod.ru/
---------------------------------------------------------------------
Подготовка текста и примечания: С.Л.КОРОЛЕНКО и Н.В.КОРОЛЕНКО-ЛЯХОВИЧ
I. РАЗВАЛИНЫ
Моя мать умерла, когда мне было шесть лет. Отец, весь отдавшись своему
горю, как будто совсем забыл о моем существовании. Порой он ласкал мою
маленькую сестру и по-своему заботился о ней, потому что в ней были черты
матери. Я же рос, как дикое деревцо в поле,- никто не окружал меня особенною
заботливостью, но никто и не стеснял моей свободы.
Местечко, где мы жили, называлось Княжье-Вено, или, проще,
Княж-городок. Оно принадлежало одному захудалому, но гордому польскому роду
и представляло все типические черты любого из мелких городов Юго-западного
края, где, среди тихо струящейся жизни тяжелого труда и мелко-суетливого
еврейского гешефта, доживают свои печальные дни жалкие останки гордого
панского величия.
Если вы подъезжаете к местечку с востока, вам прежде всего бросается в
глаза тюрьма, лучшее архитектурное украшение города. Самый город раскинулся
внизу над сонными, заплесневшими прудами, и к нему приходится спускаться по
отлогому шоссе, загороженному традиционною "заставой". Сонный инвалид,
порыжелая на солнце фигура, олицетворение безмятежной дремоты, лениво
поднимает шлагбаум, и - вы в городе, хотя, быть может, не замечаете этого
сразу. Серые заборы, пустыри с кучами всякого хлама понемногу перемежаются с
подслеповатыми, ушедшими в землю хатками. Далее широкая площадь зияет в
разных местах темными воротами еврейских "заезжих домов", казенные
учреждения наводят уныние своими белыми стенами и казарменно-ровными
линиями. Деревянный мост, перекинутый через узкую речушку, кряхтит,
вздрагивая под колесами, и шатается, точно дряхлый старик. За мостом
потянулась еврейская улица с магазинами, лавками, лавчонками, столами
евреев-менял, сидящих под зонтами на тротуарах, и с навесами калачниц. Вонь,
грязь, кучи ребят, ползающих в уличной пыли. Но вот еще минута и - вы уже за
городом. Тихо шепчутся березы над могилами кладбища, да ветер волнует хлеба
на нивах и звенит унылою, бесконечною песней в проволоках придорожного
телеграфа.
Речка, через которую перекинут упомянутый мост, вытекала из пруда и
впадала в другой. Таким образом, с севера и юга городок ограждался широкими
водяными гладями и топями. Пруды год от году мелели, зарастали зеленью, и
высок
...Закладка в соц.сетях
