Жанр: Драма
Рассказы и повести
...ь, стал
шутить над ним, и ему удалось успокоить Аню. Вид толстого Гершовича,
боявшегося, что он попал в schlechtes Geschaft [Плохое дело (нем.)], был
действительно очень комичен.
Мы решили вернуться в дом, где, быть может, были новые посетители.
- Каша заварена,- сказал весело Дробыш.- Дальше все пойдет уже
естественным ходом. Нам больше делать нечего...
Вдруг он быстро наклонился к земле и поднял что-то в песке. Теперь лицо
его тоже вытянулось и напоминало отчасти лицо Гершовича.
В руке у него было золотое колечко...
- Бросила, значит... Или я не надел?..- Он смотрел на маленькое колечко
с комическим недоумением.
Нам, впрочем, было не до смеха, и мы пошли к дому, опечаленные и
смущенные...
На следующий день мы узнали, что Фроим лежит в бреду...
Бася была женщина умная. Ни на другой день, ни в следующие дни,- никто
в городе не говорил ничего об истории с импровизированным бракосочетанием. А
еще через некоторое время она, как ни в чем не бывало, явилась к тетке с
своим узлом. Тетка была ей рада. Бася спокойно развертывала ткани, спокойно
торговалась, и только, когда я вошел в комнату, ее глаза сверкнули особенным
блеском.
- Здравствуйте, Бася,-сказал я, немного смущенный.
- Дай бог и вам здоровья,- ответила она и, обернувшись к тетке,
сказала:-Я всегда говорю: это - счастье иметь таких детей. Чистое золото,
как я еврейка!.. Ну, что, если он не сын, а только племянник... Хорошо иметь
и такого племянника... А где же барышня?.. Учится?.. В своей комнате?..-
Бася кинула быстрый взгляд по направлению соседней комнаты сестры, дверь
которой была не вполне притворена, и спросила с любопытством: - А кто ее
учит? У нее несколько учителей?.. Так. Хочет сдавать экзамен? Хорошее
дело... Только зачем барышне держать экзамен? Барышне надо жениха. А теперь
вот?.. Сейчас... кто ее учит?.. Господин Дробыш?.. Ну, я видела, что к вам
шел господин Дробыш. И подумала себе: зачем господин Дробыш идет так рано?
Ну, он оч-чень умный, этот Дробыш. Вай! Вай! Правда?
Предлагая этот вопрос, она внимательно посмотрела на тетку, которая
спокойно рассматривала товары и теперь с легким удивлением подняла взгляд на
Басю. Умная еврейка поняла, что тетка ничего не знает. Она перевела
иронический взгляд своих молодых глаз... Я сильно покраснел.
- Господин Дробыш оч-чень умный... Он приятель такого хорошего молодого
панича... Ну, а известное дело:
скажи, с кем ты приятель,- я уже знаю, кто ты сам. Он учит вашу
барышню... Цц-ццы, оды... Такая прекрасная барышня, почти невеста... Надо
хорошего учителя...
- Что вы это, Бася,- заинтересовалась вдруг тетка.- К чему вы все это
говорите?..
- Ну, надо о чем-нибудь говорить... Люди любят иногда послушать Басю.
Бася знает много любопытных историй. Вот, знаете, какая недавно была
любопытная история в одном городе? Это даже недалеко от нас. Мм-мм-мм... Вы,
может, уже слышали ее. Нет? Не слышали, как один ширлатан хотел жениться на
одной еврейской девочке... Ну, он себе был тоже еврей... Вот, как Фроим...
- Бася... Фроим не шарлатан,- сказал я, чувствуя, что лицо мое
загорелось от негодования.
- Ну-у... как это можно, я говорю только, что он был такой же... ему
было столько же лет... Ну, и он захотел жениться... А ему не хотели отдать.
И эта девочка тоже не хотела. Так вы знаете, что он сделал? У него был
приятель, тоже ширлатан порядочный, как вот Дробыш. Что-о? Я говорю, что
Дробыш ширлатан?.. Боже сохрани, говорить, что господин Дробыш ширлатан. У
него такой отец... Вай, вай... Ну, только ему было столько же лет... И он
был студент... И они придумали. Ой, что они приду -ма-а-ли!
Она покачала головой и посмотрела на меня, лукаво улыбаясь.
- Эта девочка пришла себе в гости к очень хорошим людям. И у них была
такая хорошая барышня! Она, конечно, ничего не знала, что задумали эти
ширлатаны. Она ходит себе в саду с этой еврейской приятельницей, и они себе
так хорошо разговаривают... ну, о разных вещах. Мало ли есть о чем
поговорить молоденьким барышням! А эта девочка, хоть и еврейка, но она была
feines Fraulein [Благородная девушка (нем.)], совсем-таки барышня. И вот,
подумайте. Вдруг подскакивает к ним из кустов этот ширлатан, этот шейгец,
этот шибеник и хочет надеть кольцо и сказать одно слово... Ну, такое слово,
такое слово... что после этого девушка станет все равно, что его жена...
Может, вам. совсем нелюбопытно слушать эту историю? - вдруг спросила она,
поворачиваясь к тетке, которая слушала, наоборот. с величайшим интересом.
- Вы говорите,- любопытно? Ну, хорошо... Так я буду рассказывать до
конца... Я говорю, что он выскочил из кустов... И с ним этот другой
ширлатан, который похож на господина Дробыша... И они говорят этой девочке:
"Дай сюда руку. Скорей, скорей". Ну, она разве понимает, какие у него
мысли, и она дает руку... Тогда тот, другой ширлатан говорит: "Что ты такой
неловкий, не умеешь надеть на барышню кольцо. Давай сюда... Я надену. А ты
себе говори слово..." И он надевает кольцо, а тот сказал слово... А я еще не
сказала, что у этой девушки был другой жених. О, какой это жених! Это
счастье иметь такого жениха... Ученый...
- Ну уж, Бася. У вас все ученые женихи хороши,- сказала тетка,
улыбнувшись.
- И, наверное, девушка не любила этого ученого сопляка,- вставил я
шпильку, чтобы отомстить Басе за иронию.
- Ну, что вы думаете? Только гимназиальная наука хороша? А наша ничего
не стоит? А вы, молодой господин, говорите: "Не любила"?.. Ну, где это
сказано, что невеста должна раньше полюбить, а потом повенчаться? Когда же
это должно быть совсем наоборот! Разве Ривке видела Исаака раньше, чем вышла
замуж? Вы знаете,- у нас невесте закрывают лицо. Зачем? Затем - ей незачем
смотреть на жениха до свадьбы... Яков разве не женился на Лии, когда он
думал, что это Ривка?.. Вы говорите: это плохо... А мы считаем, что это
очень хорошо. Разве глупая девочка может выбрать?.. Что она знает? Она
ничего не знает... Бог знает лучше.
- Ну, Бася. Эти, извините, глупости мы уже от вас слыхали... И нам так
жаль вашу Фрумочку. Бога вы не боитесь. Погубите девочку... Потом будет вас
проклинать...
Бася опять пытливо посмотрела на тетку и продолжала:
- Проклинать? Почему же я не проклинаю моего отца? Вот аккурат также
думали и они. Они думали: "Мы больше знаем, чем бог..." И потому этот
ширлатан хотел устроить всю историю. И надо вам сказать...
В это время дверь отворилась, и из комнаты сестры вышел Дробыш. Его
лицо с буйным русым вихром над лбом было, как всегда, беззаботно весело...
Он любезно поклонился и сказал, улыбаясь:
- Имею честь кланяться madame Басе... Мы тут занимались и невольно
слышим, что вы рассказываете. Я тоже немного знаю об этой интересной
истории. И знаете, что мне сказали об ней умные евреи?..
В глазах Баси на мгновение сверкнула гневная искорка, но тотчас же они
опять загорелись веселым задором.
- Ну, что они могли сказать?.. Это, верно, господин Мендель... Он
очень, очень умный, этот Мендель. Что же такое он говорит?
Брови Дробыша чуть-чуть сдвинулись.
- Господин Мендель даже еще не слыхал ничего об этой истории,- сказал
Дробыш серьезно и с оттенком неудовольствия...- Вы думаете, во всем городе
только господин Мендель умный еврей? Есть еще очень много умных евреев... И
в нашем городе, и приезжих, хотя бы из Бердичева, или Гомеля, или Шклова.
- Ну, и что они говорили вам, ваши умные евреи?
- Они говорят, что если жених надел кольцо...
- Ну, а если он не надел кольца?..
- Все равно. Можно и не надеть непременно на палец... Можно просто дать
кольцо или вещь, не дешевле одной перуты...
- Дать... Ну, а если она не взяла?.. Если кольцо просто упало на
землю?..
- Ну, это еще вопрос, упало или не упало. И еще надо знать: упало оно
ближе к нему или к ней?.. Если он успел дать его в руки, когда говорились
слова, тогда - кончено. После этого надо непременно развод... А если тот
жених - коган, из колена Левита, то ему (вы знаете?) нельзя жениться на
разводке...
И Дробыш, улыбаясь, посмотрел на Басю...
- И это все, что они вам говорили, эти умные евреи? Дробыш взмахнул
несколько раз золотым пенсне на шнурке и сказал беспечно, чуть-чуть
растягивая слова на еврейский лад:
- Ну-у?.. А что вы хотели бы еще...
Бася посмотрела на него и вдруг на ее лице заискрился такой веселый
смех, что Дробыш несколько оторопел...
- Ну, они, видно, очень умные, ваши евреи. Пусть они будут такие умные,
как Мендель. А все-таки они не знают...
- Чего же?
- Ну...- Бася прищурила глаз и лукаво посмотрела на молодого
человека.Ну, я вам скажу... Этот господин, который похож на вас... он очень
умный, ух, какой умный... Только еще не очень... Зачем он сам надевал
кольцо?.. Закон такой... Ну, это правда: если еврей даст девушке кольцо или
что-нибудь ценное и скажет такое-то слово... Вы знаете?.. Ну, она ему
жена... А если гой даст что-нибудь, а еврей скажет слово... Кто же будет
муж?.. Этот гой будет муж?..
Она посмотрела на него своими красивыми глазами и вдруг залилась
молодым смехом... По выразительному лицу Дробыша прошла тень озабоченности и
недоумения... Оно очень напоминало то выражение, с каким он подымался в
детстве с цветочной клумбы, на которую его кинул Фроим...
Бася продолжала хохотать. Тетка с недоумением смотрела на происходящее,
понимая, что тут не отвлеченный спор, но еще не отдавая себе полного отчета
в происходящем [На этом рукопись обрывается. (Прим ред.)].
Отрывок из рукописи "МЕТАМОРФОЗА"
В доме Менделей было печально... Любимец сын лежал больной, и торжество
всего города как бы злорадно тяготело над их квартирой.
И вот в один день улицы нашего городка огласились оригинальными звуками
своеобразного оркестра. В те времена еврейская жизнь еще не замкнулась в
стенах домов и синагог, как теперь; евреи охотно совершали свои обряды на
виду у города, и нам часто случалось видеть еврейские свадьбы... Самый обряд
совершался на площади, перед синагогой. Молодые стояли под балдахином, и,
когда раввин подносил им вино,- все головы тянулись, чтобы увидеть, как
молодой растопчет рюмку... Потом процессия проходила по улицам в
сопровождении огромной толпы, в сопровождении музыкантов. Оркестр состоял из
одних флейт, волторн и кларнетов, и мотив был какой-то особенный: немного
дикий, то оживленный, то тягучий и хватающий за сердце неведомой тоской...
Старой такой, щемящей, занесенной бог весть из каких стран и времен...
Медленно, размеренно, торжественно и печально переливались на высоких нотах
флейты. Гобои вторили низко и глухо, и над всем стоял густой топот толпы...
А в самом центре этой толпы, чуть мелькая среди моря голов, виднелось
смуглое лицо Басиной внучки и рядом, поддерживаемый под руки, нетвердый на
ногах, "как травинка", выступал молодой человек с нездоровым бледным лицом и
длинными пейсами. Казалось, он совсем не участвует сознанием в происходящем
и обдумывает какое-то запутанное воззрение рабби Шамаи или...
Звуки оркестра стихли где-то далеко...
По невольному побуждению, я пошел к дому Менделей. Симхе [В рукописи
"Братья Мендель" - Фроим. (Прим. ред.)] было лучше, и товарищам позволяли
посещать его, хотя ненадолго. В квартире Менделей было сумрачно и тихо. Окна
были закрыты ставнями. Г-н Мендель вышел ко мне задумчивый и как будто
растерянный. Израиль горячо пожал мне руку и провел к больному.
Г-жа Мендель вошла в комнату на цыпочках, и мне казалось, что она
озабочена и испугана. Я успел только поздороваться с Симхой, как пришел
доктор. Это был маленький человечек в золотых очках, с подпрыгивающей, будто
танцующей походкой. Он спросил о здоровьи развязно, с той деланной свободой,
какой доктора стараются внести в комнату больного уверенность и бодрость. Но
маленькие глазки за золотыми очками бегали вопросительно и тревожно...
Вообще в доме Менделей чувствовалась тревога и напряжение...
Когда я вышел из квартиры, над крышами уже угас закат и стояла яркая
звезда, которую не затмило даже сияние подымающейся луны... Этот вечер с
темными очертаниями крыш и синевой, пронизанной золотистым сиянием,-
навсегда остался у меня в памяти. И всегда мне кажется, что это был
почему-то особенный, еврейский вечер... Может быть, потому, что как только
за мной закрылась дверь Менделей, до моего слуха опять донеслись звуки флейт
и кларнетов. Процессия возвращалась и, очевидно, должна была пройти мимо
дома Менделей... Вскоре из-за дальнего угла показалась темная толпа и
влилась в улицу... На крыльцо вышел встревоженный доктор и за ним Израиль.
Они пошли навстречу процессии, а я стал смотреть им вслед. Вероятно, они
хотят остановить шествие. Удастся это или не удастся?.. Толпа росла,
выступала из темноты, над нею в центре сверкал балдахин, освещенный
факелами. Свет месяца смешивался с огнями, и странная музыка звучала все
ближе со своими яркими переливами, от пестрого веселья к застарелой тоске...
Израиль поднялся ко мне на крыльцо и сильно сжал мне руку. Остановить
процессию и повернуть ее в переулок, очевидно, не удалось...
Оркестр все ближе, топот все сильнее, и вскоре все это полилось мимо
нашего крыльца, неудержимое и равнодушное, как море... И в центре этих
звуков и этого движения я увидел нашу частую гостью, Басину внучку. Девушка,
почти девочка, шла тихо, с опущенной головой. Но я не видел на ее лице
никакого особенного выражения. Мимо дома Менделей она шла, не замечая, как и
мимо других домов. Жених спотыкался и по временам подымал голову. Факел
осветил его лицо, и мне показалось, что его глаза выразительны и красивы. Но
в них не было никакого внимания к тому, что происходит кругом... Когда центр
процессии прошел мимо,- кругом яснее выступил живой многоголосый говор
толпы. Было заметно, что евреи подымают с любопытством глаза на закрытые
ставни дома Менделей и обмениваются замечаниями... И чувствовалось что-то
злорадное и торжествующее...
Я был взволнован. Мне казалось, что это какая-то темная сила несется,
неумолимая и равнодушная, хороня под собой еще не расцветшую жизнь нашей
маленькой знакомки...
Из поредевшей толпы поднялся к нам на крыльцо Дробыш.
- Ну, что? Хорошо? -спросил он таким тоном, точно мы были виноваты во
всем.
Израиль посмотрел на него серьезно и сказал:
- Все-таки так лучше...
ПРИМЕЧАНИЯ
Рассказ был начат Короленко в 1915 году. В письме к А. Г, Горнфельду 23
ноября 1915 года Короленко пишет о своей работе: "Работаю "медленно", но
"неуклонно". Три листа уже готовы.
Еще остается вторая часть, листов около 2.5, но я сочту готовым, когда
поставлю последнюю точку Все-таки вполне на себя положиться, чтобы,
например, сдать первую часть, не окончив второй, не могу Нужно закончить
хотя бы вчерне (первая часть уже отделана) Надеюсь, что в январе первая уже
появится (но только надеюсь)" Короленко рассчитывал печатать "Братья
Мендель" в журнале "Русское богатство", в котором А Г. Горнфельд являлся
членом редакции. Внезапная смерть брата, Иллариона Галактионовича, прервала
работу Короленко. После похорон брата Короленко сильно заболел, причем
здоровье его восстанавливалось плохо. "Мечтаю о возможности опять взяться за
продолжение прерванной сначала смертью Иллариона, а потом болезнью, работы,
а тут и еще надвигаются темы. То и дело зовут к участию то в том, то в
другом очередном сборнике..." - писал Короленко своему другу В. Н.
Григорьеву 16 февраля 1916 года. Работа над рассказом "Братья Мендель" так и
не возобновилась, хотя Короленко неоднократно пытался вернуться к ней.
В архиве Короленко имеются две рукописи этого рассказа: одна
озаглавлена "Метаморфоза", вторая-"Братья Мендель" "Метаморфоза" является
первым черновиком, действие в котором продвинуто несколько дальше, чем в
"Братьях Мендель" - втором, более обработанном варианте рассказа, о котором
автор писал Горнфельду: "первая часть уже отделана". По воспоминаниям жены
писателя, в рассказе должна была происходить дальнейшая эволюция в
характерах двух братьев Мендель: старший, Израиль, превращается в
мыслителя-революционера, а младший - Фроим, изменяет своим прежним
убеждениям, увлекается "верой отцов", к которой так пренебрежительно
относился в юности. На это указывает и первоначальное заглавие -
"Метаморфоза".
В настоящем издании рукопись "Братья Мендель" печатается полностью, и в
качестве дополнения к ней даны несколько последних страниц из рукописи
"Метаморфоза" В рукописи "Братья Мендель" имя сестры рассказчика несколько
раз изменяется: Аня, Лена и Маня. В настоящем издании сохранено одно имя -
Аня.
Прочтя XXII том посмертного собрания сочинений Короленко
(Государственное издательство Украины, 1927), в котором были опубликованы
оставшиеся в архиве писателя незаконченные произведения, А. М. Горький писал
10 июля 1927 года Евдокии Семеновне Короленко, вдове писателя: "XXII том я
читал с наслаждением и - с грустью. С грустью, не только о том, что нет уже
человека, который мог писать такие вещи, как "Талант" и "Братья Мендель", но
и о том, что, отдавая свои силы художника борьбе за справедливость и против
бытового зверства, он не дописал этих вещей. Изумительна и поучительна была
в нем добросовестность художника! Меня особенно, разумеется, удивила и
заинтересовала тема "таланта" - глубокая и трудная тема, ее у нас в
литературе никто не касался. Превосходно по четкости, по пластике и мудрой
простоте начаты "Братья Мендель". Похоже на старых французских мастеров, как
Проспер Мериме..."
По воспоминаниям сестры писателя, Марии Галактионовны Лошкаревой, в
действующих лицах рассказа Короленко отразил черты ряда своих знакомых по
ровенскому периоду жизни. Так, например, в Басе Мария Галактионовна узнала
старинную знакомую их семьи - Иту Сухарчук, с которой у Короленко была
переписка и много лет спустя после отъезда из Ровно.
Стр. 400. Меламед - учитель еврейской духовной школы.
"...соответственную тосефту" - соответствующую выдержку из талмуда.
Треф - еда, запрещенная еврейским законом.
"...ни шему, ни тефилы" - ни вечерней, ни утренней молитвы. (Прим.
OCR-щика: Ошибка. Шма и Тфила - обязательные части как утренней так и
вечерней молитвы. Видимо имелось в виду: "не пропускает ничего сверх Шма и
Тфилы")
Стр. 401. Талес, тфилим - молитвенное облачение для мужчин.
Стр. 402. Агада-часть талмуда, излагающая легенды из древней истории
еврейского народа.
Стр. 411. Цадик (др.-евр. - праведник) - у набожных евреев - духовный
наставник, которому приписывается особая чудодейственная сила.
Стр. 428. Амгаарец - невежда.
"...земля поглотит меня, как Корея".- Корей (правильнее Корах) согласно
библейскому сказанию восстал против пророка Моисея, за что был наказан
богом: под ним и примкнувшими к нему вождями мятежа разверзлась земля и
поглотила их.
Стр. 429. "Записки еврея" - книга писателя Г. Богрова "Записки еврея"
была издана в Петербурге в 1874 году.
Стр. 431. Хусид (др.-евр. - благочестивый) -так назывались
последователи религиозно-мистической секты, возникшей в начале XVIII века в
Подолии.
Мезузе - нечто вроде талисмана, предохраняющего дом от возможных бед.
Стр. 433. Апикойрес - человек, нарушающий религиозные законы;
вольнодумец.
Стр. 435. "Блажен, кто с молоду был молод" - первая строка X строфы
восьмой главы "Евгения Онегина" А. С. Пушкина.
"... проклятый Пфефферкорн" - Иоганн Пфефферкорн - немецко-латинский
писатель XVI века, ярый реакционер. Ему удалось выхлопотать у императора
Максимилиана указ, в силу которого у евреев должны были быть отобраны и
затем сожжены все их книги, за исключением библии.
Стр. 442. Ешиботник - учащийся в ешиботе - высшем еврейском духовном
училище.
Стр. 454. Коган (коен - первосвященник) - каста у древних евреев,
потомки которой должны были в быту руководствоваться правилами,
существовавшими для духовных лиц.
В.Г.Короленко.
Мгновение
Очерк
---------------------------------------------------------------------
Книга: В.Г.Короленко. Собрание сочинений. Том 2. Повести и рассказы
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1954
Взято с сайта: http://textsharik.narod.ru/
---------------------------------------------------------------------
Подготовка текста и примечания: С.Л.КОРОЛЕНКО и Н.В.КОРОЛЕНКО-ЛЯХОВИЧ
- Будет буря, товарищ.
- Да, капрал, будет сильная буря. Я хорошо знаю этот восточный ветер.
Ночь на море будет очень беспокойная.
- Святой Иосиф пусть хранит наших моряков. Рыбаки успели все
убраться...
- Однако посмотрите: вон там, кажется, я видел парус.
- Нет, это мелькнуло крыло птицы. От ветра можешь скрыться за зубцами
стены... Прощай. Смена через два часа...
Капрал ушел, часовой остался на стенке небольшого форта, со всех сторон
окруженного колыхающимися валами.
Действительно, близилась буря. Солнце садилось, ветер все крепчал,
закат разгорался пурпуром, и по мере того как пламя разливалось по небу,-
синева моря становилась все глубже и холоднее. Кое-где темную поверхность
его уже прорезали белые гребни валов, и тогда казалось, что это таинственная
глубь океана пытается выглянуть наружу, зловещая и бледная от долго
сдержанного гнева.
На небе тоже водворялась торопливая тревога. Облака, вытянувшись
длинными полосами, летели от востока к западу и там загорались одно за
другим, как будто ураган кидал их в жерло огромной раскаленной печи.
Дыхание близкой грозы уже веяло над океаном.
Над темной зыбью, точно крыло испуганной птицы, мелькал парус:
запоздалый рыбак, убегая перед бурей, видимо, не надеялся уже достигнуть
отдаленного берега и направил свою лодку к форту.
Дальний берег давно утонул в тумане, брызгах и сумерках приближавшегося
вечера. Море ревело глубоко и протяжно, и вал за валом катился вдаль к
озаренному еще горизонту. Парус мелькал, то исчезая, то появляясь. Лодка
лавировала, трудно побеждая волны и медленно приближаясь к острову.
Часовому, который глядел на нее со стены форта, казалось, что сумерки и море
с грозной сознательностью торопятся покрыть это единственное суденышко
мглою, гибелью, плеском своих пустынных валов.
В стенке форта вспыхнул огонек, другой, третий. Лодки уже не было
видно, но рыбак мог видеть огни - несколько трепетных искр над беспредельным
взволнованным океаном.
- Стой! Кто идет?
Часовой со стены окликает лодку и берет ее на прицел.
Но море страшнее этой угрозы. Рыбаку нельзя оставить руль, потому что
волны мгновенно бросят лодку на камни... К тому же старые испанские ружья не
очень метки. Лодка осторожно, словно плавающая птица, выжидает прибоя,
поворачивается на самом гребне волны и вдруг опускает парус... Прибоем ее
кинуло вперед, и киль скользнул по щебню в маленькой бухте.
- Кто идет? - опять громко кричит часовой, с участием следивший за
опасными эволюциями лодки.
- Брат! - отвечает рыбак,- отворите ворота ради святого Иосифа. Видишь,
какая буря!
- Погоди, сейчас придет капрал.
На стене задвигались тени, потом открылась тяжелая дверь, мелькнул
фонарь, послышались разговоры. Испанцы приняли рыбака. За стеной, в
солдатской казарме, он найдет приют и тепло на всю ночь. Хорошо будет
вспоминать на покое о сердитом грохоте океана и о грозной темноте над
бездной, где еще так недавно качалась его лодка.
Дверь захлопнулась, как будто форт заперся от моря, по которому,
таинственно поблескивая вспышками фосфорической пены, набегал уже первый
шквал широкою, во все море, грядою.
А в окне угловой башни неуверенно светил огонек, и лодка, введенная в
бухту, мерно качалась и тихо взвизгивала под ударами отраженной и разбитой,
но все еще крепкой волны.
В угловой башне была келья испанской военной тюрьмы. На одно мгновение
красный огонек, светивший из ее окна, затмился, и за решеткой силуэтом
обрисовалась фигура человека. Кто-то посмотрел оттуда на темное море и
отошел. Огонек опять заколебался красными отражениями на верхушках валов.
Это был Хуан-Мария-Хозе-Мигуэль-Диац, инсургент [Мятежник, участник
восстания (лат.)] и флибустьер [Морской партизан (франц.)]. В прошлое
восстание испанцы взяли его в плен и приговорили к смерти, но затем, по
прихоти чьего-то милосердия, он был помилован. Ему подарили жизнь, то есть
привезли на этот остров и посадили в башню. Здесь с него сняли оковы. Они
были не нужны: стены были из камня, в окне - толстая железная решетка, за
окном - море. Его жизнь состояла в том, что он мог смотреть в окно на
далекий берег... И вспоминать... И, может быть, еще - надеяться.
Первое время, в светлые дни, когда солнце сверкало на верхушках синих
волн и выдвигало далекий берег, он подолгу смотрел туда, вглядываясь в
очертания родных гор, в выступавшие неясными извилинами ущелья, в чуть
заметные пятнышки далеких деревень... Угадывал бухты, дороги, горные
тропинки, по которым, казалось ему, бродят легкие тени и среди них одна,
когда-то близкая ему... Он ждал, что в горах опять засверкают огоньки
выстрелов с клубками дыма, что по волнам оттуда, с дальнего берега,
понесутся паруса с родным флагом возмущенья и свободы
...Закладка в соц.сетях
