Жанр: Драма
Рассказы и повести
.... Он готовился к этому
и терпеливо, осторожно, настойчиво долбил камень около ржавой решетки.
Но годы шли. На берегу все было спокойно, в ущельях лежала синяя мгла,
от берега отделялся лишь небольшой испанский сторожевой катер, да мирные
рыбачьи суда сновали по морю, как морские чайки за добычей...
Понемногу все прошлое становилось для него, как сон. Как во сне, дремал
в золотистом тумане усмирившийся берег, и во сне же бродили по нем
призрачные тени давно прошедшего... А когда от берега отделялся дымок и,
разрезая волны, бежал военный катер,-он знал: это везут на остров новую
смену тюремщиков и стражи...
И еще годы прошли в этой летаргии. Хуан-Мария-Мигуэль-Хозе-Диац
успокоился и стал забывать даже свои сны. Даже на дальний берег он смотрел
уже с тупым равнодушием и давно уже перестал долбить решетку... К чему?..
Только когда поднимался восточный ветер, особенно сильный в этих
местах, и волны начинали шевелить камнями на откосе маленького острова,- в
глубине его души, как эти камни на дне моря, начинала глухо шевелиться
тоска, неясная и тупая. От затянутого мглою берега, казалось ему, опять
отделяются какие-то тени и несутся над морскими валами, и кричат о чем-то
громко, торопливо, жалобно, тревожно. Он знал, что это кричит только море,
но не мог не прислушиваться невольно к этим крикам... И в глубине его души
поднималось тяжелое, темное волнение.
В его каморке от угла к углу, по диагонали, была обозначена в каменном
полу углубленная дорожка. Это он вытоптал босыми ногами камень, бегая в
бурные ночи по своей клетке. Порой в такие ночи он опять царапал стену около
решетки. Но в первое же утро, когда море, успокоившись, ласково лизало
каменные уступы острова, он также успокаивался и забывал минуты
исступления...
Он знал, что его держит здесь не решетка... Его держало это коварное,
то сердитое, то ласковое море, и еще... сонное спокойствие отдаленного
берега, лениво и тупо дремавшего в своих туманах...
Так прошли еще годы, которые казались уже днями. Время сна не
существует для сознанья,.а его жизнь уже вся была сном, тупым, тяжелым и
бесследным.
Однако с некоторых пор в этом сне опять начинали мелькать странные
видения. В очень светлые дни на берегу поднимался дым костров или пожаров. В
форте происходило необычайное движение: испанцы принялись чинить старые
стены; изъяны, образовавшиеся в годы безмятежной тишины, торопливо
заделывались; чаще прежнего мелькали между берегом и островом паровые
баркасы с военным испанским флагом. Раза два, точно грузные спины морских
чудовищ, тяжело проползли мониторы с башенками над самой водой. Диац смотрел
на них тусклым взглядом, в котором порой пробивалось удивление. Один раз ему
показалось даже, что в ущельи и по уступам знакомой горы, в этот день ярко
освещенной солнцем, встают белые дымки от выстрелов, маленькие, как
булавочные головки, выплывают внезапно и ярко на темно-зеленом фоне и тихо
тают в светлом воздухе. Один раз длинная черная полоса монитора продвинулась
к дальнему берегу, и несколько коротких оборванных ударов толкнулось с моря
в его окно. Он схватился руками за решетку и крепко затряс ее. Она звякнула
и задрожала. Щебенка и мусор посыпались из гнезд, где железные полосы были
вделаны в стены...
Но прошло еще несколько дней... Берег опять затих и задремал; море было
пусто, волны тихо, задумчиво накатывались одна на другую и, как будто от
нечего делать, хлопали в каменный берег... И он подумал, что это опять был
только сон...
Но в этот день с утра море начинало опять раздражать его. Несколько
валов уже перекатилось через волнолом, отделяющий бухту, и слева было
слышно, как камни лезут со дна на откосы берега... К вечеру в
четырехугольнике окна то и дело мелькали сверкающие брызги пены. Прибой
заводил свою глубокую песню, берег отвечал глубокими стонами и гулом.
Диац только повел плечами и решил лечь пораньше. Пусть море говорит,
что хочет; пусть как хочет выбирается из беспорядочной груды валов и эта
запоздалая лодка, которую он заметил в окно. Рабья лодка с рабского
берега... Ему нет дела ни до нее, ни до голосов моря.
Он лег на свой матрац.
Когда сторож-испанец в обычный час принес фонарь и вставил его из
коридора в отверстие над запертой дверью, то свет его озарил лежащую фигуру
и бледное лицо с закрытыми глазами. Казалось, Диац спал спокойно; только по
временам брови его сжимались и по лицу проходило выражение тупого страданья,
как будто в глубине усыпленного сознания шевелилось что-то глухо и тяжко,
как эти прибрежные камни в морской глубине...
Но вдруг он сразу проснулся, точно кто назвал его по имени. Это шквал,
перелетев целикам через волнолом, ударил в самую стену. За окном неслись в
темноте белые клочья фосфорической пены, и, даже когда грохот стих, камера
была полна шипеньем и свистом. Отголоски проникли за запертую дверь и
понеслись по коридорам. Казалось, что-то сознательно грозное пролетело над
островом и затихает, и замирает вдали...
Диац сразу стал на ноги. Ему казалось, что он спал лишь несколько
секунд, и он взглянул в окно, ожидая еще увидеть вдали белый парусок лодки.
Но в окне было черно, море бесновалось в полной тьме, и были слышны
смешанные крики убегавшего шквала.
Хотя такие бури бывали не часто, но все же он хорошо знал и этот
грохот, и свист, и шипенье, и подземное дрожанье каменного берега. Но
теперь, когда этот разнузданный гул стал убывать, под ним послышался еще
какой-то новый звук, что-то тихое, ласковое и незнакомое...
Он кинулся к окну и, опять ухватившись руками за решетку, заглянул в
темноту. Море было бесформенно и дико. Дальний берег весь был поглощен
тяжелою мглою. Только на несколько мгновений между ним и тучей продвинулся
красный, затуманенный месяц. Далекие, неуверенные отблески беспорядочно
заколебались на гребнях бешеных валов и погасли... Остался только шум,
могучий, дико сознательный, суетливый и радостно зовущий...
Хозе-Мария-Мигуэль-Диац почувствовал, что все внутри его дрожит и
волнуется, как море. Душа просыпается от долгого сна, проясняется сознание,
оживают давно угасшие желания... И вдруг он вспомнил ясно то, что видел на
берегу несколько дней назад... Ведь это был не сон! Как мог он считать это
сном? Это было движение, это были выстрелы... Это было восстание!..
Налетел еще шквал, опять пронеслись сверкающие брызги, и опять из-под
шипенья и плеска послышался прежний звук, незнакомый и ласковый. Диац
кинулся к решетке и, в порыве странного одушевления, сильно затряс ее.
Посыпались опять известь и щебенка, разъеденные солеными брызгами, упало
несколько камней, и решетка свободно вынулась из амбразуры.
А под окном, в бухте, качалась и визжала лодка...
На стене в это время сменился караул.
- Святой Иосиф... Святая Мария! - пробормотал новый часовой и, покрыв
голову капюшоном, скрылся за выступ стены. По морю, во всю ширину, вставая и
падая, поблескивая в темноте гребнями пены, летел новый шквал. Ветер,
казалось, сходил с ума, остров вперед уже вздрагивал и стонал. Со дна, как
бледные призраки, лезли на откосы огромные камни, целыми годами лежавшие в
глубине.
Шквал налетел как раз в ту минуту, когда Диац выскочил из окна. Его
сразу залило водой, оглушило и сшибло с ног... Несколько секунд он лежал без
сознания, с одним ужасом в душе, озябший и несчастный, а над ним с воем
неслось что-то огромное, дикое, враждебное...
Когда грохот несколько стих, он открыл глаза. По небу неслись темные
тучи, без просветов, без очертаний. Скорее чувствовалось, чем виделось
движение этих громад, которые все так же неудержимо неслись на запад. А
вдалеке опять вставало что-то невидимое, но грозное, и гудело угрюмо,
зловеще, непрерывно.
Только каменные стены форта оставались неподвижными и спокойными среди
общего движения. В темноте можно было различить жерла пушек, выступившие из
амбразур... Из дальней казармы в промежуток сравнительного затишья донеслись
звуки вечерней молитвы, барабан пробил последнюю зорю... Там, за стенами,
казалось, замкнулось спокойствие. Огонек в его башне светился ровным,
немигающим светом.
Диац поднялся и, точно прибитая собака, пошел к этому огоньку... Нет,
море обманчиво и ужасно. Он войдет в свою тихую келью, наложит решетку,
ляжет в своем углу на свой матрац и заснет тяжелым, но безопасным сном
неволи.
Надо будет только тщательно заделать решетку, чтобы не заметил
патруль... Могут еще подумать, что он хотел убежать в эту бурную ночь...
Нет, он не хочет бежать... На море гибель...
Он схватился руками за карниз, поднялся к окну и остановился...
В камере было пусто и сравнительно тихо. Ровный желтоватый свет фонаря
падал на стены, на вытоптанный пол, на матрац, лежавший в углу... Над
изголовьем, вырезанная глубоко в камне, виднелась надпись:
"Хуан-Мария-Хозе-Мигуэль-Диац, инсургент. Да здравствует свобода!"
И всюду по стенам, крупные и мелкие, глубокие и едва намеченные,
мелькали те же надписи:
"Хуан-Мигуэль-Диац... Мигуэль-Диац..." И - цифры... Сначала он отмечал
время днями, неделями, потом месяцами... "Матерь божия, уже два года"...
"Три года... Господь, сохрани мой разум... Диац... Диац..."
Десятый год отмечен просто цифрой, без восклицании... Далее счет
прекращался... Только имя продолжало мелькать, вырезанное слабеющей и
ленивой рукой... И на все это бесстрастно и ровно падал желтоватый свет
фонаря...
И вдруг Диацу представилось, что на его постели лежит человек и спит
тяжелым сном. Грудь подымается тихо, с тупым спокойствием... Это он? Тот
Диац, который вошел сюда полным сил и любви к жизни и свободе?..
Новый шквал с воем и грохотом налетал на остров... Диац отпустил руки и
опять спрыгнул на берег. Шквал пронесся и стал затихать... Ровный огонек
опять светил из окна в темноту.
Часовой на стене, повернувшись спиной к ветру и охватив руками ружье,
чтоб его не вырвало ураганам, читал про себя молитвы, прислушиваясь к
адскому грохоту моря и неистовому свисту ветра. Небо еще потемнело;
казалось, весь мир поглотила уже эта бесформенная тьма, охватившая одинаково
и тучи, и воздух, и море. Лишь по временам среди шума, грохота, плеска с
пугающей внезапностью обозначались белые гребни, и волна кидалась на остров,
далеко отбрасывая брызги через низкие стены.
Прочитав все, какие знал, молитвы, часовой повернулся к морю и замер в
удивлении. Вдоль бухты, среди сравнительного затишья, чуть заметная в
темноте, двигалась лодка, приближаясь к тому месту, где, уже не защищенное
от ветра, море кипело и металось во мраке. Внезапно белый парус взвился и
надулся ветром. Лодка качнулась, поднялась и исчезла...
В это мгновение Диац взглянул назад, и ему показалось, что темный
островок колыхнулся и упал в бездну, вместе с ровным огоньком, который до
этого мгновения следил за ним своим мертвым светом. Впереди были только хаос
и буря. Кипучий восторг переполнил его застывшую душу. Он крепче сжал руль,
натянул парус и громко крикнул... Это был крик неудержимой радости,
безграничного восторга, пробудившейся и сознавшей себя жизни... Сзади
раздался заглушенный ружейный выстрел, потом гул пушечного выстрела понесся
вдаль, разорванный и разметанный ураганом. Сбоку набегал шквал, подхватывая
лодку... Она поднималась, поднималась... казалось, целую вечность...
Хозе-Мария-Мигуэль-Диац с сжатыми бровями, твердым взглядом глядел только
вперед, и тот же восторг переполнял его грудь... Он знал, что он свободен,
что никто в целом мире теперь не сравняется с ним, потому что все хотят
жизни... А он... Он хочет только свободы.
Лодка встала на самой вершине вала, дрогнула, колыхнулась и начала
опускаться... Со стены ее видели в последний раз... Но еще долго маленький
форт посылал с промежутками выстрел за выстрелом бушующему морю...
А наутро солнце опять взошло в ясной синеве. Последние клочки туч
беспорядочно неслись еще по небу; море стихало, колыхаясь и как будто
стыдясь своего ночного разгула... Синие, тяжелые волны все тише бились о
камни, сверкая на солнце яркими, веселыми брызгами.
Дальний берег, освеженный и омытый грозой, рисовался в прозрачном
воздухе. Всюду смеялась жизнь, проснувшаяся после бурной ночи.
Небольшой пароход крейсировал вдоль берега, расстилая по волнам длинный
хвост бурого дыма. Кучка испанцев следила за ним со стены форта.
- Наверное, погиб,- сказал один...- Это было чистое безумие... Как вы
думаете, дон Фернандо?
Молодой офицер повернул к говорившему задумчивое лицо.
- Да, вероятно, погиб,- сказал он.- А может быть, смотрит на свою
тюрьму с этих гор. Во всяком случае море дало ему несколько мгновений
свободы. А кто знает, не стоит ли один миг настоящей жизни целых годов
прозябанья!..
- Однако что это там? Посмотрите...- И офицер указал на южную
оконечность гористого берега. На одном из крайних мысов, занятых лагерем
инсургентов, в синеющей полосе замелькали кучками белые вспышки дыма. Звука
не было слышно, только суетливые дымки появлялись и гасли, странно оживляя
пустынные ущелья. С моря в ответ отрывисто грянул пушечный выстрел, и, когда
дым весь лег на сверкающие искрами волны,- все опять стихло. И берег, и море
молчали...
Офицеры переглянулись... Что значило это непонятное оживление на
позициях восставших туземцев?.. Ответ ли это на вопрос об участи беглеца?..
Или просто случайная перестрелка внезапной тревоги?..
Ответа не было...
Сверкающие волны загадочно смеялись, набегая на берег и звонко
разбиваясь о камни...
1900
ПРИМЕЧАНИЯ
Рукопись очерка в первоначальном виде носила заглавие "Море". Под этим
названием очерк был опубликован впервые в газете "Волжский вестник" в 1886
году, No 286. Затем, значительно переработанный, под названием "Мгновение",
он вошел в сборник "На славном посту", вышедший в 1900 году.
В.Г.Короленко.
Необходимость
Восточная сказка
---------------------------------------------------------------------
Книга: В.Г.Короленко. Собрание сочинений. Том 2. Повести и рассказы
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1954
Взято с сайта: http://textsharik.narod.ru/
---------------------------------------------------------------------
Подготовка текста и примечания: С.Л.КОРОЛЕНКО и Н.В.КОРОЛЕНКО-ЛЯХОВИЧ
Однажды, когда три добрых старца - Улайя, Дарну и Пурана - сидели у
порога общего жилища, к ним подошел юный Кассапа, сын раджи Личави, и сел на
завалинке, не говоря ни одного слова. Щеки этого юноши были бледны, глаза
потеряли блеск молодости, и в них сквозило уныние.
Старцы переглянулись между собою, и добрый Улайя сказал:
- Послушай, Кассапа, открой нам, трем старцам, желающим тебе добра, что
угнетает с некоторых пор твою душу. Судьба с колыбели окружила тебя своими
дарами, а ты смотришь так же уныло, как последний из рабов твоего отца,
бедный Джевака, который еще вчера испытал на себе тяжесть руки вашего
домоправителя...
- Бедный Джевака показывал нам рубцы на своей спине,- сказал суровый
Дарну, а благодушный Пурана прибавил:
- И мы еще хотели обратить твое внимание, добрый Кассапа...
Но юноша не дал ему говорить. Он вскочил со своего места и сказал с
нетерпением, какого прежде в нем не замечали:
- Замолчите, благодушные старцы, с вашими лукавыми упреками! Вы
полагаете, очевидно, что я обязан ответить вам за каждый рубец на спине раба
Джеваки, нанесенный домоправителем. А я сильно сомневаюсь, обязан ли я
отвечать даже за свои собственные поступки. Старцы опять переглянулись, и
Улайя сказал:
- Продолжай, сын мой, если тебе угодно.
- Угодно? - перебил юноша с горьким смехом.- В том-то и дело, что я не
знаю, угодно ли мне что-нибудь, или нет. И мне ли угодно то, что я хочу, или
это хочет кто-то другой за меня.
Он замолчал. Было совсем тихо, только ветер шевельнул верхушку дерева,
и один листок упал к ногам Пураны. Пока Кассапа следил за ним унылым взором,
от разогретой солнцем скалы оторвался камень и скатился вниз, к берегу
ручья, где в это время отдыхала большая ящерица... Каждый день в этот час
она выползала сюда и, приподнявшись на передние лапы, закрыв веками выпуклые
глаза,казалось, слушала мудрую беседу старцев. Можно было подумать, что в
зеленом теле была заключена душа какого-нибудь мудрого брамина. На этот раз
камень освободил эту душу из ее зеленой оболочки для новых превращений...
Горькая усмешка прошла по лицу Кассапы.
- Ну вот, благодушные старцы,- сказал он,- спросите у этого листка,
угодно ли было ему сорваться с ветки, или у камня - по своей ли воле он
отделился от скалы, или у ящерицы - угодно ли ей было очутиться под камнем?
Время назрело, листок упал, ящерица не услышит больше ваших бесед. Вот все,
что мы знаем, и иначе быть не могло. Или вы скажете, что это должно и могло
быть иначе, чем было?
- Не могло,- ответили старцы.- Что было, то должно было быть в общей
связи событий.
- Вы сказали. Ну вот и рубцы на спине Джеваки должны были быть в общей
связи событий, и каждый из них начертан от века в книге необходимости. А вы
хотите, чтобы я - такой же камень, такая же ящерица, такой же листок на
общем стволе жизни, такая же вот ничтожная струйка в этом ручье, увлекаемом
неведомою силою от истока к устью... Вы хотите, чтобы я боролся с силой
потока, который несет и меня самого...
Он толкнул ногою окровавленный камень, который упал в воду, и опять
опустился на завалинку, рядом с добрыми старцами. И глаза Кассапы опять
стали тусклы и печальны.
Старец Дарну молчал, старец Пурана покачал головою; только веселый
Улайя засмеялся и сказал:
- В книге необходимости, очевидно, начертано также, чтобы я рассказал
тебе, Кассапа, что случилось некогда с двумя старцами Дарну и Пураной,
которых ты видишь перед собою... И в той же книге начертано, чтобы ты
выслушал эту историю.
И он рассказал о своих товарищах следующую странную историю, которую те
слушали с улыбкой, ничего не подтверждая и не отрицая.
В стране,- говорил он,- где цветет лотос и священная река катит свои
воды, не было браминов, более мудрых, чем Дарну и Пурана. Никто не изучил
шастры {Прим. стр. 375} лучше, и никто не погружался глубже в древнюю
мудрость вед. Но, когда оба достигли пределов жизненного лета и вьюга
близкой зимы коснулась их волос своими снежинками,- оба все еще были
недовольны собою. Годы уходили, могила становилась все ближе, а истина,
казалось, уходила все дальше...
Тогда оба, зная, что отдалить могилу невозможно, решили приблизить к
себе истину. Дарну первый надел одежды странника, привесил к поясу тыкву с
водой, взял в руки посох и отправился в путь. После двух лет трудных
скитаний он пришел к подножию высокой горы и на одном из ее уступов, на
высоте, где свободно ночуют облака, увидел развалины храма. Невдалеке от
дороги, на лугу, пастухи сторожили стада, и Дарну обратился к ним с
вопросом: что это был за храм, какие люди и какому богу приносили здесь
жертвы?
Но пастухи только глядели на гору и на спрашивавшего Дарну, не зная,
что ответить страннику. Наконец они сказали:
- Мы, жители долин, не знаем, что ответить тебе. Но у нас есть старый
пастух Ануруджа, который издавна пас свои стада на этих возвышенностях.
Может быть, он знает.
И они позвали этого старика.
- Я тоже не могу сказать тебе,- сказал он,- какие именно люди, и в
какое время, и какому богу приносили там свои жертвы. Но мой отец слышал от
моего деда и передавал мне, будто прадед мой рассказывал, что по склонам
этих гор жило когда-то племя мудрецов, которые все погибли с тех пор, как
воздвигли этот храм. А звали этого бога - "Необходимость"...
- Необходимость? - с живостью воскликнул Дарну.- А не знаешь ли ты,
добрый отец, какой вид имело это божество и не живет ли оно еще в этом
храме?
- Мы люди простые,- ответил опять старик,- и нам трудно ответить на
твои мудрые вопросы. В молодости,- а это было очень давно,- я пас стада на
этих склонах. В то время там стоял еще идол из черного блестящего камня.
Изредка, когда поблизости меня застигала гроза,- а грозы очень страшны в
этих ущельях,я загонял свое стадо под защиту старого храма. Случалось
нередко, что туда же, дрожащая и испуганная, вбегала Ангапали, пастушка
соседнего горного склона. Я согревал ее в своих объятиях, а старый бог
глядел на нас, странно улыбаясь. Но он никогда не делал нам никакого зла,
может быть, потому, что Ангапали убирала его всякий раз цветами. Говорят,
однако...
И пастух остановился, глядя с сомнением на Дарну и как будто стыдясь
продолжать рассказ при нем.
- Что же говорят? Доскажи, добрый человек, до конца,- попросил мудрец.
- Говорят, будто не все поклонники старого бога погибли... Иные из них
разбрелись по свету... И вот иногда, правда, редко, они приходят сюда,
спрашивают, как и ты, дорогу к храму и идут туда вопрошать старого бога.
Таких он обращает в камень. В храме старикам случалось видеть какие-то
столбы или изваяния, имевшие подобие сидящего человека, обильно повитые
повиликой и другими вьющимися растениями. На некоторых птицы вили свои
гнезда. Потом они постепенно превращались в прах.
Дарну глубоко задумался над рассказом. Не теперь ли, думалось ему, я
близок к цели? Ибо известно, что "кто, подобно слепому, не видит, подобно
глухому, не слышит, подобно древу, бесчувствен и недвижим, о том знай, что
он достиг покоя и познания".
И он обратился к пастуху:
- Друг мой, укажи мне дорогу к храму. Пастух исполнил его просьбу, и,
когда Дарну стал бодро подниматься по заросшей тропе,- он долго смотрел
вслед мудрецу и сказал, наконец, обращаясь к своим молодым товарищам:
- Назовите меня не старейшим из пастухов, а самым юным из сосущих еще
баранов, если старый бог не получит скоро новой жертвы. Наденьте на меня
ярмо, как на быка, или навьючьте меня, как осла, разными тяжестями, если в
старом храме не прибавится нового каменного болвана!..
Пастухи с почтением выслушали старца и разбрелись по пастбищам. И опять
в долине мирно паслись стада, пахарь ходил за своим плугом, светило солнце,
спускались ночи, и люди предавались своим заботам, не думая больше о мудром
Дарну. Но через малое время - несколько дней или больше - новый странник
стоял у подножия горы и опять спрашивал о храме. Когда же и он,
воспользовавшись указанием пастуха, стал весело подыматься на гору, то
старик покачал головой и сказал:
- Вот и другой.
Это был Пурана, который шел по следам мудрого Дарну, думая про себя:
"Пусть не скажут, что Дарну нашел истину, которой не мог отыскать
Пурана".
Дарну поднялся на гору.
Путь был труден. Видно было, что нога человека редко ступала по
заросшим тропам, но Дарну бодро преодолевал все препятствия и, наконец,
подошел к полуразвалившимся воротам, над которыми виднелась древняя надпись:
"Я Необходимость, владычица всех движений"... На стенах не было других
изваяний или украшений, кроме обломков каких-то цифр и таинственных
вычислений...
Дарну вошел в святилище. От старых стен веяло покоем разрушения и
смерти. Но и самое разрушение, казалось, уже застыло, оставив в покое самые
изломы стен, насчитывавших многие столетия. В одной стене была обширная
ниша; несколько ступеней вели к алтарю, на котором стоял идол из черного
блестящего камня и странно улыбался, глядя на картину запустения. А внизу
пробивался ручей, наполнявший чуткую тишину шопотом своих струек; несколько
пальм питали свои корни его влагой и тянулись к синему небу, свободно
глядевшему через разрушенную крышу...
Дарну невольно поддался странному очарованию этого места и решил
вопросить таинственное божество, веянием которого, казалось, был еще полон
разрушенный храм. Зачерпнув воды из холодного ручья и подняв несколько
плодов, которые обильно роняла с своей вершины старая смоковница, мудрец
начал свои приготовления по всем правилам, начертанным в книгах созерцания.
Прежде всего он сел против идола, поджавши ноги, и долго глядел на него,
стараясь запечатлеть в уме его образ. Потом, обнажив свой живот, устремил
взоры на то место, где некогда его, еще не рожденного, пуповина связывала с
утробой матери. Ибо известно, что между бытием и небытием вмещается все
познаваемое, и отсюда должны возникать откровения созерцаний...
В таком положении застал его закат первого дня и восход второго. Потом
знойный полдень еще несколько раз сменялся прохладой вечера, и тени ночи
уступали свое место солнечному свету,- а Дарну все сидел в том же положении,
лишь изредка протягивая тыкву за водой или бессознательно поднимая плод.
Глаза мудреца потускли и остолбенели, члены отекли. Сначала он чувствовал
неудобства неподвижности и боль. Потом эти ощущения ушли куда-то в глубину
бессознательного, а перед застывшим взором мудреца иной мир, мир созерцания
стал развертывать свои странные видения и образы. Они уже не имели никакого
отношения к тому, что испытывал созерцающий мудрец. Они были бескорыстны,
безотносительны, довлели только себе, и, значит, в них готовилась открыться
истина...
Трудно сказать, сколько времени прошло таким о
...Закладка в соц.сетях
