Рассказы и повести

В.Г.Короленко.
Рассказы и повести
Братья Мендель
В дурном обществе
Дети подземелья
Лес шумит
Мгновение
Необходимость
Ночью
Парадокс
Сказание о Флоре, Агриппе и Менахеме, сыне Иегуды
Соколинец
Судный день ("Иом-кипур")
Тени
Убивец
Яшка
В.Г.Короленко.
Парадокс
Очерк

---

Книга: В.Г.Короленко. Собрание сочинений. Том 2. Повести и рассказы
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1954
Взято с сайта: http://textsharik.narod.ru/

---

Подготовка текста и примечания: С.Л.КОРОЛЕНКО и Н.В.КОРОЛЕНКО-ЛЯХОВИЧ

I

Для чего собственно создан человек, об этом мы с братом получили
некоторое понятие довольно рано. Мне, если не ошибаюсь, было лет десять,
брату около восьми. Сведение это было преподано нам в виде краткого
афоризма, или, по обстоятельствам, его сопровождавшим, скорее парадокса.
Итак, кроме назначения жизни, мы одновременно обогатили свой лексикон этими
двумя греческими словами.
Было это приблизительно около полудня знойного и тихого июньского дня.
В глубоком молчании сидели мы с братом на заборе под тенью густого
серебристого тополя и держали в руках удочки, крючки которых были опущены в
огромную бадью с загнившей водой. О назначении жизни, в то время, мы не
имели еще даже отдаленного понятия, и, вероятно, по этой причине, вот уже
около недели любимым нашим занятием было - сидеть на заборе, над бадьей, с
опущенными в нее крючками из простых медных булавок и ждать, что вот-вот, по
особой к нам милости судьбы, в этой бадье и на эти удочки клюнет у нас
"настоящая", живая рыба.
Правда, уголок двора, где помещалась эта волшебная бадья, и сам по
себе, даже и без живой рыбы, представлял много привлекательного и
заманчивого. Среди садов, огородов, сараев, двориков, домов и флигелей,
составлявших совокупность близко известного нам места, этот уголок вырезался
как-то так удобно, что никому и ни на что не был нужен; поэтому мы
чувствовали себя полными его обладателями, и никто не нарушал здесь нашего
одиночества.
Середину этого пространства, ограниченного с двух сторон палисадником и
деревьями сада, а с двух других пустыми стенами сараев, оставлявшими узкий
проход, занимала большая мусорная куча. Стоптанный лапоть, кем-то
перекинутый через крышу сарая, изломанное топорище, побелевший кожаный
башмак с отогнувшимся кверху каблуком и безличная масса каких-то истлевших
предметов, потерявших уже всякую индивидуальность,- нашли в тихом углу
вечный покой после более или менее бурной жизни за его пределами... На
вершине мусорной кучи валялся старый-престарый кузов какого-то
фантастического экипажа, каких давно уже не бывало в действительности, то
есть в каретниках, на дворах и на улицах. Это был какой-то призрачный
обломок минувших времен, попавший сюда, быть может, еще до постройки
окружающих зданий и теперь лежавший на боку с приподнятой кверху осью, точно
рука без кисти, которую калека показывает на паперти, чтобы разжалобить
добрых людей. На единственной половинке единственной дверки сохранились еще
остатки красок какого-то герба, и единственная рука, закованная в стальные
нарамники и державшая меч, высовывалась непонятным образом из тусклого
пятна, в котором чуть рисовалось подобие короны. Остальное все распалось,
растрескалось, облупилось и облезло в такой степени, что уже не ставило
воображению никаких прочных преград; вероятно, поэтому старый скелет легко
принимал в наших глазах все формы, всю роскошь и все великолепие настоящей
золотой кареты.

Когда нам приедались впечатления реальной жизни на больших дворах и в
переулке, то мы с братом удалялись в этот уединенный уголок, садились в
кузов,- и тогда начинались здесь чудеснейшие приключения, какие только могут
постигнуть людей, безрассудно пускающихся в неведомый путь, далекий и
опасный, в такой чудесной и такой фантастической карете. Мой брат, по
большей части, предпочитал более деятельную роль кучера. Он брал в руки кнут
из ременного обрезка, найденного в мусорной куче, затем серьезно и молча
вынимал из кузова два деревянных пистолета, перекидывал через плечо
деревянное ружье и втыкал за пояс огромную саблю, изготовленную моими руками
из кровельного тесу. Вид его, вооруженного таким образом с головы до ног,
настраивал тотчас же и меня на соответствующий лад, и затем, усевшись каждый
на свое место, мы отдавались течению нашей судьбы, не обмениваясь ни
словом!. Это не мешало нам с той же минуты испытывать общие опасности,
приключения и победы. Очень может быть, конечно, что события не всегда
совпадали с точки зрения кузова и козел, и я предавался упоению победы в то
самое время, как кучер чувствовал себя на краю гибели... Но это ничему, в
сущности, не мешало. Разве изредка я принимался неистово палить из окон,
когда кучер внезапно натягивал вожжи, привязанные к обломку дышла,- и тогда
брат говорил с досадой:
- Что ты это, ей-богу!.. Ведь это гостиница... Тогда я приостанавливал
пальбу, выходил из кузова и извинялся перед гостеприимным трактирщиком в
причиненном беспокойстве, между тем как кучер распрягал лошадей, поил их у
бадьи, и мы предавались мирному, хотя и короткому отдыху в одинокой
гостинице. Однако случаи подобных разногласий бывали тем реже, что я скоро
отдавался полету чистой фантазии, не требовавшей от меня внешних проявлений.
Должно быть, в щелях старого кузова засели с незапамятных времен,- выражаясь
по-нынешнему,- какие-то флюиды старинных происшествий, которые и захватывали
нас сразу в такой степени, что мы могли молча, почти не двигаясь и сохраняя
созерцательный вид, просидеть на своих местах от утреннего чая до самого
обеда. И в этот промежуток от завтрака и до обеда вмещались для нас целые
недели путешествий, с остановками в одиноких гостиницах, с ночлегами в поле,
с длинными просеками в черном лесу, с дальними огоньками, с угасающим
закатом, с ночными грозами в горах, с утренней зарей в открытой степи, с
нападениями свирепых бандитов и, наконец, с туманными женскими фигурами, еще
ни разу не открывавшими лица из-под густого покрывала, которых мы, с
неопределенным замиранием души, спасали из рук мучителей на радость или на
горе в будущем...
И все это вмещалось в тихом уголке, между садом н сараями, где, кроме
бадьи, кузова и мусорной кучи, не было ничего... Впрочем, были еще лучи
солнца, пригревавшие зелень сада и расцвечивавшие палисадник яркими,
золотистыми пятнами; были еще две доски около бадьи и широкая лужа под ними.
Затем, чуткая тишина, невнятный шопот листьев, сонное чирикание какой-то
птицы в кустах и... странные фантазии, которые, вероятно, росли здесь сами
по себе, как грибы в тенистом месте,- потому что нигде больше мы не находили
их с такой легкостью, в такой полноте и изобилии... Когда, через узкий
переулок и через крыши сараев, долетал до нас досадный призыв к обеду или к
вечернему чаю,- мы оставляли здесь, вместе с пистолетами и саблями, наше
фантастическое настроение, точно скинутое с плеч верхнее платье, в которое
наряжались опять тотчас по возвращении.
Однако с тех пор как брату пришла оригинальная мысль вырезать кривые и
узловатые ветки тополя, навязать на них белые нитки, навесить медные крючки
и попробовать запустить удочки в таинственную глубину огромной бадьи,
стоявшей в углу дворика, для нас на целую неделю померкли все прелести
золотой кареты. Во-первых, мы садились оба, в самых удивительных позах, на
верхней перекладине палисадника, углом охватывавшего бадью и у которого мы
предварительно обломали верхушки балясин. Во-вторых, над нами качался
серебристо-зеленый шатер тополя, переполнявший окружающий воздух
зеленоватыми тенями и бродячими солнечными пятнами. В-третьих, от бадьи
отделялся какой-то особенный запах, свойственный загнившей воде, в которой
уже завелась своя особенная жизнь, в виде множества каких-то странных
существ, вроде головастиков, только гораздо меньше... Как ни покажется это
странно, но запах этот казался нам, в сущности, приятным и прибавлял, с
своей стороны, нечто к прелестям этого угла над бадьей...
В то время как мы сидели по целым часам на заборе, вглядываясь в
зеленоватую воду, из глубины бадьи то и дело подымались стайками эти
странные существа, напоминавшие собой гибкие медные булавки, головки которых
так тихо шевелили поверхность воды, между тем как хвостики извивались под
ними, точно крошечные змейки. Это был целый особый мирок, под этою зеленою
тенью, и, если сказать правду, в нас не было полной уверенности в том, что в
один прекрасный миг поплавок нашей удочки не вздрогнет, не пойдет ко дну и
что после этого который-нибудь из нас не вытащит на крючке серебристую,
трепещущую живую рыбку. Разумеется, рассуждая трезво, мы не могли бы не
придти к заключению, что событие это выходит за пределы возможного. Но мы
вовсе не рассуждали трезво в те минуты, а просто сидели на заборе, над
бадьей, под колыхавшимся и шептавшим зеленым шатром, в соседстве с чудесной
каретой, среди зеленоватых теней, в атмосфере полусна и полусказки...

Вдобавок мы не имели тогда ни малейшего понятия о назначении жизни...

II

Однажды, когда мы сидели таким образом, погруженные в созерцание
неподвижных поплавков, с глазами, прикованными к зеленой глубине бадьи,- из
действительного мира, то есть со стороны нашего дома, проник в наш
фантастический уголок неприятный и резкий голос лакея Павла. Он, очевидно,
приближался к нам и кричал:
- Панычи, панычи, э-эй! Идить бо до покою!
"Идти до покою",- значило идти в комнаты, что нас на этот раз несколько
озадачило. Во-первых, почему это просто "до покою", а не к обеду, который в
этот день действительно должен был происходить ранее обыкновенного, так как
отец не уезжал на службу. Во-вторых, почему зовет именно Павел, которого
посылал только отец в экстренных случаях,-тогда как обыкновенно от имени
матери звала нас служанка Килимка. В-третьих, все это было нам очень
неприятно, как будто именно этот несвоевременный призыв должен вспугнуть
волшебную рыбу, которая как раз в эту минуту, казалось, уже плывет в
невидимой глубине к нашим удочкам. Наконец Павел и вообще был человек
слишком трезвый, отчасти даже насмешливый, и его излишне серьезные замечания
разрушили не одну нашу иллюзию.
Через полминуты этот Павел стоял, несколько даже удивленный, на нашем
дворике и смотрел на нас, сильно сконфуженных, своими серьезно выпученными и
слегка глуповатыми глазами. Мы оставались в прежних позах, но это только
потому, что нам было слишком совестно, да и некогда уже скрывать от него
свой образ действий. В сущности же, с первой минуты появления этой фигуры в
нашем мире, мы оба почувствовали с особенной ясностью, что наше занятие
кажется Павлу очень глупым, что рыбу в бадьях никто не ловит, что в руках у
нас даже и не удочки, а простые ветки тополя, с медными булавками, и что
перед нами только старая бадья с загнившей водой.
- Э? - протянул Павел, приходя в себя от первоначального удивления.- А
що се вы робите?
- Так...-ответил брат угрюмо. Павел взял из моих рук удочку, осмотрел
ее и сказал:
- Разве ж это удилище? Удилища надо делать из орешника.
Потом пощупал нитку и сообщил, что нужен тут конский волос, да его еще
нужно заплести умеючи; потом обратил внимание на булавочные крючки и
объяснил, что над таким крючком, без зазубрины, даже и в пруду рыба только
смеется. Стащит червяка и уйдет. Наконец, подойдя к бадье, он тряхнул ее
слегка своей сильной рукой. Неизмеримая глубина нашего зеленого омута
колыхнулась, помутнела, фантастические существа жалобно заметались и
исчезли, как бы сознавая, что их мир колеблется в самых устоях. Обнажилась
часть дна,- простые доски, облипшие какой-то зеленой мутью,- а снизу
поднялись пузыри и сильный запах, который на этот раз и нам показался уже не
особенно приятным.
- Воняет,- сказал Павел презрительно.- От, идить до покою, пан кличе.
- Зачем?
- Идить, то и побачите.
Я и до сих пор очень ясно помню эту минуту столкновения наших иллюзий с
трезвою действительностью в лице Павла. Мы чувствовали себя совершенными
дураками, нам было совестно оставаться на верхушке забора, в позах рыбаков,
но совестно также и слезать под серьезным взглядом Павла. Однако делать было
нечего. Мы спустились с забора, бросив удочки как попало, и тихо побрели к
дому. Павел еще раз посмотрел удочки, пощупал пальцами размокшие нитки,
повел носом около бадьи, в которой вода все еще продолжала бродить и пускать
пузыри, и, в довершение всего, толкнул ногой старый кузов. Кузов как-то
жалко и беспомощно крякнул, шевельнулся, и еще одна доска вывалилась из него
в мусорную кучу...
Таковы были обстоятельства, предшествовавшие той минуте, когда нашему
юному вниманию предложен был афоризм о назначении жизни и о том, для чего, в
сущности, создан человек...

III

У крыльца .нашей квартиры, на мощеном дворе, толпилась куча народа. На
нашем дворе было целых три дома, один большой и два флигеля. В каждом жила
особая семья, с соответствующим количеством дворни и прислуги, не считая еще
одиноких жильцов, вроде старого холостяка пана Уляницкого, нанимавшего две
комнаты в подвальном этаже большого дома. Теперь почти все это население
высыпало на двор и стояло на солнопеке, у нашего крыльца. Мы испуганно
переглянулись с братом, разыскивая в своем прошлом какой-нибудь проступок,
который подлежал бы такому громкому и публичному разбирательству. Однако
отец, сидевший на верхних ступеньках, среди привилегированной публики,
повидимому, находился в самом благодушном настроении. Рядом с отцом вилась
струйка синего дыма, что означало, что тут же находится полковник Дударев,
военный доктор. Немолодой, расположенный к полноте, очень молчаливый, он
пользовался во дворе репутацией человека необыкновенно ученого, а его
молчаливость и бескорыстие снискали ему общее уважение, к которому
примешивалась доля страха, как к явлению, для среднего обывателя не вполне
понятному... Иногда, среди других фантазий, мы любили воображать себя
доктором Дударовым, и если я замечал, что брат сидит на крыльце или на
скамейке, с вишневой палочкой в зубах, медленно раздувает щеки и тихо
выпускает воображаемый дым,- я знал, что его не следует тревожить. Кроме
вишневой палочки, требовалось еще особенным образом наморщить лоб, отчего
глаза сами собой немного тускнели, становились задумчивы и как будто
печальны. А затея уже можно было сидеть на солнце, затягиваться воображаемым
дымом из вишневой ветки и думать что-то такое особенное, что, вероятно,
думал про себя добрый и умный доктор, молча подававший помощь больным и
молча сидевший с трубкой в свободное время. Какие это собственно были мысли,
сказать трудно; прежде всего они были важны и печальны, а затем, вероятно,
все-таки довольно приятны, судя по тому, что им можно было предаваться
подолгу...

Кроме отца и доктора, среди других лиц, мне бросилось в глаза красивое
и выразительное лицо моей матери. Она стояла в белом переднике, с
навернутыми рукавами, очевидно, только что оторванная от вечных забот по
хозяйству. Нас у нее было шестеро, и на ее лице ясно виднелось сомнение:
стоило ли выходить сюда в самый разгар хлопотливого дня. Однако скептическая
улыбка видимо сплывала с ее красивого лица, и в синих глазах уже мелькало
какое-то испуганное сожаление, обращенное к предмету, стоявшему среди толпы,
у крыльца...
Это была небольшая, почти игрушечная телега, в которой как-то
странно,странно почти до болезненного ощущения от этого зрелища,- помещался
человек. Голова его была большая, лицо бледно, с подвижными, острыми чертами
и большими, проницательными бегающими глазами. Туловище было совсем
маленькое, плечи узкие, груди и живота не было видно из-под широкой, с
сильной проседью бороды, а руки я напрасно разыскивал испуганными глазами,
которые, вероятно, были открыты так же широко, как и у моего брага. Ноги
странного существа, длинные и тонкие, как будто не умещались в тележке и
стояли на земле, точно длинные лапки паука. Казалось, они принадлежали
одинаково этому человеку, как и тележке, и все вместе каким-то беспокойным,
раздражающим пятном рисовалось под ярким солнцем, точно в самом деле
какое-то паукообразное чудовище, готовое внезапно кинуться на окружившую его
толпу.
- Идите, идите, молодые люди, скорее. Вы имеете случай увидеть
интересную игру природы,- фальшиво-ласкающим-голосом сказал нам пан
Уляницкий, проталкиваясь за нами через толпу.
Пан Уляницкий был старый холостяк, появившийся на нашем дворе бог весть
откуда. Каждое утро, в известный час и даже в известную минуту, его окно
открывалось, и из него появлялась сначала красная ермолка с кисточкой, потом
вся фигура в халате... Кинув беспокойный взгляд на соседние окна (нет ли где
барышень),- он быстро выходил из окна, прикрывая что-то полой халата, и
исчезал за углом. В это время мы стремглав кидались к окну, чтобы заглянуть
в его таинственную квартирку. Но это почти никогда не удавалось, так как
Уляницкий быстро, как-то крадучись, появлялся из-за угла, мы кидались
врассыпную, а он швырял в нас камнем, палкой, что попадало под руку. В
полдень он появлялся одетым с иголочки и очень любезно, как ни в чем не
бывало, заговаривал с нами, стараясь навести разговор на живших во дворе
невест. В это время в голосе его звучала фальшивая ласковость, которая
всегда как-то резала нам уши...
- Уважаемые господа, обыватели и добрые люди! - заговорил вдруг
каким-то носовым голосом высокий субъект с длинными усами и беспокойными,
впалыми глазами, стоявший рядом с тележкой.- Так как, повидимому, с
прибытием этих двух молодых людей, дай им бог здоровья на радость почтенным
родителям... все теперь в сборе, то я могу объяснить уважаемой публике, что
перед нею находится феномен, или, другими словами, чудо натуры, шляхтич из
Заславского повета, Ян Криштоф Залуский. Как видите, у него совершенно нет
рук и не было от рождения.
Он скинул с феномена курточку, в которую легко было бы одеть ребенка,
потом расстегнул ворот рубахи. Я зажмурился,-так резко и болезненно ударило
мне в глаза обнаженное уродство этих узких плеч, совершенно лишенных даже
признаков рук.
- Видели? - повернулся долгоусый к толпе, отступая от тележки, с
курткой в руках.- Без обману...- добавил он,- без всякого ощуканьства...- И
его беспокойные глаза обежали публику с таким видом, как будто он не
особенно привык к доверию со стороны своих ближних.
- И, однако, уважаемые господа, сказанный феномен, родственник мой, Ян
Залуский - человек очень просвещенный. Голова у него лучше, чем у многих
людей с руками. Кроме того, он может исполнять все, что обыкновенные люди
делают с помощью рук. Ян, прошу тебя покорно: поклонись уважаемым господам.
Ноги феномена пришли в движение, причем толпа шарахнулась от
неожиданности. Не прошло и нескольких секунд, как с правой ноги, при помощи
левой, был снят сапог. Затем нога поднялась, захватила с головы феномена
большой порыжелый картуз, и он с насмешливой галантностью приподнял картуз
над головой. Два черных внимательных глаза остро и насмешливо впились в
уважаемую публику.
- Господи боже!.. Иисус-Мария... Да будет похвалено имя
господне,пронеслось на разных языках в толпе, охваченной брезгливым испугом,
и только один лакей Павел загоготал в заднем ряду так нелепо и громко, что
кто-то из дворни счел нужным толкнуть его локтем в бок. После этого все
стихло. Черные глаза опять внимательно и медленно прошли по нашим лицам, и
феномен произнес среди тишины ясным, хотя слегка дребезжавшим голосом:
- Обойди!

Долгоусый субъект как-то замялся, точно считал приказ преждевременным.
Он кинул на феномена нерешительный взгляд, но тот, уже раздраженно,
повторил:
- Ты глуп... обойди!..
Полковник Дударев пустил клуб дыма и сказал:
- Однако, почтенный феномен, вы, кажется, начинаете с того, чем надо
кончать.
Феномен быстро взглянул на него, как будто с удивлением, и затем еще
настойчивее повторил долгоусому:
- Обойди, обойди!
Мне казалось, что феномен посылает долгоусого на какие-то враждебные
действия. Но тот только снял с себя шляпу и подошел к лестнице, низко
кланяясь и глядя как-то вопросительно, как бы сомневаясь. На лестнице более
всего подавали женщины; на лице матери я увидел при этом такое выражение,
как будто она все еще испытывает нервную дрожь; доктор тоже бросил монету.
Уляницкий смерил долгоусого негодующим взглядом и затем стал беспечно
смотреть по сторонам. Среди дворни и прислуги не подал почти никто. Феномен
внимательно следил за сбором, потом тщательно пересчитал ногами монеты и
поднял одну из них кверху, иронически поклонившись Дударову.
- Пан доктор... Очень хорошо... благодарю вас. Дударев равнодушно
выпустил очень длинную струйку дыма, которая распустилась султаном на
некотором расстоянии, но мне почему-то показалось, что ему досадно или он
чего-то слегка застыдился.
- А! то есть удивительное дело,-сказал своим фальшивым голосом пан
Уляницкий,-удивительно, как он узнал, что вы - доктор (Дударев был в
штатском пиджаке и белом жилете с медными пуговицами).
- О! Он знает прошедшее, настоящее и будущее, а человека видит
насквозь,сказал с убеждением долгоусый, почерпнувший, повидимому,
значительную долю этой уверенности в удачном первом сборе.
- Да, я знаю прошедшее, настоящее и будущее,- сказал феномен, поглядев
на Уляницкого, и затем сказал долгоусому: - Подойди к этому пану... Он хочет
положить монету бедному феномену, который знает прошедшее каждого человека
лучше, чем пять пальцев своей правой руки...
И все мы с удивлением увидели, как пан Уляницкий с замешательством стал
шарить у себя в боковом кармане. Он вынул медную монету, подержал ее в
тонких, слегка дрожавших пальцах с огромными ногтями и... все-таки опустил
ее в шляпу.
- Теперь продолжай,- сказал феномен своему провожатому. Долгоусый занял
свое место и продолжал:
- Я вожу моего бедного родственника в тележке потому, что ходить ему
очень трудно. Бедный Ян, дай я тебя подыму...
Он помог феномену подняться. Калека стоял с трудом,- огромная голова
подавляла это тело карлика. На лице виднелось страдание, тонкие ноги
дрожали. Он быстро опустился опять в свою тележку.
- Однако он может передвигаться и сам. Колеса тележки вдруг пришли в
движение, дворня с криком расступилась; странное существо, перебирая по
земле ногами и еще более походя на паука, сделало большой круг и опять
остановилось против крыльца. Феномен побледнел от усилия, и я видел теперь
только два огромных глаза, глядевших на меня с тележки...
- Ногами он чешет у себя за спиной и даже совершает свой туалет.
Он подал феномену гребенку. Тот взял ее ногой, проворно расчесал
широкую бороду и, опять поискавши глазами в толпе, послал ногой воздушный
поцелуй экономке домовладелицы, сидевшей у окна большого дома с несколькими
"комнатными барышнями". Из окна послышался визг, Павел фыркнул и опять
получил тумака.
- Наконец, господа, ногою он крестится. Он сам скинул с феномена
фуражку. Толпа затихла. Калека поднял глаза к небу, на мгновение лицо его
застыло в странном выражении. Напряженная тишина еще усилилась, пока феномен
с видимым трудом поднимал ногу ко лбу, потом к плечам и груди. В задних
рядах послышался почти истерический женский плач. Между тем феномен кончил,
глаза его еще злее прежнего обежали по лицам публики, и в тишине резко
прозвучал усталый голос:
- Обойди!
На этот раз долгоусый обратился прямо к рядам простой публики. Вздыхая,
порой крестясь, кой-где со слезами, простые люди подавали свои крохи, кучера
заворачивали полы кафтанов, кухарки наскоро сбегали по кухням и,
проталкиваясь к тележке, совали туда свои подаяния. На лестнице преобладало
тяжелое, не совсем одобрительное молчание. Впоследствии я замечал много раз,
что простые сердца менее чутки к кощунству, хотя бы только слегка прикрытому
обрядом.
- Пан доктор?..- вопросительно протянул феномен, но, видя, что Дударев
только насупился, он направил долгоусого к Уляницкому и напряженно, с
какой-то злостью следил за тем, как Уляницкий, видимо, против воли,- положил
еще монету.
- Извините,- повернулся вдруг феномен к моей матери...- Человек
кормится, как может.

В его голосе была какая-то особенная, жалкая нота. Доктор вдруг
выпустил бесконечную струйку синего дыма и, вынув серебряную монету, кинул
ее на мостовую. Феномен поднял ее, поднес ко рту и сказал:
- Пан доктор, я отдам это первому бедняку, которого встречу... Поверьте
слову Яна Залуского. Ну, что же ты стал, продолжай,- накинулся он вдруг на
своего долгоусого провожатого.
Впечатление этой сцены еще некоторое время держалось в толпе, пока
феномен принимал ногами пищу, снимал с себя куртку и вдевал нитку в иглу.
- Наконец, уважаемые господа,- провозгласил долгоусый
торжественно,ногами он подписывает свое имя и фамилию.
- И пишу поучительные афоризмы,- живо подхватил феномен.- Пишу
поучительные афоризмы всем вообще или каждому желающему порознь, ногами, за
особую плату, для душевной пользы и утешения. Если угодно, уважаемые
господа. Ну, Матвей, доставай канцелярию.
Долгоусый достал из сумки небольшую папку, феномен взял ногой перо и
легко написал на бумаге свою фамилию:
"Ян Криштоф Залуский, шляхтич-феномен из Заславского повета".
- А теперь,- сказал он, насмешливо поворачивая голову,- кому угодно
получить афоризм!?.. Поучительный афоризм, уважаемые господа, от человека,
знающего настоящее, прошедшее и будущее.
Острый взгляд феномена пробежал по всем лицам, останавливаясь то на
одном, то на другом, точно гвоздь, который он собирался забить глубоко в
того, на ком остановится его выбор. Я никогда не забуду этой немой сцены.
Урод сидел в своей тележке, держа гусиное перо в приподнятой правой ноге,
как человек, ожидающий вдохновения. Было что-то цинически карикатурное во
всей его фигуре и позе, в саркастическом взгляде, как будто искавшем в толпе
свою жертву. Среди простой публики взгляд этот вызывал тупое смятение,
женщины прятались друг за друга, то смеясь, то как будто плача. Пан
Уляницкий, когда очередь дошла до него, растерянно улыбнулся и выразил
готовность достать из кармана еще монету. Долгоусый проворно подставил
шляпу... Феномен обменялся взглядом с моим отцом, скользнул мимо Дударова,
почтительно поклонился матери, и внезапно я почувствовал этот взгляд на
себе...
- Подойди сюда, малец,- сказал он,- и ты тоже,- позвал он также брата.
Все взгляды обратились на нас с любопытством или сожалением. Мы рады
были бы провалиться сквозь землю, но уйти было некуда; феномен пронизывал
нас черными глазами, а отец смеялся.
- Ну, что ж, ступайте,- сказал он таким тоном, каким порой приказывал
идти в темную комнату, чтобы отучить от суеверного страха.
И мы оба вышли с тем. же чувством содрогания, с каким, исполняя приказ,
входили в темную комнату... Маленькие и смущенные, мы остановились против
тележки, под взглядом странного существа, смеявшимся нам навстречу. Мне
казалось, что он сделает над нами что-то такое от чего нам будет после
стыдно всю жизнь, стыдно в гораздо большей степени, чем в ту минуту, когда
мы слезали с забора под насмешливым взглядом Павла... Может быть, он
расскажет... но что же? Что-нибудь такое, что я сделаю в будущем, и все
будут смотреть на меня с таким же содроганием, как несколько минут назад при
виде его уродливой наготы... Глаза мои застилались слезами, и, точно сквозь
туман, мне казалось, что лицо странного человека в тележке меняется, что он
смотрит на меня умным, задумчивым и смягченным взглядом, который становится
все мягче и все страннее. Потом он быстро заскрипел пером, и его нога
протянулась ко мне с белым листком, на котором чернела ровная, красивая
строчка. Я взял листок и беспомощно оглянулся кругом.
- Прочитай,- сказал, улыбаясь, отец.
Я взглянул на отца, потом на мать, на лице которой виднелось несколько
тревожное участие, и механически произнес следующую фразу:
- "Человек создан для счастья, как птица для полета"...
Я не сразу понял значение афоризма и только по благодарному взгляду,
который мать кинула на феномена, понял, что все кончилось для нас
благополучно. И тотчас же опять раздался еще более прежнего резкий голос
феномена:
- Обойди!
Долгоусый грациозно кланялся и подставлял шляпу. На этот раз, я уверен,
больше всех дала моя мать. Уляницкий эмансипировался и только величественно
повел рукой, показывая, что он и без того был слишком великодушен. Последним
кинул монету в шляпу мой отец.
- Хорошо сказано,- засмеялся он при этом,- только, кажется, это скорее
парадокс, чем поучительный афоризм, который вы нам обещали.
- Счастливая мысль,- насмешливо подхватил феномен.- Это афоризм, но и
парадокс вместе. Афоризм сам по себе, парадокс в устах феномена... Ха-ха!
Это правда... Феномен тоже человек, и он менее всего создан для полета...
Он остановился, в глазах его мелькнуло что-то странное,- они как будто
затуманились...

- И для счастья тоже...- прибавил он тише, как будто про себя. Но
тотчас же взгляд его сверкнул опять холодным открытым цинизмом.-Га!-сказал
он громко, обращаясь к долгоусому.- Делать нечего, Матвей, обойди почтенную
публику еще раз.
Долгоусый, успевший надеть свою шляпу и считавший, повидимому,
представление законченным, опять замялся. Повидимому, несмотря на сильно
помятую фигуру и физиономию, не внушавшую ни симпатии, ни уважения, в этом
человеке сохранялась доля застенчивости. Он нерешительно смотрел на
феномена.
- Ты глуп! - сказал тот жестко.- Мы получили с уважаемых господ за
афоризм, а тут оказался еще парадокс... Надо получить и за парадокс... За
парадокс, почтенные господа!.. За парадокс бедному шляхтичу-феномену,
который кормит ногами многочисленное семейство...
Шляпа обошла еще раз по крыльцу и по двору, который к тому времени
наполнился публикой чуть не со всего переулка.

IV

После обеда я стоял на крыльце, когда ко мне подошел брат.
- Знаешь что,- сказал он,- этот... феномен... еще здесь.
- Где?
- В людской. Мама позвала их обоих обедать... И долгоусый тоже. Он его
кормит с ложки...
В эту самую минуту из-за угла нашего дома показалась худощавая и
длинная фигура долгоусого. Он шел, наклонясь, с руками назади, и тащил за
собою тележку, в которой сидел феномен, подобравши ноги. Проезжая мимо
флигелька, где жил военный доктор, он серьезно поклонился по направлению к
окну, из которого попыхивал по временам синий дымок докторской трубки, и
сказал долгоусому: "Ну, ну, скорее!" Около низких окон Уляницкого,
занавешенных и уставленных геранью, он вдруг зашевелился и крикнул:
- До свиданья, благодетель... Я знаю прошедшее, настоящее и будущее,
как пять пальцев моей правой руки... которой у меня, впрочем, нет... ха-ха!
Которой у меня нет, милостивый мой благодетель... Но это не мешает мне знать
прошедшее, настоящее и будущее!
Затем тележка выкатилась за ворота...
Как будто сговорившись, мы с братом бегом обогнули флигель и вышли на
небольшой задний дворик за дом.ами. Переулок, обогнув большой дом, подходил
к этому месту, и мы могли здесь еще раз увидеть феномена. Действительно,
через полминуты в переулке показалась долговязая фигура, тащившая тележку.
Феномен сидел, опустившись. Лицо у него казалось усталым, но было теперь
проще, будничнее и приятнее.
С другой стороны, навстречу, в переулок вошел старый нищий с девочкой
лет восьми. Долгоусый кинул на нищего взгляд, в котором на мгновение
отразилось беспокойство, но тотчас же он принял беззаботный вид, стал
беспечно глядеть по верхам и даже как-то некстати и фальшиво затянул
вполголоса песню. Феномен наблюдал все эти наивные эволюции товарища, и
глаза его искрились саркастической усмешкой.
- Матвей! - окликнул он, но так тихо, что долгоусый только прибавил
шагу.
- Матвей!
Долгоусый остановился, посмотрел на феномена и как-то просительно
произнес:
- А! Ей-богу, глупство!..
- Доставай,- кратко сказал феномен.
- Ну!
- Доставай.
- Ну-у? - совсем жалобно протянул долгоусый, однако полез в карман.
- Не там,-сказал холодно феномен.- Сороковец доктора у тебя в правом
кармане... Дедушка, постой на минуту.
Нищий остановился, снял шляпу и уставился в него своими выцветшими
глазами. Долгоусый, с видом человека, смертельно оскорбленного, достал
серебряную монету и кинул в шляпу старика.
- Дьявол вас тут носит, дармоедов,- пробормотал он, принимаясь опять за
дышло. Нищий кланялся, держа шляпу в обеих руках. Феномен захохотал, откинув
голову назад... Тележка двинулась по переулку, приближаясь к нам.
- А ты сегодня в добром гумбре,-угрюмо и язвительно сказал долгоусый.
- А что? - с любопытством сказал феномен.
- Так... пишешь приятные афоризмы и раздаешь голодранцам по
сороковцу... Какой, подумают люди, счастливец!
Феномен захохотал своим резким смехом, от которого у меня что-то прошло
по спине, и потом сказал:
- Ха! Надо себе позволить иногда... притом же ничего не потеряли... Ты
видишь, и приятные афоризмы иногда делают сбор. У тебя две руки, но твоя
голова ничего не стоит, бедный Матвей!.. Человек создан для счастья, только
счастье не всегда создано для него. Понял? У людей бывают и головы, и руки.

Только мне забыли приклеить руки, а тебе по ошибке поставили на плечи пустую
тыкву... Ха! Это неприятно для нас, однако не изменяет общего правила...
Под конец этой речи неприятные ноты в голосе феномена исчезли, и в лице
появилось то самое выражение, с каким он писал для меня афоризм. Но в эту
минуту тележка поровнялась с тем местом, где мы стояли с братом, держась
руками за балясины палисадника и уткнув лица в просветы. Заметив нас,
феномен опять захохотал неприятным смехом.
- А! лоботрясы! Пришли еще раз взглянуть на феномена бесплатно? Вот я
вас тут! У меня есть такие же племянники, я кормлю и секу их ногами... Не
хотите ли попробовать?.. Это очень интересно. Ха-ха-ха! Ну, бог с вами, не
трону... Человек создан для счастья. Афоризм и парадокс вместе, за двойную
плату... Кланяйтесь доктору от феномена и скажите, что человеку надо
кормиться не тем, так другим, а это трудно, когда природа забыла приклеить
руки к плечам... А у меня есть племянники, настоящие, с руками... Ну,
прощайте и помните: человек создан для счастья...
Тележка покатилась, но уже в конце переулка феномен еще раз повернулся
к нам, кивнул головой кверху, на птицу, кружившуюся высоко в небе, и крикнул
еще раз:
- Создан для счастья. Да, создан для счастья, как птица для полета.
Затем он исчез за углом, а мы с братом долго еще стояли, с лицами между
балясин, и смотрели то на пустой переулок, то на небо, где, широко раскинув
крылья, в высокой синеве, в небесном просторе, вся залитая солнцем,
продолжала кружиться и парить большая птица...
А потом мы пошли опять в свой угол, добыли удочки и принялись было в
молчании поджидать серебристую рыбу в загнившей бадье...
Но теперь это почему-то не доставляло нам прежнего удовольствия. От
бадьи несло вонью, ее глубина потеряла свою заманчивую таинственность, куча
мусора, как-то скучно освещенная солнцем, как бы распалась на свои составные
части, а кузов казался дрянной старой рухлядью-Ночью оба мы спали плохо,
вскрикивали и плакали без . причины. Впрочем, причина была: в дремоте обоим
нам являлось лицо феномена и его глаза, то холодные и циничные, то
подернутые внутренней болью...
Мать вставала и крестила нас, стараясь этим защитить своих детей от
первого противоречия жизни, острой занозой вонзившегося в детские сердца и
умы...

1894

ПРИМЕЧАНИЯ
Рассказ написан в 1894 году, повидимому в течение одного дня. В
записной книжке Короленко под 11 апреля этого года записано:
"Написал рассказ". Та же дата поставлена в конце черновой рукописи
рассказа. Рукопись написана почти без помарок. "Парадокс" впервые появился в
печати в том же году в майской книжке журнала "Русское богатство".
В сентябре 1894 года Короленко писал сестре своей жены, П. С.
Ивановской: "Вы меня немного пожурили за знак вопроса в "Парадоксе". В
отдельном издании - выскажу свою мысль яснее, а пока Вам лично скажу, что
этот рассказ явился для меня самого неожиданным результатом всего, что
пришлось пережить в последнее время. Я вообще человек не унылый и не
пессимист. Но смерть моей Лели (маленькой дочери Короленко, умершей во время
его путешествия в Америку, в 1893 году.-Ред.) так меня пришибла, что я
никогда, в самые тяжелые минуты моей жизни, не чувствовал себя до такой
степени изломанным, разбитым и ничтожным. Жизнь вообще, в самых мелких и
самых крупных своих явлениях, кажется мне проявлением общего великого
закона, главные основные черты которого - добро и счастье. А если нет
счастия? Ну что ж, исключение не опровергает правила. Нет своего - есть
чужое, а все-таки общий закон жизни есть стремление к счастию и все более
широкое его осуществление. Только это я и пытался сказать своим парадоксом,
но собственная моя душа в это время была еще так же изломана, как мой
несчастный философ. И потому эта, сама по себе простая и не пессимистическая
мысль оказалась как-то непроизвольно с такими пессимистическими придатками,
что в общем выводе рождает недоумение и вопрос. Повторяю,- впоследствии я
скажу все это яснее, и впечатление, думаю, выйдет более цельным".
Но существенной переработке при повторных изданиях "Парадокс" не
подвергался, изменено было только окончание рассказа. Первоначально он
заканчивался так: "И много раз еще мы сидели над этой бадьей и
путешествовали в старом кузове, и много раз впоследствии случалось нам
предаваться таким же неумным занятиям в течение жизни и чувствовать себя
такими же дураками, как в ту минуту, когда Петр застал нас с удочками на
заборе. И не раз мне казалось, что за плечами у меня вырастают крылья, а
потом я чувствовал себя беспомощным, разбитым и бессильным, как червяк,
раздавленный в дорожной пыли. Бывали безумные удачи и постыдные поражения,
сердце не раз трепетало от восторга и сжималось смертельной тоской, мир
раскрывался навстречу моим надеждам и замыкался четырьмя стенами душной
тюрьмы... Но никогда с тех пор я не забывал странного афоризма, написанного
ногами парадоксального счастливца, которого голос и до сих пор упрямо звучит
в памяти с такою же ясностью, как и в первую минуту.

- Человек создан для счастья, как птица для полета..."
В.Г.Короленко.
Братья Мендель
Рассказ моего знакомого

---

Книга: В.Г.Короленко. Собрание сочинений. Том 2. Повести и рассказы
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1954
Взято с сайта: http://textsharik.narod.ru/

---

Подготовка текста и примечания: С.Л.КОРОЛЕНКО и Н.В.КОРОЛЕНКО-ЛЯХОВИЧ

I

...Вы знаете, я родился и вырос в так называемой теперь "черте
оседлости", и у меня были товарищи, скажу даже друзья детства - евреи, с
которыми я учился.
Наш город был один из глухих городов "черты". В то время как в других
местах и костюмы, и нравы еврейской среды уже сильно менялись,- у нас,
несмотря на то, что еще не исчезла память о драконовских мерах прежнего
начальства, резавшего пейсы и полы длинных кафтанов,- особенности еврейского
костюма уцелели в полной неприкосновенности. Полицейские облавы прежних
времен имели исключительно характер "фискальный". Еврейское общество
платило, что следует, и после этого все опять шло по-старому.
Впрочем, я уже не помню этих облав. Прогресс брал свое: "фиск" принял
менее дикие формы.
В нашем городе было несколько хедеров и одно еврейское ремесленное
училище. Оно было основано каким-то филантропом, уроженцем города, сделавшим
карьеру в других местах, частью даже за границей. Он с сожалением смотрел на
ту отсталость, в которой коснели евреи на его родине, и находил, что они
слишком исключительно предаются торговле и мелкому гешефту. В талмуде
говорится: почернеют лица у народа, преданного исключительно торговле... Это
тоже одно из проклятий изгнания, предсказанное еще Иакову. Чтобы ослабить
тяжесть этого проклятия, филантроп решил поощрять ремесла и постепенно
ввести в косную среду элементы светского просвещения. В училище преподавали
общеобразовательные предметы, арифметику, немного физики, алгебру и
геометрию.
Но все это нужно было делать с разумною осторожностью, чтобы не
отпугивать среду: в школу ходил также меламед {Прим. стр. 400}, и в
известные часы, в промежуток между другими уроками, из классных комнат
неслось тонкое, многоголосое жужжание. Высокий носовой тенор меламеда
речитативом произносил какой-нибудь стих, а затем класс пел, чмокал и жужжал
нараспев соответственную "тосефту" {Прим. стр. 400}. Младшие ученики ходили
в долгополых кафтанчиках, в ермолках и отращивали пейсики. В старших
классах, ввиду удобства для работы, воспитанники носили рабочие блузы,
пиджаки и даже порой щеголяли в крахмальных воротничках и котелках. Это уже
был прогрессивный компромисс, и старики неодобрительно качали головами.
Во главе школы стоял господин Мендель.
Это был человек очень подходящий для своей роли. При самом основании
школы филантроп прислал его откуда-то из других более цивилизованных мест.
Он носил старозаветный еврейский костюм: долгополый кафтан из тонкого сукна,
сшитый таким образом, что он одновременно напоминал и лапсердак, и
европейский сюртук. В официальных случаях он надевал настоящий сюртук.
Из-под его жилета, когда он вынимал часы, виднелись шелковые "цицес", вроде
моточков ниток, ритуальная принадлежность традиционного еврейского костюма.
Училище выпустило уже много ремесленников, и они пользовались отличной
репутацией. На годичных актах присутствовали губернаторы. Тогда еще
считалось, что содействовать просвещению еврейской массы - полезно. Думали,
что таким образом может произойти постепенная ассимиляция. Учеников школы
охотно брали к себе помещики для разных работ в имениях, и при этом нельзя
было иметь уверенность, что им не приходится порой вкушать "треф" {Прим.
стр. 400}; но в школе все обряды исполнялись строго, и сам господин Мендель
никогда не пропускал ни шему, ни тефилы {Прим. стр. 400}. Посетителям
нередко приходилось ожидать, пока г-н Мендель с талесом и тфилим {Прим. стр.
401}, похожий на ветхозаветного иудея, доканчивал свои молитвы, жужжа и
покачиваясь на восток...
- О, Мендель-отец настоящий еврей! - говорили в городе. А настоящий
еврей, как известно, исполняет ежедневно не менее ста заповедей... Так
говорит талмуд...
Отца и матери я не помнил и вырос в семье дяди. У дяди и его жены была
только одна дочь, и они любили меня как сына. Дядя по принципу воздерживался
от проявлений нежности, которые считал вредными для мальчика. Тетка,
существо очень доброе и любящее, отдавала мне весь избыток нежности, не
уходивший на одну дочь, и я совсем не чувствовал своего сиротства.

Дядя был видный чиновник либерального тогда акцизного ведомства. В этом
ведомстве терпелась значительная доля свободомыслия, которое, по тогдашним
взглядам, гарантировало от традиционного взяточничества. И действительно,
дядя отличался в губернской среде значительной свободой взглядов и строгой
честностью.
Однажды ему пришлось сделать в ремесленном училище большой заказ для
канцелярий, и на этой почве он познакомился с г-ном Менделем. Сначала он
съездил в мастерские; посещение пришлось повторить для разных указаний, а
затем между ним и Менделем завязались довольно близкие личные отношения.
Дядя, человек с небольшим образованием (он был, впрочем,
вольнослушателем университета), много читал и имел большую склонность "к
умозрительным наукам и отчасти даже к философии",-как порой выражался он
сам. Религиозные вопросы интересовали его глубоко и сильно. Многое в том,
что он читал, как я теперь вспоминаю, он понимал весьма своеобразно, но, во
всяком случае, он выработал "своим умом" некоторую систему взглядов, вполне
подходящую для собственного употребления и придававшую ему нравственную
устойчивость и душевную ясность.
С г-ном Менделем они как-то скоро сошлись. Несмотря на разницу
национальностей, у них оказались родственные натуры. Несмотря на искреннюю
набожность Менделя, в нем до известной степени чувствовалась та склонность к
"разумному компромиссу", которая в сношениях с христианами выделяла его из
фанатически правоверной среды. Целые вечера дядя и Мендель проводили в
разговорах. Мендель хорошо знал талмуд и порой расцвечивал свою речь
по-восточному яркими, своеобразными притчами и сравнениями. Дядя убежденно
считал христианство лучшей религией и последним откровением, хотя и
допускал, что в него проникли некоторые искажения. Порой он довольно горячо
принимался доказывать эти преимущества г-ну Менделю. Последний осторожно, но
очень убежденно отстаивал Моисеев закон. Впрочем, оба сходились на уважении
ко всякой искренней вере. Так как индивидуальная мысль легко может приводить
к опаснейшим заблуждениям и полному неверию, а полное неверие представлялось
обоим самым худшим из душевных состояний,- то всего осторожнее держаться той
веры, в которой человек родился. Дядя допускал возможность перехода к
"лучшей вере", но не иначе, как в порыве истинного религиозного пафоса и
душевного просветления. У него, кажется, была некоторая надежда, что ему,
быть может, суждено убедить таким образом г-на Менделя. У г-на Менделя такой
надежды, конечно, быть не могло, и он был совершенно лишен прозелитизма. Он
никогда не нападал, и если вступал в споры с дядей на религиозной почве, то
лишь по обязанности "доброго еврея" исповедовать бога Авраама, Исаака и
Иакова во всякое время и при всяких подходящих обстоятельствах. В этом было
больше страха показаться отступающим от своего исповедания, чем стремления
победить чужое... Говорил он необыкновенно спокойно и часто озадачивал дядю
какой-нибудь яркой "агадой" {Прим. стр. 402}, поражавшей восприимчивое
воображение. Порой, после ухода умного еврея, дядя до поздней ночи сидел за
своим столом, качаясь в кресле, или ходил из угла в угол, что-то обдумывая и
подыскивая возражения. И потом они опять начинали спор с этого места.
Время в провинции, и особенно в нашем городе, без железной дороги, было
глухое, и эти два человека поддерживали взаимным общением свои умственные
интересы. На этой почве сближение между умным евреем и видным губернским
чиновником росло, и вскоре они познакомились и семьями. Мендели стали
появляться в нашей гостиной, где, конечно, им приходилось встречаться также
с господами я дамами губернского общества.
Мендель при этом держался просто, но с той внешней, так сказать,
традиционной почтительностью, под которой классовая или национальная
подчиненность часто уживается с глубоким и спокойным самоуважением. В его
приемах как-то едва ощутимо сказывалось как будто непрестанное сознание, что
вот он, "простой себе еврей", сидит в гостиной или в кабинете у "гоя"
[Иноверец, не-еврей (евр.)], важного "пурица" и чиновника, и что для его
долгополого кафтана, хотя и сшитого из тонкого сукна,- это большая честь...
Но это была именно внешняя манера, своего рода национальная традиция,
которую он носил вместе с долгополым кафтаном и вьющимися пейсами. Ему же
лично принадлежало то полное внутреннего достоинства, почти
аристократическое спокойствие, с которым он проявлял эту традицию. В
случаях, когда ему приходилось подкрепить какое-нибудь обещание, подтвердить
торжественное заверение,- он произносил неизменную фразу:
- Как честный еврей! - Иногда это произносилось даже по-еврейски: "ви
их бин а ид"... В этой формуле эпитет "честный" выпускался. Достаточно того,
что говорящий - еврей! Этим сказано все, что нужно... Фраза звучала
торжественно, почти гордо...

В его лице, тонком, довольно красивом и выразительном, еврейский тип
сказывался довольно ясно.
Жена его была настоящая "дама", и по первому взгляду в ней трудно было
признать еврейку. Она, очевидно, получила "порядочное", как тогда говорили,
то есть светское воспитание где-то в Галиции, чисто говорила по-польски, а
по-русски с изящным польским акцентом. Единственная дань еврейским традициям
в ее внешности, которую, очевидно, потребовало положение г-на Менделя,- был
парик, которым она все-таки заменила свои, вероятно, красивые природные
волосы. Но он не был гладкий, как у большинства замужних евреек. Она
подбирала его так, чтобы он хоть до известной степени напоминал ее прежнюю
прическу. В остальном она ничем не отличалась от наших знакомых дам, а своим
изяществом и манерами даже превосходила многих. Сознание этого сказывалось
порой в удивленных, почти негодующих взглядах, которые невольно кидали на
нее некоторые из посетительниц нашей гостиной.
- Эта еврейка держится совсем en grande dame... [Как важная дама
(франц.)] - говорили слегка насмешливо дамы из общества.- Странная
претензия!
Мужчины признавали, однако, что именно претензий в манерах красивой
еврейки совсем не было заметно.
Но все-таки странно: несмотря на чрезвычайную независимость ее манер, в
ней не чувствовалось все-таки того спокойствия, которое сказывалось под
внешней почтительностью г-на Менделя. Ее красивые глаза порою нервно
блестели, а лицо покрывалось летучим румянцем. Это было тоже почти
неуловимо, но все же чувствовалось... И может быть, это нравилось в ней, как
нравились и манеры ее мужа...
Говорили, что ее семья была когда-то очень богата, но теперь от этого
богатства уцелели лишь остатки, которые она и принесла в приданое г-ну
Менделю. Как случилось, что красавица и модница вышла за старозаветного
еврея, хотя и образованного по-тогдашнему, но все же сильно отличавшегося от
нее манерами,- сказать не могу. Может быть причиной была выразительная
наружность, уважение, которое ему оказывали, наконец просто - воля
родителей... Как бы то ни было, жили они, повидимому, согласно. Мои дядя с
теткой шутили иной раз между собой, что г-н Мендель сильно влюблен в свою
жену, и мне, помню, это казалось странно, как и то, что будто бы она держала
своего уважаемого супруга под башмаком. В моем воображении эти романические
черты совсем не вязались с представлением о "настоящих евреях". Она,- это
еще казалось возможным... Но г-н Мендель влюбленный и под башмаком... Но
это, кажется, было так. И особенно это сказалось в отношении к детям.
Однажды Мендели пришли к нам с двумя сыновьями и дочкой. Дядя позвал
меня и сестру в гостиную и сказал серьезно:
- Ну, вот вам товарищи. Познакомьтесь. Я желаю, чтобы вы подружились
так же, как дружны родители.
Дядя как-то тепло посмотрел на Менделя. Тот дружески, но все же
почтительно кивнул головой и погладил свою красивую волнистую бороду. По
лицу г-жи Мендель, как неуловимая зарница, пробежал румянец, и она
значительно посмотрела на сыновей и дочку, как бы тревожась: поддержат ли
они свое достоинство хорошо воспитанных детей.
Один мальчик был значительно выше и, повидимому, старше меня. Он
походил на г-на Менделя, только черты были несколько грубее, движения
угловатое и гимназический мундир сидел на нем чуть-чуть мешковато.
Наружность младшего меня удивила. На нем был долгополый кафтанчик, какие
носили младшие ученики ремесленного училища. Ермолочка покрывала коротко
остриженную голову, и по сторонам висели пейсики. Эта разница в наружности
двух сыновей объяснялась супружеским компромиссом. Первые годы учения дети
проводили в хедере и только с известного возраста поступали в гимназию. Для
старшего этот приготовительный возраст длился дольше, и он казался несколько
долговязым в своем мундире. Младший уже последний год выкрикивал в хедере
стихи талмуда. К нему уже ходили и учителя, подготовлявшие его в гимназию.
Девочка была одета, как куколка, и красива, как мать. Ее голова была
слегка запрокинута, и нижняя губка чуть-чуть выдвигалась вперед, что
придавало ей вид некоторой надменности. Звали ее Маней.
Когда мы вышли в сад, некоторое время в нашем маленьком обществе
господствовала натянутость. Маня нашлась скорее: она подошла к клумбе и
стала любоваться цветами... У них при квартире не было цветов. Как они
называются? Сестра стала называть цветы. "Отец очень любит цветы, и вот эти
- его любимые. Он сам за ними ухаживает, когда свободен..." Разговор
завязался. Гостья наклонялась к цветам, как маленькая принцесса.
У нас, мальчиков, дело шло труднее: некоторое время мы ходили по аллеям
смущенные и неловкие. Не знаю, как обошлось бы это первое знакомство и не
кончилось ли бы оно охлаждением и скукой, если бы его не облегчило
постороннее вмешательство. Из сада нашего соседа, г-на Дробыша, внезапно
перескочил через забор единственный его сын, Степа Дробыш, мой одноклассник,
и остановился в удивлении при виде незнакомых посетителей. Но долго
удивляться было не в обычае этого моего развязного приятеля.

- Кто это у вас такие? - спросил он без церемонии.- А, этого я
видел,продолжал он, подавая руку старшему.- Он из нашего класса, только
второго отделения... А это что за "вусыдыс"? [Что это такое? (евр.)] И какие
у него смешные пейсы!
Он повернулся к младшему, оглядел его с ног до головы и, неожиданно
протянув руку, тронул один из пейсов.
Маленький лапсердачник вспыхнул. Глаза его засверкали, как острые
гвоздики, и быстрым кошачьим движением он кинулся на обидчика. Дробыш стоял
у края клумбы. При неожиданном толчке он запнулся и упал назад, сломав
любимые цветы дяди. Это очень сконфузило Дробыша. Он поднялся и стал с
беспокойством смотреть на произведенные падением опустошения. Его маленький
противник стоял, весь насторожившись, ожидая, очевидно, продолжения битвы.
Но Дробыш был малый добродушный и сознавал, что еврейчик был в своем
праве. Кроме того - общее сочувствие было не на его стороне.
- И отлично, и отлично,-сказала с негодованием моя сестра.- Надо быть
вежливым со всеми, а вы, Степа, грубиян и невежа.
- Ну, что ж... Я и не обижаюсь,- смиренно сказал Дробыш.
Тут он заметил Маню и вдруг остановился с простодушным выражением
приятного удивления.
- А это кто у вас, Аничка? Их сестра? Какая хорошенькая! И совсем не
похожа на жидовочку.
Маня еще больше запрокинула свою красивую головку, губка ее еще больше
выпятилась, и она, повернувшись к сестре, сказала вполголоса, но так, что
Дробыш слышал:
- Какой невоспитанный! Терпеть не могу бесцеремонности.
Дробыш засмеялся, хотя и несколько кисло. Но потом отряхнулся и
дружески взял за руку недавнего противника.
- Ты молодец,-сказал он,-только дерешься по-кошачьи. Ну, давай
познакомимся. Меня зовут Степан Дробыш. А тебя?
- Фроим Мендель,-сказал тот и шаркнул ногой по песку аллеи. Было видно,
что так кланяться при знакомстве его научила мать.
- Ну, молодец Фроим. Ах, чорт возьми, я, кажется, разорвал рукав... Ну,
ничего! Скажи, брат: это тебя в хедере, что ли, так научили драться? У нас в
гимназии дерутся не так...
- Я в будущем году тоже поступлю в гимназию,- сказал Фроим.- Израиль
тоже прежде учился в хедере, а потом поступил в гимназию.
- За коим чортом ходить в хедер? - спросил Дробыш.
- Это потому,- сказал серьезно Израиль,- что мы евреи... Отец хочет,
чтобы мы и в гимназии остались добрыми евреями...
- Фью! - свистнул Дробыш.- В гимназии вы будете гимназисты...
- Мама тоже говорит, что в гимназии мы будем гимназисты, как
все...-живо подхватил Фроим.-И она зовет .меня Альфредом...
- Но ты все-таки останешься Фроим... И тебя так запишут,- строго сказал
старший.
- Да, меня так запишут, но звать можно и Альфредом...
Дробыш пригласил всю компанию кататься на плоту в их саду. Девочки
пошли кругом через калитку, а нам пришлось перемахнуть через забор. Израиль
перелез несколько грузно. Фроим живо подобрал длинные полы, перевязал их в
талии фуляровым платком и перебрался очень ловко. Когда он соскочил на
другую сторону, все мы кинулись к небольшому пруду, куда вскоре прибежали и
девочки. Дробыш хохотал, указывая на Фроима. Его фигура с подобранными
полами, в черных чулках и патыночках, была точно маленькая шутливая пародия
на взрослого еврея... Смех был так непосредствен, что Фроим нисколько не
обиделся. Он провел руками по пейсам, поднял брови и скорчил гримасу. Маня
слегка покраснела, думая,- не надо ли опять усмирить Дробыша, но потом
звонко засмеялась и сама. И наше катанье на плоту прошло очень весело.
Когда нас позвали к чаю, мы ввалились в гостиную уже знакомой
приятельской гурьбой. У нас были еще гости: г-н Фаворский с супругой. Г-жа
Фаворская была родственница губернаторши, г-н Фаворский был ее муж, то есть
свойственник губернатора. Это было их общественное положение. В гостиной
царствовала некоторая натянутость. Чувствовалось, что г-жа Фаворская слишком
старается поддерживать разговор в угоду дяде, который был известен за
"человека с идеями"... У г-на Фаворского были огромные усы и очень
молчаливый нрав. Когда мы вошли, оживленные и голодные,- г-жа Мендель кинула
на нас тревожный взгляд, но тотчас же успокоилась. Все, очевидно, шло
хорошо. Знакомство состоялось. Девочки вошли, держась за руки. Фроим,
конечно, привел свой костюм в порядок. Его лицо все еще дышало юмором, и в
глазах бегали искорки. Все мы, переглядываясь, чаще всего обращали глаза на
Фроима. Г-жа Мендель была удовлетворена. Все шло нормально: и здесь ее
любимец стал центром юной компании.
Когда Мендели ушли, Фаворские еще остались.
- Он удивительно, удивительно умеет держать себя- этот еврей,- сказала
г-жа Фаворская, обращаясь к дяде, с целью сказать ему приятное.- Такой
приличный и столько такта. О, я всегда говорю, что и среди них есть люди...

люди... которые...
- Которые умеют уважать себя, и потому их вынуждены уважать
другие,сказал дядя серьезно.
- Ну, вот, вот... Он удивительно тактичен...
- И она тоже женщина очень милая,-вставила тетка своим ласковым
голосом, слегка растягивая слова.
- Н... да,- протянула г-жа Фаворская снисходительно, но в этом согласии
слышалось отрицание.- Не находите ли вы,- обратилась она опять к дяде,- что
младшему мальчику больше идет его ермолочка, чем старшему мундир?.. Так
хорошо, когда люди знают свое место. Вы... не находите этого? - с некоторой
тревогой переспросила она.
- Младший тоже поступит в гимназию,-довольно сухо ответил дядя.
- Да-а? - разочарованно протянула дама.- Но тогда зачем же... Зачем они
так одевают его теперь?
- Мендель считает, что раньше, чем поступить в гимназию, они должны
научиться быть евреями.
- О, да-да! Им не следует забывать этого... Как их почтенный отец... Он
нисколько не заносится, не старается держать себя выше своего звания... Не
правда ли?
- Его звание - педагог... Оно довольно высокое,- сказал дядя. Было
видно, что разговор не совсем ему по душе.
- Да, да! Вы правы. Вы совершенно правы!.. Я всегда говорю то же самое.
И г-жа Фаворская стала горячо целоваться с теткой на прощанье.
С этого дня знакомство наше закрепилось. Приблизительно через год г-жа
Мендель зашла как-то к тетке и, точно случайно, захватила с собой Фроима. Он
был в новеньком с иголочки гимназическом мундире.
- Какой вы хорошенький гимназистик! - невольно вырвалось у моей Анички.
- Да, в самом деле, он у вас красавчик,- подтвердила тетка, окидывая
Фроима внимательно-ласковым взглядом.
Это была правда: одежда сильно меняла к лучшему наружность мальчика.
Типично еврейских черт у него было гораздо меньше, чем у отца и брата. Он
больше походил на мать и сестру - только в нем не было застенчивости, и
глаза сверкали веселым задором. Еврейский акцент в его речи почти исчез, о
чем он, видимо, очень старался.
Г-жа Мендель покраснела от удовольствия и кинула на мою тетку взгляд,
полный застенчивой благодарности.
- Ну, а как же вы записали его в гимназию. Все-таки Фроим? Как это
жаль. Надо было оставить это вместе с ермолочкой... Альфред, Фредди...
Положительно, это шло бы к нему лучше...
- Это желание Менделя,-вздохнула она. К концу этого разговора вошел в
гостиную дядя. Он тоже полюбовался на Фроима и сказал:
- И отлично, что он остался Фроимом. Не надо отрекаться от имени,
данного человеку при...
Он чуть не сказал: при крещении, но спохватился и закончил:
- Данного при рождении. Родился Фроимом, так и оставайся Фроимом. Твой
отец прав.
Он хлопнул мальчика по плечу и серьезно посмотрел ему в глаза. Фроим
так же серьезно поклонился. Г-жа Мендель могла остаться довольной важной
грацией этого поклона.
Тетка осталась при своем мнении, и, когда г-жа Мендель ушла, она
сказала дяде, пожав плечами:
- Всегда вы, мужчины, поддерживаете друг друга... Если можно было
записать Фредам, пусть бы записали... Они ведь не крестятся. Зачем эти
Шмули, Лейбы, Срули?.. Это так некрасиво и вульгарно.
- У них имя дается при обрезании. А для еврея это все равно, что для
нас крещение.
- Ну уж,- с легкой улыбкой сомнения сказала тетка.
В гимназии Мендели учились хорошо. Старший был склонен больше к
математике, младший отлично усваивал языки и историю. Старший был ровно
прилежен, у "младшего плохие отметки то и дело вкрапливались среди блестящих
успехов. Он был очень самолюбив, и его сильно задевали насмешки товарищей
над отсутствием развязности и неловкостью евреев. Через некоторое время он
отлично танцовал и прекрасно бегал на коньках. Порой запоем предавался
чтению. Вообще он был неровен, блестящ, возбуждал больше симпатий и навлекал
больше наказаний, чем старший брат, который шел без остановок и отступлений.
Тогда еще не было того, что мы теперь называем антисемитизмом, хотя не
было и еврейского равноправия. Черта оседлости существовала, как данный
факт, незыблемый и не подвергавшийся критике. Впрочем, и многое тогда
казалось незыблемым и не подвергалось критике, и оттого все легче было
переносить, как судьбу, предназначение, извечное устройство мира. Об
изменении положения евреев никто и не помышлял. В этом числе - сами евреи. Я
не помню даже, чтобы самое слово "черта оседлости" когда-нибудь
употреблялось в то время. Евреи просто жили в известных местах, как испанцы
живут в Испании, французы во Франции, а наши крымские татары в Крыму... И
казалось, что это удобно... Не было громко заявляемых притязаний, не было и
антисемитизма. Не было протеста с одной стороны, не было прямой враждебности
с другой. Но в этом спокойствии, под этим не только нерешенным, но даже не
поставленным еще ни для одной из сторон "вопросом" дремали возможности и
того и другого: и активной вражды, и протеста, и требований равноправия,
и... погромов.

Тогдашние гимназии тоже не знали неравенства воспитанников-евреев, в
корне извращающего внутренние отношения в товарищеской среде. Педагоги,
ругающие своих питомцев жидами и читающие на уроках антисемитские листки,
тогда были еще не виданы. Процентная норма не существовала. Учились все, кто
имел желание. Наши отношения к соученикам-евреям были по-товарищески
просты... В нашем классе был один француз, родители которого недавно
приехали в Россию. Он говорил по-русски грамматически правильно, но с
грассированием и акцентом. В его старательной речи порой попадались
курьезные обмолвки, возбуждавшие смех. Но в этом смехе не было ничего
обидного. Это был просто корректив со стороны юной товарищеской среды. Так
же нам случалось смеяться над акцентом и ошибками евреев.
Мы узнали Менделей, когда один носил мундир, а другой ходил еще с
пейсами и в ермолке. С легкой руки Дробыша, пустившего карикатурное
изображение мальчика в лапсердаке и патынках,- младшего Менделя прозвали
цадиком {Прим. стр. 411}. Старшему случилось как-то обмолвиться,- он говорил
вообще правильно, но когда его застигали врасплох, в его речи прорывались
резкие юдаизмы. Однажды он был погружен в занятия, когда кто-то из товарищей
постучался в закрытую дверь. Сначала он не расслышал. Потом, когда
настойчивый стук дошел до его слуха, он поднял голову и спросил громко,
нараспев:
- Киво' т-а-ам?
С этих пор его звали рабби Кивот-а-ам и дразнили этим певучим вопросом.
Все это не связывалось ни с каким общим направлением. Евреи сами
смеялись над французом и позволяли смеяться над собой. Но что-нибудь
ядовито-обидное было бы встречено резким осуждением и товарищей, и
педагогов... Смеялись над смешным и только. Когда в наш город приехал
известный тогда рассказчик из еврейского быта Вейнберг, зал был полон,
причем публика состояла наполовину из евреев... Евреи хохотали так же
непринужденно, как чисто русская публика хохотала над рассказами Горбунова
"из русского быта". И некоторые пассажи мы применяли к товарищам-евреям...
Теперь этой свободы уже нет. Даже литература молчит о тех или других чертах
исторически сложившегося еврейского национального характера, остерегаясь
совпадений с лубочной юдофобской травлей. Свобода критики пасует перед
угнетением.
Тогда мы этого еще не знали. Мы как-то не чувствовали, не ощущали
разницы наших национальностей. Разница отводилась на самые безжизненные и
скучные предметы гимназического курса. Священника мы слушали, так же зевая,
как поляки своего ксендза. Раввина совсем не было, и Мендели становились,
действительно, "просто гимназистами". Впрочем, их посещал порой по настоянию
отца умный и ученый меламед. Фроим шутил над ним. Израиль перед нами не
высказывался по этому предмету, и мы считали, что он просто переносит своего
раввина с философскою сдержанностью. Он вообще был расположен не только к
математике, но и к философии и читал, как мы тогда говорили, "всю
метафизику".
- Что такое есть метафизика? - смеялся над ним Фроим.- Это есть то,
чего не понимает сам мудрый Израиль и чего не может объяснить своему глупому
брату Фроиму... Ну, так это и есть метафизика...
Израиль снисходительно улыбался.
- Ну-у? - дразнился на еврейский лад Дробыш.- Чиво вы себе думаете? Это
у него осталось от хедера. Он такой себе мудрый... Он все думает, все
думает... - Думай, думай, только не спи!-кончал Фроим из известного
еврейского анекдота.
Этот анекдот в то время был очень популярен. У простого еврея оказался
очень мудрый сын. Он все читал талмуд и все думал о разных очень глубоких
.вопросах.
Однажды отец с сыном поехали на телеге в город и остановились в поле
ночевать. Лошадь они привязали на вожжах к дереву так, чтобы она могла
щипать траву. Караулить ее они решили попеременно. Сначала не спал отец,
потом он разбудил сына.- "Смотри, Шмуль, ты не заснешь?" - Нет, я буду
думать.- "Ну, думай, думай, только не спи". Через некоторое время отец
просыпается.- "Шмуль, ты не спишь?" - Нет, я думаю.- "О чем же ты думаешь?"
Сын думает о том, что если ткнуть палкой в землю, то получится ямка, а куда
же девалась эта земля, что вот была тут, а теперь нет? - "Ну, думай, думай,
только не спи!" - произносит удовлетворенный еврей. О, у него мудрый сын.
Так он просыпается несколько раз. Сын задает себе и разрешает целый ряд
таких вопросов. Наконец опять: "Шмуль, ты не спишь?" - Нет, я думаю.- "О чем
же ты думаешь?" - Я думаю о том, что вот тут была белая лошадь, а теперь ее
нет. Куда же она девалась? - Лошадь, оказывается, украли.
Мы применяли этот анекдот к Израилю. Он, действительно, часто бывал
рассеян и имел вид человека, погруженного в постоянную задумчивость. О чем
он думает - мы знали только отчасти. При общих чтениях он спорил редко, но
его мнения всегда бывали оригинальны и не подходили к шаблонам.

Я, Израиль Мендель и Дробыш были уже в последнем классе. Фроим перешел
в шестой. Но - как это иногда бывает - он держался больше в кружке старшего
брата, и мы считали его товарищем. В наших внеклассных чтениях он принимал
участие полудилетантское, часто манкировал, но иногда увлекался и просиживал
целые дни над какой-нибудь толстой книгой. Порой его парадоксальные
возражения, неожиданные, не всегда основательные, но всегда уверенные,
стремительные и страстные, затягивали наши споры до глубокой ночи. Израиля
это иногда сердило. Нас и других участников больше забавляло. Израиль
сердился особенно, когда Фроим высказывал прямолинейно атеистические
взгляды. Все мы, в сущности, были проникнуты передовыми взглядами и
философией того времени. Все относились совершенно отрицательно к обрядам и
довольно равнодушно к тому, что еще оставалось у нас от религии. Нам было
лень и недосуг разбираться в этом. Но что-то еще оставалось, и особенно
сильно в Израиле. Это, кажется, было бессознательное влияние веры отцов: для
меня - моего дяди, для Менделей - их отца...
Иногда после полуночи, в самый разгар наших споров, в стену смежного
кабинета дяди раздавался стук... Фроим спохватывался, на его лице появлялась
уморительная гримаса, и, поднявшись на цыпочки, он делал рукой широкий жест
меламеда, усмиряющего раскричавшихся хедерников:
- Кин-дер! Ш-ш-а!
И мы расходились веселые и возбужденные... Несомненно, что без Фроима
наши занятия шли бы с гораздо меньшею живостью.
Наш дом и сад был недалеко от окраины города. К саду соседа Дробыша
примыкал большой пруд. Тут, невдалеке, пролегал большой шлях и, как всегда у
выезда, ютились кузницы. Зимой на пруду гимназисты катались на коньках. Мы
были завзятые конькобежцы. Даже Израиль со своей несколько неуклюжей высокой
фигурой тоже порой появлялся среди веселой стаи и сосредоточенно, качаясь,
как башня, старательно выделывал "голландский шаг". При этом он точно решал
какую-то задачу "по законам динамики", и мелкота старалась не попадаться ему
на пути во время этих экспериментов. Фроим был в числе первых конькобежцев.
Из кузниц часто выбегали, все в саже, евреи молотобойцы и мальчики,
раздувавшие меха, и смотрели на катанье. При этом, конечно, являлся
невольный антагонизм между свободно резвящейся молодежью и такой же
молодежью, проводящею целые дни за горнами. Кузнецы .часто забавлялись тем,
что, наскоро выбежав из кузниц, швыряли под ноги катающихся палки или глыбы
льда. Однажды, когда лед был довольно тонок, они под вечер разбили его
полосой в одном месте. Ночью эта полоса опять подмерзла, а к утру ее
припорошило снегом. После уроков, когда ученики появились на льду,- лукавые
кузнецы ничего не сказали, но, видимо, поджидали чего-то. Дробыш,
считавшийся самым смелым конькобежцем, разбежался и нечаянно попал на
роковую полосу. За ним ввалился другой гимназист...
Такие маленькие неприятности случались часто и не были опасны, так как
пруд был неглубок. Мы связывали башлыки, посылали вперед малышей и потом,
под пение "дубинушки", очень весело вытаскивали провалившихся. Так было и
этот раз. Но мы, конечно, не могли простить кузнецам ни их коварной ловушки,
ни злорадных криков ура, огласивших берег пруда у кузниц, к которым
присоединились такие же злорадные крики обозчиков, проезжавших по шляху с
бочками смолы. С этих пор между берегом с кузницами и катком на пруде
установились своего рода полушуточные боевые традиции. Мы свободно ходили
берегом мимо кузниц и мирно разговаривали с кузнецами. Но стоило надеть
коньки и сойти на лед, как тотчас же обе стороны вступали на боевую почву.
На берегу торжествовали кузнецы, на льду гимназисты сбивали с ног и
закидывали снежками кузнецов, неосторожно увлекавшихся преследованием. Никто
при этом не думал о том, что кузнецы почти сплошь - евреи. Это была война
льда и берега, гимназии и кузниц, и ничего больше.
Подошли рождественские каникулы, потом - крещение. Накануне на льду
вырубили большой крест, кругом расчистили снег и после службы из города
двинулись хоругви, духовенство в ризах, чиновники в треуголках, дамы в
роскошных шубках и простой народ... Присутствовали губернатор и
губернаторша. Около них виднелись между прочим г-н Фаворский с
монументальными усами и его супруга.
Водосвятие кончилось, публика разошлась и разъехалась, оставив огромное
пространство вытоптанного снега, с узорным крестом посередине. Кругом креста
стояли натыканные во льду елки... И тотчас же гладкий лед завизжал под
коньками.
День был ясный и тихий. Светило солнце, но мороз крепчал. В вышине то и
дело сами собой оседали большие хлопья инея и, колыхаясь, тихо садились на
лед. В воздухе было что-то бодрящее, возбуждающее, веселое, почти
опьяняющее. Лед взвизгивал под коньками и порой звонко, переливчато
трескался.

Ради водосвятия и торжественного христианского праздника кузницы с утра
стояли закрытые. По окончании торжества их начинали открывать, но работы
было мало, И кузнецы, такие же веселые, как мы, праздно толпились еще на
берегу. Между берегом и льдом замелькали, сверкая на солнце, комья снега и
куски льда...
Один из молодых молотобойцев, Мойше Британ, парень необыкновенно
коренастый и сильный, вдруг спустился с берега и храбро один пошел по льду.
Это был вызов. Он шел беспечно серединою пруда, и в руках у него была
большая палка на длинной веревке. Порой, остановившись, он пускал палку под
ноги катающихся, и несколько человек упало. С берега раздавались ободряющие
крики:
- Ура, Мойше Британ! - Еврейские мальчики визжали от восторга и
радостно кувыркались в снегу.
Фроиму пришла вдруг идея. Он подъехал к другому гимназисту, и они
вдвоем взбежали на берег. Никто на это не обратил внимания. Через несколько
минут они опять спустились рядом на пруд и стали приближаться к Британу.
Британ смотрел в другую сторону, а когда с берега ему крикнули
предостережение,- было уже поздно. Фроим и его сообщник вдруг разбежались в
стороны и в руках у каждого оказалось по концу веревки. Веревка подсекла
Британа, и он полетел затылком на лед, высоко задрав ноги в больших
валенках.
Очередь торжества наступила для пруда... Лед огласился криками:
- Ура, наши! Браво, Фроим Мендель. Ура! Зрелище падения было так
комично, что даже на берегу мальчишки хохотали и визжали, кувыркаясь в
снегу...
Падение на спину на льду всегда очень больно, а порой и опасно. Британ
несколько секунд лежал ошеломленный. На берегу заметили его затруднительное
положение и кинулись к нему. Но Британ поднялся вдруг, несколько еще
ошеломленный, но тем более свирепый, и кинулся на своих врагов. Прежде всего
он схватил за середину веревки, которую Фроим с товарищем старались
высвободить из-под его ног, и, сильно дернув ее, пустил обоих с бешеной
силой по кругу... Фроим по инерции пролетел совсем близко от берега. Здесь
был уже подмерзший неровный снег. Фроим споткнулся и упал. Через полминуты
над ним образовалась живая куча копошащихся тел.
- Бей Фроима! Бей Менделя! - кричали с берега.
- Выручать Фроима! - отвечали гимназисты. Они расхватали стоявшие у
Иордани елки и с ними кинулись на выручку. Все пришло в тревожный
беспорядок. Евреев сбивали елками с ног... Между берегом и прудом мелькали
комья снега, ледяшки, палки. Побоище перестало походить на игру. Британ, как
медведь, скользя, переваливаясь, бежал к свалке. К счастью, он опять
поскользнулся и упал, а в это время товарищи успели выручить Менделя, и
ледяная армия опять отделилась от береговой. У Менделя лоб был в крови, и на
месте свалки виднелось красное пятно.
По льду, выпятив грудь, скользящей походкой, приближался околодочный
надзиратель Стыпуло. Он еще недавно был великовозрастным гимназистом, и в
нем были еще живы инстинкты "товарищества". Поэтому, ворвавшись в толпу, он
прежде всего схватил ближайшего еврея и швырнул его так усердно, что тот
упал. При этом из груди его вырвался инстинктивный боевой клич:- "Держись,
гимназия!" Но тотчас, вероятно, вспомнив свое новое положение и приношения
еврейского общества, он спохватился и заговорил деловым тоном:
- Расходитесь, расходитесь! Что за беспорядок!.. Господа гимназисты!
Стыдно!
О происшествии заговорили в городе. Дело "дошло до губернатора".
Полицмейстер вызывал надзирателя Стыпуло. Стыпуло после этого уверял
недавних товарищей, что он выставил евреев единственными виновниками свалки.
Скоро откуда-то возник слух, будто побоище произошло между "евреями и
христианами" из-за того, что якобы над крестом после водосвятия евреи
произвели грязное кощунство. Стыпуло, когда его об этом спрашивали, давал
показания противоречивые. Когда спрашивали евреи, он отвечал:
- Нич-чего подобного. Простая игра!
А когда спрашивали гимназисты, не участвовавшие в катаньи или
возвратившиеся с рождественских каникул, он отвечал убежденно:
- А ка-ак же! Обя-зательно!..
Гимназическое начальство тоже произвело свое дознание, и некоторые
гимназисты, чтобы избежать карцера и дурных баллов по поведению, ухватились
за легенду о кощунстве... Но большинство говорили правду. Легенде
противоречило и то, что в центре свалки участвовал на христианской стороне
сын Менделя... Британа, еще до конца разбирательства, без церемонии посадили
в каталажку. Меня, Фроима, Дробыша и еще двух-трех гимназистов - в карцер.
Мендель-отец приходил к моему дяде, и они ездили куда-то вместе, с
заступничеством... В то же время г-жа Мендель, встревоженная, сидела у моей
тетки. В гостиной все взрослые сошлись.

- Ну что? - спросила г-жа Мендель у мужа и была разочарована, узнав,
что мужчины хлопочут больше о Британе и евреях.
- А Фроим? - спросила она и тотчас же поправилась: - А наши мальчики?..
- Мальчики посидят в карцере,- холодно ответил дядя, а Мендель погладил
бороду двумя руками: одной снизу, другой сверху. Это показывало, что г-н
Мендель серьезно озабочен и сохранит свою независимость.
Дяде пришлось съездить к губернатору. Дело удалось погасить. Британа
отпустили, поднятая полицией кутерьма затихла. Нас тоже выпустили из
карцера. Губернатор вызвал к себе раввина и нескольких "почетных евреев". В
их числе был и Мендель. Начальник губернии произнес речь,- краткую,
категорическую и не очень связную. Но тогда местной газеты еще не было, и от
губернаторов не требовалось красноречия: все происходило по-домашнему.
- А, господин Мендель,- сказал он между прочим, и лицо его приняло
благосклонное выражение. Он удостоил даже протянуть г-ну Менделю руку, к
которой тот, низко наклонясь, почтительно дотронулся своей тонкой белой
рукой.
- Ваш сын тоже был там? Да, знаю, знаю... Он был на стороне христиан...
Директор мне говорил, что их всех наказали... Что?.. Еще сидят в карцере...
Я попрошу, чтобы их освободили... Ну, прощайте, господа, и... чтобы этого
более не было!
Вскоре нас тоже отпустили из карцера с соответствующими наставлениями.
В городе еще долго не улеглись толки, вызванные этой историей. Легенда о
кощунстве все-таки не исчезла, и... тем более говорили о Фроиме, который
"был на стороне христиан".
Однажды Мендели пришли к нам и в нашей гостиной встретились с целым
кружком губернских дам; в центре этого кружка была г-жа Фаворская. Эта дама
была в курсе "взглядов высшей администрации" и очень любезно поднялась
навстречу г-ну и г-же Мендель.
- Ах, вот мы опять встречаемся,-сказала она любезно.-Очень, очень рада.
А это ваш сын... Тот самый?- сказала она, заметив Фроима, проходившего ко
мне через соседнюю комнату.- Постойте, молодой человек. Мы тут хотим с вами
познакомиться. Какой он у вас красавчик!.. А это что же у него?.. Шрам?..
Над самым глазом?.. Боже мой,- это ведь очень опасно? И он получил его...
тогда?..
Фроим принял все это довольно кисло и явно порывался к двери, где его
дожидались Дробыш, Израиль и я... Заметив это, г-жа Фаворская с милостивой
улыбкой отпустила его.
- Ну, ступайте, ступайте к вашим товарищам, с которыми вы делили
опасность...
Но раньше, чем Фроим ушел, молчаливый г-н Фаворский двинулся к нему, со
своими монументальными усами и огромными крахмальными воротничками.
Перехватив его у порога, г-н Фаворский демонстративно пожал ему руку...
- Позвольте мне... со своей стороны... Вы - положительно...- он
несколько раз потряс его руку,- благородный молодой человек!
Фроим густо покраснел и скрылся за дверью. Все, на что решался за свой
страх г-н Фаворский, всегда и вперед было обречено на неловкость. Теперь это
выражение перед мальчиком чувств было тоже немного слишком выразительно, и
его супруга сочла нужным до известной степени мотивировать его поступок...
- Вы знаете,- повернулась она к смущенной г-же Мендель,- о вашем сыне
почти полчаса говорили в губернаторской гостиной. О, не беспокойтесь...
Уверяю вас,- в самых лестных выражениях... Конечно, дети - всегда дети... Но
на этот раз... такое хорошее направление.
Г-жа Мендель сильно покраснела, и это сделало ее, как всегда, еще более
красивой, но трудно было бы сказать, что эти лестные отзывы доставляют ей
удовольствие. По крайней мере она кинула на своего мужа быстрый и несколько
смущенный взгляд. Лицо г-на Менделя было сурово. Можно было догадаться, что
этот предмет уже составлял сюжет не особенно приятных разговоров в семье
Менделей.
Когда мы всей нашей компанией вошли в мою комнату,- лицо Фроима тоже
было красно, Израиль был угрюм и задумчив. Дробыш уселся на постели, закурил
папиросу и, следя за кольцами дыма, сказал сентенциозно:
- Да, надо признаться: свинство вышло порядочное, и вот теперь...
поделом.
Фроим сделал нетерпеливое движение:
- Кто же тут виноват, чорт возьми! Разве я мог предвидеть, что эта
дура?..
- Нет, ты не виноват,- с горечью сказал Израиль.- Я тебя никогда не
предупреждал?..
- О чем еще ты предупреждал?..- сердито спросил Фроим.
- Ты не знаешь о чем?.. Тебе еще нужно растолковывать? - сказал
Израиль, глядя в упор на Фроима своим глубоким серьезным взглядом.
Тот потупился. Можно было догадаться, на что намекал Израиль. В семье
Менделей, очевидно, намечалась драма. Быть может, г-н Мендель спохватывался,
что его сыновья, по крайней мере один из них не обещал сохраниться в
качестве "доброго еврея", и случайные обстоятельства только стихийно
подчеркивали это...

Эта стихия и говорила теперь устами супругов Фаворских.
БАСЯ И ЕЕ ВНУЧКА
Мы окончили курс. Я поступил на историко-филологический факультет.
Дробыш - в технологический институт, Израиль избрал медицину. Мы знали, что
Израилю больше нравилась философия, что он зачитывался Спинозой и Лейбницем,
но это была уступка горячему желанию родителей. Медицина и тогда, как
теперь, была предметом честолюбия еврейских родителей.
Мы решили не разлучаться, и все поехали в Петербург. Здесь сразу
столичная жизнь с начинавшимся оживлением в студенческой среде охватила наш
маленький земляческий кружок... И через год мы возвратились в родной город
сильно изменившимися, особенно Израиль. Ему, вдобавок, пришлось надеть очки,
и он, всегда серьезный и молчаливый, теперь положительно имел вид молодого
ученого.
Фроим оставался этот год в городе, но ни с кем из своих товарищей по
классу не сходился уже так близко, как с нами. Он был тот же веселый,
жизнерадостный мальчик, обращавший на себя внимание и часто заставлявший
говорить о себе. Он попрежнему дружил с моей сестрой, которая постоянно
виделась с Маней Мендель. Это была та беззаботная интимность, которая так
часто бывает уделом молодости и кидает такой хороший свет на настроение
молодых годов...
Но теперь в их маленьком кружке появилось еще новое лицо.
Недалеко от нашего дома находился заезжий двор еврейки Баси. Хозяйка
его, кроме содержания этого двора, занималась еще торговлей шелковыми
материями вразнос. Товар у нее появлялся лишь периодически и шел очень
ходко. У Баси можно было достать самые тонкие ткани самых красивых цветов, и
притом по очень дешевым ценам. "Такое у меня счастье",- говорила она с
тонкой улыбкой. Кажется, ее "счастье" состояло просто в тем, что она
получала товар непосредственно из-за границы, без некоторых таможенных
формальностей. Тогда на такого рода торговлю смотрели просто. Граница была
не очень далеко. "Такие товары" можно было изредка получать "по знакомству"
с некоторыми чиновниками, имевшими родню "в пограничном ведомстве", но чаще
- через Басю. Чиновники были все люди уважаемые. Бася тоже пользовалась
общим расположением и даже почетом. Когда ее опрятная фигура, приземистая и
сильная, появлялась на улицах, с квадратным, не очень объемистым узлом,
перевешенным через плечо, то все знали:
Бася получила "новую партию". Она смело входила с парадного хода в
любой дом, и на женской половине ее встречали, как желанную гостью. Конечно,
все знали, что содержимое ее узла не оплачено на границе,-но, конечно, оно
было оплачено где следует в городе, и жена полицмейстера первая обновляла
новые материи. От такого перемещения оплаты все выигрывали, и все, значит,
было благополучно.
Сама Бася была женщина уже пожилая, носила гладкий шелковый парик, и
лицо ее хранило следы былой, повидимому замечательной красоты. В ее манерах
сказывалось своеобразное изящество и какая-то особенная свобода, которая
дается собственным сознанием и внешним признанием полезной общественной
деятельности. В ее обращении не было заметно даже той чисто внешней условной
приниженности, которую считал для себя приличной г-н Мендель. Она входила в
комнаты, молча снимала с плеча узел и, предоставляя дамам восхищаться
содержимым,- была вперед уверена, что ее приход вносит оживление,
удовольствие, радость. Она, конечно, торговалась, но было очевидно, что это
только уступка обычаю и дамской слабости покупательниц. У нее были твердо
установленные цены и запрашивала она очень умеренно, лишь для того, чтобы
было с чего скинуть и чтобы было время поговорить. Разговоры она вела долгие
и на самые разнообразные темы. Басю любили: ее посещение вносило что-то
особенное, какую-то живую струйку в скучные будни N-ских дам. Она это
сознавала и держалась со своими покупательницами на равной ноге. Бася знала
всю подноготную семейной жизни N-ских обывателей, но никогда не принимала ни
малейшего участия в каких-нибудь грязных историях.
Как-то одно время Бася ненадолго исчезла из города и затем вернулась с
маленькой внучкой Фрумой. С этих пор вместе с Басей по домам стала ходить
смуглая хорошенькая девочка с бархатными черными глазами, одетая несколько
пестро, но очень оригинально, в лучшие отрезки Басиных тканей. На шее у нее
висели несколько ниток жемчугов и кораллов, а черные, как смоль, волнистые
волосы были перехвачены красивым металлическим обручиком. Пока Бася вела
свои разговоры, а дамы любовались щелками,- девочка жалась к коленям
бабушки, ласкаясь, как кошечка. Бася любовно проводила рукой по блестящим
волосам. Дамы также часто ласкали хорошенькую евреечку, и скоро Фрума стала
необходимой принадлежностью Баси, как ее узел, завернутый всегда в чистую
парусину, с таким восхитительным содержимым.

В еврейской среде Бася пользовалась большим почетом. Говорили, что она
происходит из очень хорошего рода, что она очень богата, хотя и носит сама
свой узел по городу, и что внучку ее ждет завидная судьба.
Как-то незаметно маленькая Басина внучка подросла, и уже в последний
год нашего пребывания в гимназии она перестала ходить с Басей по домам.
Говорили, что она "уже учится". Кто ее учил и чему - мы не знали;
повидимому, воспитание было чисто еврейское, но, посещая с Басей
христианские дома, она научилась говорить по-польски и по-русски довольно
чисто, только как-то особенно, точно урчащая кошечка, грассируя звук - р.
Теперь, когда мы приехали на каникулы, к нам с Фроимом и Маней, его
сестрой, пришла и смуглая девочка, в которой я не сразу признал Васину
внучку. Она держалась с нами несколько застенчиво и не дичилась только
Фроима, который обращался с нею с ласковой фамильярностью.
- Рекомендую-моя невеста,-сказал нам Фроим, обнимая девочку за талию.-
Не думайте, пожалуйста... Я не шучу. Правда, Фрумочка: мы ведь с тобой жених
и невеста? Да?
Фрума потупилась с улыбкой и сказала тихо таким тоном, как отвечают в
веселой игре:
- Да...
- Вы ее узнаете, конечно,- продолжал Фроим,- это ведь Басина внучка,
зовут ее Фрумочкой, но это недоразумение: в сущности она Ревекка... А я кто?
Ну, говори же, Фрумочка! Что ты точно онемела?
- Айвенго! - сказала девочка и, вырвавшись от него, перебежала к моей
сестре...
- Вот видите,- сказал Фроим с торжеством,- мы тут уже прочитали
"Айвенго", и я нахожу, что она настоящая Ревекка.
- Ривка, Ривке-е... фи! - протянула на еврейский лад моя сестра.- А
затем, позвольте вам сказать, Фроим, что если вы Айвенго, то он был
христианин, и ему нельзя быть женихом Ревекки.
- Ну, нас с Фрумочкой такие пустяки не могут смутить; правда, моя
Ревекка?
Но Басина внучка кинула на него быстрый, смеющийся взгляд и, схватив за
руки подруг, увлекла их за собою в аллею. Фроим весело светящимся взглядом
смотрел вслед убегающим девочкам.
Следующий год внес в наш маленький кружок значительные перемены. Прежде
всего Маня Мендель вышла замуж. Узнав об этом, мы очень удивились. Ей было
еще только шестнадцать лет. Но в еврейской среде такие ранние браки тогда
были совсем не редкость. Женской гимназии в городе не было, не было, значит,
и поводов для споров между супругами Мендель о системе воспитания. Маня
Мендель приобрела манеры и внешний лоск ее матери; ее учили языкам, истории
и еще кое-чему русские учителя, но и только. Подходящих женихов в нашем
городе для нее не было, но раз по какому-то делу приехал старый еврей из
Галиции со своим молодым сыном. Отец был старозаветный, сын ходил в
европейском костюме, был красив, неглуп и манерами резко выделялся среди
N-ских кавалеров. С Менделями они оказались родственниками, и дело сладилось
в наше отсутствие. В городе из нашего молодого кружка был только Фроим. Он
был против этого брака и не скрывал этого. Быть может, тут играло некоторую
роль сочувствие к Дробышу, так как для нас не было тайной, что с того самого
дня, как "хорошенькая жидовочка" назвала его "невоспитанным",- наш развязный
товарищ относился к ней особенным образом. Он не думал, что может выйти из
этого чувства, и с беспечностью юности отдавался ему. Когда, порой, я, шутя,
заговаривал с ним об этом, он встряхивал головой и говорил: "Как-нибудь
будет". А пока он давал Мане книги, которые говорили о свободной жизни и о
вреде предрассудков... Маня читала книги, порой рассуждала "совершенно
здраво"; общество веселого и умного Степы было ей приятно. Но красивая
головка держалась все так же надменно и "здравые суждения" оставались явной
отвлеченностью. Когда явился молодой Зильберминц, она, кажется, и не
вздохнула ни разу о бедном Степе.
Фроим сообщил нам об этом событии за несколько дней до свадьбы. "Пока
мы читаем и рассуждаем,- писал он, обращаясь к Дробышу,-"старая жизнь"
делает свое дело. Ты думал, что можно рассуждать вечно, а Зильберминц
действовал. Маня для нас потеряна: она уходит в другой, старый, "не наш"
мир. Жаль. Девочка умная..."
Дробыша сильно поразило это известие, и - чего с ним не бывало
раньше-он сначала загрустил, потом закутил... Все это прошло, но на лице
Дробыша долго еще лежала какая-то тень; в двадцать лет он казался уже совсем
серьезным, взрослым человеком. В наших беседах он теперь часто и с большой
горечью нападал на "условности и предрассудки, коверкающие жизнь".
Впрочем, все мы понимали, что дело тут не в одних предрассудках и что
шансы нашего бедного друга были вообще довольно слабы. Он был еще начинающим
студентом, почти "мальчиком", когда рано созревшая Маня стала взрослой
барышней и невестой. В последнее время на ее надменных губках все чаще и
чаще являлась в присутствии "Степы" благосклонно-снисходительная улыбка.

Эта опасность, повидимому, не грозила Фроиму. Васина внучка была моложе
его и казалась по временам совсем ребенком. Планы Фроима не могли считаться
совсем несбыточными, и г-жа Мендель относилась к ним с полушуточным
поощрением. Родство с Басей представлялось ей довольно подходящим. Бася была
из очень хорошей семьи, и у нее были почетные родственные связи. Фрума могла
стать богатой невестой. В свою очередь г-жа Мендель имела основание считать
и родство со своей семьей почетным для Баси. Они не особенно богаты, но
Фроим на хорошей дороге. "Он непременно будет доктором, а при его
способностях..." г-жа Мендель была уверена, что он станет доктором
знаменитым...
Сам Фроим, правда, не особенно мечтал о медицине. Он писал стихи, играл
на флейте и с увлечением занимался всякого рода спортом. Он еще не сделал
выбора карьеры. Его пылкое воображение носилось еще в мире волшебных
возможностей, и ему было жаль остановить выбор на чем-нибудь одном. Одно -
это одно, определенное и узкое. Сделать выбор - значит отказаться от всего
остального. И он беззаботно носился по городу, шутливо обнимал Фруму, читал
ей книги и, по вечерам неожиданно являясь на наши чтения, производил
беспорядок в ходе наших занятий неожиданными выходками и спорами.
Так шли дела, когда однажды в жаркий летний полдень, в начале каникул,
я шел с Фроимом и Израилем по улице города, невдалеке от Васиного дома. В
перспективе улицы, в направлении от бывшей "заставы", показалась странная
колымага архаической наружности с крытым верхом. Она была запряжена тройкой
худых почтовых лошадей и вся покрыта густым слоем пыли, которая лениво
моталась над кузовом, подымаемая ногами кляч.
Седоки, очевидно, были "почетные". Ямщик был в "параде", то есть в
черном армяке и в шляпе с огромной бляхой. Рядом с ним сидел молодой еврей в
долгополом кафтане, перевязанном в талии белым платком. Из-под закинутой
почти на затылок круглой шляпы виднелись пейсы.
Мы шли по площади беззаботной гурьбой, когда Фроим указал на колымагу и
глаза его заискрились весельем:
- Посмотрите, вот ковчег нашего праотца Ноя.
"Ковчег" казался сильно нагруженным: в окно виднелось несколько голов,
сбившихся в кучу. Все были евреи.
Ковчег вдруг качнулся на круглых высоких рессорах и остановился.
Молодой еврей заговорил о чем-то с ямщиком, ерзая на козлах и жестикулируя.
Ямщик лишь в недоумении пожимал плечами.
Стеклянное окно открылось. Из него до половины высунулся солидный еврей
лет сорока и спросил, в чем дело. Потом он опять нырнул в ковчег, и на его
месте в окне показалось новое лицо.
Это был человек неопределенного возраста, с чертами, привлекавшими
невольное внимание. По лицу пергаментного цвета проходили резкие морщины, но
большая борода, окладистая в начале, очень длинная и остроконечная в конце,
была черна, как смоль. Глаза были необыкновенно живы и блестящи, и взгляда
их нельзя было не заметить или забыть. Мы невольно остановились на тротуаре.
Человек оглянулся кругом. На небольшой площади было почти пусто, и наша
небольшая группа привлекла его внимание. Он просунул в окно тонкую, желтую
руку и поманил нас к себе.
Мы подошли втроем. Возня на козлах совершенно стихла, и весь ковчег как
будто застыл. Все сидевшие в нем точно затаили дыхание, следя за
происходящим. Как будто было что-то особенное в том, что этот человек с
яркими глазами сам остановил на нас внимание. Даже ямщик, с поднятым кнутом
в руке, через плечо оглядывался назад с видимым любопытством.
Человек заговорил по-еврейски несколько глухим, но очень внятным
все-таки голосом. Я разобрал, что он спрашивает, где заезжий двор
Коген-Эпштейн.
Израиль оглянулся с недоумением, но Фроим вдруг точно спохватился.
- Знаешь, Израиль,- сказал он по-русски.- А ведь Эпштейн - это фамилия
Фрумочки. Так зовут и Басю...
- Вам нужно Басю? Так бы и говорил! - оживился ямщик, с упреком
повернувшись к своему экспансивному соседу на козлах.- Басин двор - вон он
налево. Басю мы знаем...- И он хлестнул лошадей.
Колымага тронулась, потом качнулась назад и стала. Лошади, очевидно,
устали тащить перегруженный ковчег. В это время важный седок окинул нас
своим пронизывающим взглядом и спросил:
- Зи зинд иде?.. (вы евреи?)
- Их бин иде (я еврей),-сказал Израиль.
- Я не еврей,- ответил я по-русски. Фроим промолчал. Черные глаза
смотрели на него в упор.
- А ты? Ну!.. Не говори ни слова! Я вижу: ты тоже еврей! Почему же ты
промолчал? Разве ты не знаешь: иной раз умолчание равносильно отречению...
Рэб Иоханан бен Закай...
Но тут лошади вняли, наконец, очень ревностным понуканиям ямщика, и
ковчег тронулся таким резким толчком, что борода говорившего судорожно
мотнулась и скрылась в глубине ковчега. При этом мы успели заметить, что он
сидел на заднем сидении один, тогда как остальные три его спутника жались
самым неудобным образом на передке.

В это время из двух соседних заезжих дворов ринулись стремглав два
мишуреса,- род факторов, очень популярный в местечках того края. Оба они
одновременно схватили лошадей с двух сторон под уздцы и с опасностью
опрокинуть коляску стали заворачивать их в другую сторону. Молодой еврей на
козлах выхватил у ямщика длинный кнут и стал неистово хлестать, задевая то
одного, то другого мишуреса. Но на них это не производило ни малейшего
впечатления.
Тогда он выкрикнул несколько слов по-еврейски.
Оба мишуреса вдруг точно окаменели с выпученными глазами. Потом,
спохватившись, в каком-то торжественном согласии повели лошадей по
направлению к Васиному двору. В то же время мишурес Баси мчался через
площадь журавлиными шагами с развевающимися полами лапсердака. Узнав, в чем
дело, он ринулся вперед, и широкие ворота Васиного двора раскрылись настежь.
Сильный толчок, ковчег закряхтел, качнулся и потонул в воротах. И тотчас же
они спешно закрылись, точно опасаясь, что кто-нибудь может еще лишить Басю
ее драгоценных постояльцев.
- Израиль, ты слышал?- спросил удивленный Фроим.
- Да, я слышал,- ответил тот.- Это приехал рэб Акива...
- Кто такой этот рэб Акива? - спросил я.
- Он не знает, кто такой рэб Акива! О, амгаарец! {Прим. стр. 428} -
сбалаганничал Фроим.Рэб Акива первый цадик из самого Львова... О, вай, вай!
Какой это человек... Ученый! Святой! Пророк... Мм-м... ц-цы, ц-цы, цир... А
видел ты: когда Ноев ковчег тронулся, он все-таки упал навзничь, как самый
простой человек, и, пожалуй, набил себе шишку!..
Израиль пытливо, почти с любопытством посмотрел на брата и сказал мне:
- А знаешь, почему он так балаганничает? Сознайся, Фроим: он смутил
тебя. Ведь ты действительно собирался сказать, что ты не еврей... Правда?..
Для чего?
- Ну, хотя бы для того,- ответил Фроим,- чтобы слава великого Акивы бен
Шлайме Львовского воссияла и на N-ской площади. Разве можно обмануть рэб
Акиву?.. Мне самому было любопытно посмотреть, как подо мной раскроется
мостовая и земля поглотит меня, как Корея... {Прим. стр. 428}
Израиль усмехнулся и сказал:
- А все-таки у тебя лицо красное... Тебе было стыдно.
Фроим пожал плечами, но я видел, что Израиль прав. Лицо Фроима
покраснело еще больше.
Между тем на площади начиналось движение. Когда оба мишуреса, как
сумасшедшие, выскочили из дома Баси и побежали к своим дворам, оттуда стали
появляться люди, быстро пробегавшие из дома в дом, исчезавшие в соседних
улицах и переулках. От двора Баси возбуждение разливалось по городу, разнося
великую новость: рэб Акива находится в N...
Через четверть часа на площади стали появляться евреи, и скоро кругом
Васиного дома кишела толпа, напоминавшая встревоженный улей, в котором пчелы
покрывают матку... Откуда-то стремительно прибежали трое городовых и,
протиснувшись к крыльцу и воротам, стали оттеснять толпу. Лица у городовых
были красны, глаза выпучены и испуганы, голоса скоро охрипли... В нескольких
местах евреи приставляли лестницы, и уже несколько фигур лепились, как
муравьи, на карнизах второго этажа. В окнах противоположных домов тоже
толпились зрители, надеявшиеся хоть издали увидеть великого цадика. Прислуга
Баси наскоро закрывала ставни, и какая-то толстая еврейка, которой при этом
мешали, ругалась и кричала, точно на пожаре. Вокруг заезжего двора
поднимался многоголосый гул, из которого то и дело выносились исступленные,
почти истерические выкрики. И трудно было разобрать, что звучит в них,-
отчаяние или восторг.
Через некоторое время по площади продребезжали колеса пролеток.
Несколько почетных евреев сошли с них и вмешались в толпу. Их пропустили к
крыльцу, и вскоре над толпой появилась седая голова какого-то патриарха. Он
говорил что-то, но так тихо, что его могли слышать лишь самые ближайшие.
Голова его качалась, длинная борода тряслась, и, кажется, он плакал. Потом
его место занял другой. Тот говорил очень громко, но слишком быстро: слова
летели, точно поток, нагоняя друг друга и по временам подымаясь на
высочайшие ноты. Повидимому, он убеждал толпу вести себя спокойно, но его
возбужденная речь производила обратное впечатление.
Кругом площади, на узких тротуарах стояла толпа, состоявшая по большей
части из христиан. Кое-где виднелись синие мундиры гимназистов. Настроение
здесь было частью спокойно-насмешливое, но больше любопытное. Мы втроем
стояли тут же, и скоро к нам подошли еще несколько товарищей. Были и евреи.
Фроим, как всегда, стал центром. Он приводил анекдоты о цадиках из "Записок
еврея" Богрова. В них с юмором и желчью еврей-прогрессист высмеивал цадиков
и темную массу их поклонников... В нашей кучке порой раздавался смех.
Израиль относился к поведению брата с видимым неодобрением.

- Оглянись, Фроим,- сказал он. Фроим в это время стоял спиной к
Васиному двору...
На крыльце теперь виднелась над толпой красивая фигура Менделя-отца.
Его голос, уверенный, плавный и звонкий, раздавался ясно над толпой. Можно
было понять, что он тоже призывает толпу к спокойствию. Уважаемый рабби на
этот раз не может остановиться в городе ("О, вай-вай!" - горестно пронеслось
над толпой). У него важные дела, которые, может быть, касаются не одного
нашего города ("О, вай-вай!"-опять точно вздохнула толпа, но теперь это было
признание великой важности дела, которое призывает рабби)... Разве мы знаем,
к кому он едет? (Опять вздох и чмоканье.) Надо дать почтенному рабби
спокойно уехать, без суеты и беспорядка. А пока почетные люди из общества
пройдут к нему и выразят чувства, которыми охвачено все население...
Опять многоголосое жужжание и резкий истерический выкрик. Около стен
Васиного дома стало просторнее, и еще несколько уважаемых граждан поднялись
по ступенькам. Дверь на крыльце открылась,- сотни голов вытянулись,
заглядывая на лестницу, по которой "почетные" поднялись на верхний этаж.
Водворилась торжественная тишина... Точно депутация понесла с собой судьбы
города на милость и немилость...
Прошло еще полчаса. Ко двору подъехал ямщик верхом на лошади, ведя в
поводу еще пару. Потом ворота внезапно раскрылись, и ковчег выехал из них
неожиданно быстро. В толпе опять пронесся вздох, за которым послышался
беспорядочный говор, жужжание и выкрики. Коляска повернула на шоссе,
сопровождаемая бегущей толпой. Евреи догоняли ее, некоторые хватались за
рессоры, спотыкались, падали, на них набегали другие, тоже падали,
подымались из пыли и мчались опять. И весь этот клубок грохота, пыли,
высоких надрывающихся воплей, топота испуганных лошадей, дребезжания колес и
взвизгивания колокольчика пронесся и исчез за углом. На крыльце дома Баси
виднелась седая голова патриарха, и рядом г-н Мендель кричал что-то
вдогонку, как будто заклиная неистовство толпы. Потом он смолк и стал
обтирать платком взволнованное лицо.
Всем нам было странно видеть это волнение всегда степенного и солидного
г-на Менделя. Израиль смотрел на отца с любопытством. На лице Фроима
виднелось выражение досады.
- Охота была отцу,- сказал он, когда мы опять только втроем шли по
пустеющим улицам. Лицо Израиля вспыхнуло.
- Что ты хочешь? - спросил он, и акцент в его речи послышался сильнее.-
Ты не знаешь, что твой отец еврей?.. И что он никогда от этого не отречется,
как ты? Для него это не шутка, а вера.
Глаза Израиля, черные и глубокие, сверкали, картавил он сильнее
обыкновенного, и нижняя челюсть у него выдвинулась. Фроим остановился и тоже
посмотрел на брата загоревшимся взглядом.
- Что ты меня упрекаешь моей шуткой!.. Пошутить над шарлатаном-цадиком
- это значит отречься?.. По-твоему: да? Скажи: да?
Видя, что между братьями готова вспыхнуть резкая ссора, я взял Израиля
под руку и сказал, шутя:
- Ну, Израиль, я не знал, что ты такой хусид!.. {Прим. стр. 431} А
знаете что: глаза у него все-таки замечательные, и, признаюсь,- на меня вся
эта сцена произвела впечатление, хотя я и не еврей...
- Потому что это вера,- серьезно сказал Израиль.
- Твоя вера? - уже шутя и довольно добродушно спросил Фроим.
- Вера твоего отца и матери... И еще миллионов людей...- уже чисто
по-русски и без интонации ответил Израиль.
- Неужели правда,- спросил я,- что этому цадику около восьмидесяти лет,
как говорили в толпе?
- Ну, что ты говоришь?-сказал Фроим.-Восемьдесят!.. Пхэ... Ему тысяча
лет. Когда Иезекииль воскресил мертвых в долине Дейро, то многие вошли в
Иерусалим, поженились и имели потомство. Рэб Акива из этого поколения, и у
него есть "мезузе" {Прим. стр. 431} от одного из воскресших. Спроси у
Израиля. Он знает эту историю...
Он посмотрел на брата с веселой усмешкой. Но Израиль не слышал. Он шел
с нами рядом, и на лице его было выражение глубокой задумчивости, как будто
он решал в уме сложную задачу.
- Ну, думай, думай, только не спи,- заключил Фроим и остановил меня за
руку. Нам следовало уже свернуть, но Израиль шел прямо с тем же задумчивым
видом, и Фроиму пришлось громко позвать его:
- Израиль, мешигинер!.. [Сумасшедший (евр.)] Куда ты?..
Все это было уже давно, во времена моего далекого детства, но и до сих
пор во мне живы впечатления этого дня. Я будто вижу нашу площадь, кишащую
толпой, точно в растревоженном муравейнике, дом Баси с пилястрами на верхнем
этаже и с украшениями в особенном еврейском стиле, неуклюжую громоздкую
коляску на высоких круглых рессорах и молодые глаза старого цадика с черной,
как смоль, бородой. И еще вспоминается мне задорный взгляд моего товарища
Фройма Менделя и готовая вспыхнуть ссора двух братьев.

После этого еврейское население города долго не могло успокоиться.
Ходило много разговоров о причинах внезапного появления рабби Акивы в нашем
городе. Фроим укладывал нас в лоск, передразнивая городские толки.
- Куда он поехал? Ну, вы не знаете, куда?.. В самый Петербург... К
министру... Ну, что вы! К какому там министру!.. Разве вы еще не знаете?.. К
самому царю... Царь узнал, что рабби Акива обладает даром пророчества, и
пожелал увидеть его лично... Зачем? Ну, мало ли у царя дел, о которых надо
посоветоваться? Разве Иосиф не объяснил фараону сон? А рабби Акива... Он
знает все... Как только он въехал в город, так сейчас лошади сами повезли
его к дому Баси. Что? Вы думаете, он спросил, где двор Баси? Пхэ! Зачем ему
спрашивать, когда он знает, что в каждом доме подавали на стол в последнюю
субботу!.. Ну, и опять же Бася!.. Вы думаете, это простая сэбе еврейка и
больше ничего?.. И о ней никто не знает во Львове?..
Действительно, репутация Баси сильно поднялась после этого посещения, и
даже дамы приставали к ней с расспросами: почему цадик заехал именно к ней?
Но Бася хранила дипломатическое молчание или отвечала самым невинным тоном:
- Ну, как это может быть? Откуда ему знать о такой бедной еврейке, как
Бася?.. Увидел мой дом... Ну, он-таки немного лучше, чем у Густы, или у Иты,
или у Мойше Шмулевича... Зачем ему непременно остановиться в какой-нибудь
дыре, когда есть отличное помещение? Ну, может, он и сказал: "Вот я себе
хочу здесь отдохнуть..." Что тут удивительного?
По городу в сотнях вариантов ходили изречения великого цадика,
сказанные во время короткого пребывания в доме Баси. Он погладил Фруму по
голове и сказал: кто ее отец, и мать, и тетки... Как будто он всех их знал.
Старика патриарха Лейбензона он даже обнял, а Менделю сказал что-то, что
никто не мог передать точно. Одни говорили, что он упрекал его за то, что
отдал сыновей в гимназию и что из них выйдут "апикойрес" {Прим. стр. 433}.
Другие передавали, что, наоборот, он отозвался об одном из них чрезвычайно
лестно, назвал даже будущей звездой во Израиле... Только неизвестно было, о
котором. Одни называли Фроима. Другие, наоборот, говорили, что Фроим выйдет
апикойрес, а звездой станет старший.
Дядя с большим интересом расспрашивал Менделя-отца, но, несмотря на
всегдашнюю откровенность с дядей, Мендель на этот раз отвечал сдержанно. Он
говорил только, что рабби Акива человек действительно замечательный, что он
написал несколько трактатов, напечатанных в Австрии, и у него, г-на Менделя,
висит на стене гравированный портрет рабби Акивы... Разве стали бы печатать
портрет заурядного человека?.. А что он говорил о нем, Менделе?.. Ну, что
ему говорить особенного о скромном учителе...
Но при этом лицо г-на Менделя казалось печальным и озабоченным.
Впрочем, может быть, для этого были у г-на Менделя и другие причины...
Однажды, когда мы сидели у себя втроем,- дядя прислал за мною и
пригласил также моих товарищей.
В кабинете мы застали и г-на Менделя. Он проводил ладонями по своей
шелковистой бороде, и на лбу его виднелась глубокая морщина. Дядя имел тоже
озабоченный вид. Когда мы вошли в кабинет, он запер за нами дверь и спустил
гардину. Потом уселся в кресло и некоторое время задумчиво играл ножом для
разрезывания книг. Потом, взглянув на нас, он сказал, обращаясь к
Менделю-отцу:
- И Фроим здесь? Я думаю... Фроиму еще рано... Он еще мальчик... Или вы
думаете, что следует говорить при нем?
Г-н Мендель кивнул головой.
- Ну, хорошо... Видите ли... Мы узнали... Но только, пожалуйста, чтобы
это осталось между нами. Даете слово?
Я дал слово за товарищей.
- Мы узнали... Господин Мендель и я... Откуда,- это все равно... Во
всяком случае, под честным словом,- что за всеми вами, за всем вашим кружком
установлен надзор... В столице и здесь...
Дядя испытующе посмотрел на нас и продолжал:
- Тот, кто нам сообщил это, не знает точно, в чем дело, но говорит, что
это что-то... противоправительственное, политическое... Впрочем, я не
допускаю, чтобы это было что-нибудь серьезное, и не стану допытываться.
Вероятно, какие-нибудь студенческие дела. Не правда ли?.. Скажу только, что
вам, с одной стороны, еще рано заниматься политикой... с другой - вы
достаточно взрослы, чтобы понимать, что с этим нельзя шутить... Так вот, мы
вам сообщили. Я надеюсь, вы будете осторожны.
Он смолк и посмотрел вопросительно на Менделя-отца. Мой дядя был
человек умный и считал, что говорить больше, допрашивать, требовать обещании
- было бы бестактно и ни к чему не приведет с молодежью. Сам он когда-то
участвовал в истории, повлекшей за собою закрытие киевского университета, и
как-то в разговоре сказал вскользь, что не жалеет об этом. Сколько можно
было судить по его рассказам, которые я слышал лишь вскользь и отрывками
(рассказывая об этом гостям, дядя всегда высылал меня из комнаты),-дело шло
об "оскорбленной чести студенчества". Студент, на которого бросилась на
улице генеральская собачка, пнул ее ногой. Генерал оскорбительно разругал
его и велел отправить студента в кутузку... Университет заволновался.

Студента отпустили, но молодежь требовала удовлетворения. В этом было
отказано... Дальше в моей памяти сохранились лишь отрывки. Генералу при
разъезде из театра подали карету... На козлах вместо кучера и лакея сидели
переодетые студенты... Карета тронулась... Супругу генерала очень вежливо,
чисто по-рыцарски пригласили выйти... генерала повезли дальше... Меня на
этом интересном пункте удаляли...
Лицо дяди при этих воспоминаниях освещалось какой-то особенной улыбкой.
Они, очевидно, доставляли ему удовольствие.
- Что делать! Молодость всегда молодость... Она ценит честь и готова на
риск... Пушкин сказал: "Блажен, кто с молоду был молод..." {Прим. стр. 435}
И теперь на красивом лице дяди было выражение снисходительного
предостережения. Лицо г-на Менделя было более озабоченно и задумчиво. На его
лбу меж бровей лежала глубокая поперечная складка.
- Я тоже скажу вам, молодые люди, несколько слов,- начал он.- Никогда
не надо идти против властей, поставленных царем. Это ведет к несчастью не
только для вас, но и для ваших близких. Особенно должны этого остерегаться
мы, евреи. Много раз уже мы были в беде... Ну, что нас всегда спасало?
Мудрость вождей, учивших народ покорности... Чем Дониейль приобрел такую
силу перед царем?.. А Иеремосу?.. Почему персидский царь позволил
возобновить храм, чтобы Израиль ожил опять?.. Потому что он знал: писание
учит евреев почтению к власти.
Лицо Менделя-отца приняло выражение торжественное и мечтательное.
- Вы, мои дети, должны помнить из талмуда историю Бавы-бен-Бута. Нет?
Забыли уже Баву-бен-Бута... Ай-ай-ай...- сказал он с горечью.-А между тем
талмуд- мудрая книга. Прежде великие европейские философы нарочно изучали
еврейский язык, чтобы читать библию и талмуд по-еврейски. И когда проклятый
Пфефферкорн {Прим. стр. 435} восстал на талмуд и требовал, чтобы все его
книги сжечь рукой палача, то разве против него не вооружились великие
христианские ученые? И они доказали, что в талмуде есть много мудрости не
для одних евреев... А Бава-бен-Бут? Ну, вот я вам расскажу, кто такой был
Бава-бен-Бут. Он был мудрец, наставник народа, пориш - при царе Ироде. Много
было учителей, но Бава-бен-Бут был самый мудрый. И сам царь часто с ним
советовался. Но пришел такой день... Ирод рассердился на всех еврейских
книжников. Почему рассердился? А потому, что прочитал в писании: "Из среды
братий своих пусть Израиль поставит себе царя". Он спросил: что это значит?
Это значит, что народ должен выбирать себе царя из простых людей. А он
считал, что царь должен быть царского рода... Ну,- что делать: писание есть
писание, тут нельзя изменить ни одного знака. А он себе подумал: "Вот чему
они учат темный народ. Это - бунтовщики!" И он приказал перебить всех
учителей закона. Но бен-Бута оставил. Почему оставил? Он сказал себе: "Если
я убью Баву,- кто мне даст при надобности хороший совет? Оставьте
бен-Бута... Только выколите ему глаза, чтобы он не мог читать. А давать
хорошие советы можно и без глаз..." Ну, хорошо. Выкололи Баве глаза... И еще
Ирод говорит себе:
"Вот теперь я узнаю правду. Надо еще более рассердить слепого Баву.
Приставьте Баве пьявки кругом головы и уйдите все..." Вот сидит Бава-бен-Бут
один, слепой, и пьявки пьют из него кровь..
Голос Менделя-отца слегка дрогнул. Израиль слушал с серьезным и
заинтересованным видом. Лицо Фроима выражало равнодушие. Он вспомнил агаду,
но мораль ее, повидимому, ему не нравилась. Быть может даже, он уже
пародировал ее в уме. Но отец этого не видел. Инстинктом
рассказчика-художника он чувствовал, где самый внимательный его слушатель, и
повернулся в сторону дяди, который, опершись на ручку кресла, очевидно, ждал
конца.
- Что же вы себе думаете... Сидит бен-Бут, как Иов, и молится. Ну,
может быть, плачет. Кто пришел к Иову, когда он сидел на навозе? Пришли к
нему друзья и стали говорить: "Видишь ты, что сделал над тобою бог?" А к
Баве пришел царь Ирод... Царь Ирод думает себе: "Вот теперь Бава слепой,
Бава сердит на меня. Я узнаю от него правду". Прикинулся простым себе евреем
и говорит:
- Ну, бен-Бава! Видел ты, что сделал над всеми вами этот царь... Этот
дикий зверь...
Что же ответил Бава? Он говорит: "Все от бога. Если так захотел царь,-
что же я, бедный еврей, могу сделать..."
- Прокляни его! Разве проклятие праведника ничего не значит?
- Я человек писания,- отвечает Бава,- а в писании сказано: "Даже в
мыслях своих не кляни царя".
- Ну, что ж такое? Это сказано о царе, избранном из народа... А этого
беззаконника ты можешь проклинать.
Послушай, Бава! Мы тут только вдвоем... Никто не услышит.
- Птица небесная услышит, на крыльях перенесет. Нельзя Баве нарушить
заповедь...

Услышал это царь, и сердце его опечалилось... "За что же я пролил кровь
этих учителей, если они и все такие, как Бава?" Открылся он бен-Буту и
говорит: "Вижу я, что сделал великий грех... Погасил свет в глазах твоих". А
Бава, великий мученик, отвечает: "Заповедь-мне светильник. Закон - свет..."
Царь спрашивает: "Что же мне теперь сделать, как искупить грех, что я убил
столько мудрых?" А Бава опять отвечает: "Ты погасил свет Израиля. Зажги
опять свет Израиля".
Рассказчик обвел нас всех своими глубокими глазами и сказал
торжественно:
- Что же из этого вышло? Вышло то, что он отстроил храм Иерусалимский в
прежней славе... Так вот чему учит наш талмуд: даже в мыслях еврей не должен
идти против власти. И это всегда так было. Вожди Израиля:
Иозейль разве не служил верно фараону? А Дониейль - персидскому царю? А
Иеремосу - вавилонскому? Они знали науку своего времени, но никогда не
забывали заповеди своего закона... И я хочу, чтобы вы, мои дети, тоже
учились светской мудрости в гимназии, но не стали бы апикойрес, не забыли бы
заповедей своего закона...
Когда мы вернулись из кабинета дяди в свою комнату, Дробыш почесал с
комичным видом свою буйную русую шевелюру и сказал:
- Притча интересная... И это верно: философия этого бен-Бавы была очень
удобна для Иродов. Но... какой это дьявол донес на наши петербургские
собрания?..
И мы стали обсуждать этот житейский вопрос, забыв злополучного
Баву-бен-Бута. Но я уверен, что в кабинете дяди поучительный разговор
продолжался и вопрос исчерпывался с евангельской и талмудической точек
зрения.
Скоро и практический вопрос, поставленный Дробышем, отступил перед
другими злобами дня, сильно задевшими наш дружеский кружок с совершенно
неожиданной стороны.
После посещения великого цадика Акивы прошло несколько недель. По
городу вдруг пронесся слух, будто Бася сосватала свою внучку. И будто это
сватовство имеет какую-то косвенную связь с приездом цадика, вернее - одного
из его почтенных провожатых, рэб Шлойме Шкловского...
Однажды я проходил через комнату, соседнюю с спальной тетки, у которой
в это время была Бася, недавно получившая "новую партию". И я услышал, как
тетка, предложившая Басе какой-то вопрос, вдруг вскрикнула почти с испугом:
- Бася! Да вы с ума сошли! Побойтесь бога! Ведь она еще совсем ребенок!
- Ну,- ответила Бася своим спокойно-уверенным голосом.- Мы, евреи,
всегда боимся бога... Разве я что знаю? Разве я что хочу?.. Я знаю только
одно: Фруму нельзя отдать за первого встречного... А это такая партия, такая
партия... Это, верно, нам послал бог...
Я невольно приостановился и стал слушать продолжение разговора.
- Но я вам говорю,- волновалась тетка,- ведь она совсем ребенок!
- Ну... Что из того? Это у вас нельзя! У нас можно. Вы думаете, я вышла
за своего покойного мужа старухой: я была такая же, как теперь Фрума.
Она помолчала, и когда заговорила опять, в ее голосе слышалась улыбка.
- Вы же знаете-он был много старше меня и вдовец. И такой ученый, такой
ученый... Бывало, день и ночь все читает... И когда моему отцу сказали:
"Вот... надо... ему жениться... Отдай ему свою дочь"... то отец очень
обрадовался... "Такая большая честь нашему дому!" А я совсем-таки ничего не
понимала, ну... ребенок! Мать говорит отцу: "Мне жалко... Я хочу для моей
Баси меньше тести, но немножко больше счастья. Ведь у него, от его великой
учености, не было даже детей от первой жены". Ну, вы думаете, отец
послушался? Он сейчас же согласился, и меня заручили... И что же вы думаете:
я жалею? Ну, я жалею только, что он скоро умер и что у меня был только один
сын, и тот умер... Разве можно знать, что назначил бог?.. Разве мы знаем,
когда пора и когда не пора?.. И что вы, извините меня, тоже можете знать?..
- Но мы все думали, что вы породнитесь с Менделями. Была бы такая
хорошая пара! Найдете ли вы более почтенную семью?
Бася издала пренебрежительное: "пхэ! И потом пояснила:
- Мендель? Ну, он почтенный человек, это правда, но разве нет еще
лучших людей, чем Фроим? Нужно непременно апикойреса!
- Это вы повторяете слова этого вашего цадика?..
- Ну, что я знаю? Сказал он такие слова или не сказал? Когда одни
говорят, что сказал, а другие: не сказал. Но если уже есть сомнительность...
А Фрума - она из такой семьи... Я же говорю: вы этих наших дел не можете
понимать...
И разговор перешел на цену шелковых тканей...
Опять в город въехала коляска с иногородными евреями. Она была не такая
монументальная, как та, что привезла рабби Акиву, и много новее. В ней,
кроме ямщика, сидели три человека внутри и один на козлах. Теперь, никого
уже не спрашивая,- прямо подъехали к крыльцу Баси.
Молодой еврей, сидевший на козлах, был тот же, что приезжал с рабби
Акивой. Он проворно соскочил и открыл дверцу.

Первым вышел пожилой брюнет, одетый по-старинному, но очень опрятно.
Другой был похож на первого, только помоложе. Движения их были медлительны и
важны. Выйдя из коляски, оба повернулись к третьему, остававшемуся пока в
сидении.
Это был молодой человек лет двадцати. Лицо у него было изжелта-бледное.
На голове была надета бархатная шапка в форме берета, но с козырьком, и
из-под нее виднелись края ермолки. Длинные завитые локонами пейсы свисали по
сторонам.
Он продолжал сидеть на месте, не замечая, как будто, остановки. Черты
его лица были тонки, глаза, довольно красивые, глядели вперед с таким видом,
точно этот юноша спит с открытыми глазами и видит какой-то сон. Был
неприятен только нездоровый желтый цвет лица.
Его спутники молча поглядели на него несколько секунд и старший
окликнул осторожно:
- Лейбеле?
- Ву-ус? - отозвался тот, точно на зов издалека. Потом очнулся, увидел,
что коляска стоит на улице города, и на мгновение в лице его появилось
выражение беспомощной растерянности. Но затем взгляд его упал на ожидающих
спутников, и в лице явилось радостное выражение, как у ребенка, которому
протягивают руку. И, действительно, оба старших еврея приготовились принять
его, как только он ступит на землю.
Сходя с подножки, он наступил на длинную полу своего кафтана и чуть не
упал. То же повторилось, когда он стал подыматься на ступени. Спутники
подхватили его под руки и почти внесли на подъезд, так бережно, точно это
был хрупкий сосуд с драгоценной жидкостью.
Эту сцену, кроме меня, наблюдали еще несколько человек, случайно
оказавшихся около дома Баси. Когда за приехавшими захлопнулась дверь, один
из зрителей, рыжий Лейзер, служка из синагоги, оглядел остальных и издал
характерное восторженное восклицание... Глаза его совсем сощурились от
восторга, и, сложив пальцы щепотью, он поднес их к губам и несколько раз
вкусно чмокнул... Затем он заговорил что-то быстро и возбужденно. Он был
человек, как бы то ни было причастный к синагоге, и, повидимому, сразу узнал
в приехавшем молодого ученого, внешность и манеры которого отвечали всецело
его эстетическим идеалам. Он говорил скороговоркой, то и дело восторженно и
вкусно чмокая...
- Ой, вай! Ццы, ццы, ццы...- вторили и зрители, расходясь с чрезвычайно
удовлетворенным видом...
В этот день я не видел никого из нашей компании. Ночь я проработал
долго, так как мне предстоял осенний экзамен, и проснулся очень поздно. Мне
сказали, что Дробыш и Фроим забегали за мной и отправились в лодке на тот
берег озера. Барышня тоже с ними. Если я захочу, то могу найти их у моста.
С балкона второго этажа было видно озеро. Я поднялся туда, чтобы
посмотреть, не плывут ли они уже обратно, и увидел под дальним берегом
лодку, которая двигалась по направлению к нашему берегу. Две пары весел
быстро взмахивали, как крылья торопливо летящей птицы... Взглянув на
горизонт, я понял причину этой торопливости: далеко за окраинами города, за
шляхом и полями - с утра лежала большая туча. Теперь она сдвинулась и
неслась по направлению к городу, клубясь и вздымаясь все выше. Деревья вдоль
шляха быстро и тревожно метались, нагибая вершины, и по шляху неслась точно
пыльная метель. Где-то еще далеко глухо ворчал гром...
Лодка была еще только на середине, когда туча закрыла солнце, озеро
потемнело, солнечные лучи просвечивали лишь сквозь края облаков, рыжих и
растрепанных. На все легли опаловые оттенки. Рванулся ветер, сорвал в саду
массу уже пожелтевших листьев, и вслед за ним пролетели вкось капли дождя с
редкими крупными градинами. Минуты две еще сквозь редкий дождь пруд и берег
светились красно-опаловым светом... Это было очень красиво, и я невольно
залюбовался, пока тополи, потом домишки и кузница на берегу, потом середина
пруда не потонули в густом ливне... Лодочка на середине помаячила еще во
мгле и исчезла... Ливень с градом загрохотал по нашему саду и крыше.
В доме поднялась суматоха... Тетка послала к берегу прислугу с
зонтиками и калошами. Она волновалась... Мне показалось, что на ее половине
я слышу еще чей-то голос, как будто Баси. Еврейка, всегда такая спокойная,
теперь говорила что-то непривычно возбужденно и сердито...
Я с нетерпением ждал у окна, что вся компания, мокрая и весело
возбужденная, сейчас пробежит через сад в нашу квартиру. Но - прошло минут
двадцать, лодка должна бы уже давно причалить к невидному из-за ограды
берегу, а все никто не появлялся. Оказалось, что сестра уже дома, но одна,
переодевается на женской половине.
- Где же остальные? - спросил я у нее, когда она вышла из своей
комнаты.
- Как? Разве мальчиков еще нет? - спросила она в свою очередь.- Они
через сад...
Сестра с детства привыкла называть всех нас мальчиками, хотя, кроме
Фроима, мы уже второй год были студентами. Она была, очевидно, взволнована и
нервна.

- Эта Бася с ума сошла,- заговорила она сердито.- Просто не понимаю,
что с ней сделалось...
- При чем же Бася? Разве Фрумочка была тоже с вами?
- Ну да, ну да... Бася прибежала на берег, как фурия, схватила ее за
руку и прямо потащила домой. Никогда не подозревала, что она может быть
такой грубой...
Она повернулась к окну. Я подошел к ней и взял ее за руку. На глазах у
нее были слезы.
- Слушай, Аня. Неужели на тебя так подействовала гроза?..
- Нет... Ну да, конечно, это было прямо ужасно. Дождь, град, у нас один
только зонтик... Мальчики сняли с себя тужурки и покрыли нас. Сами в одних
рубашках... Потом этот гром... И... они такие мокрые...
Губы у нее задрожали, она сделала усилие над собой и потом все-таки
заплакала.
- Аня, голубушка! Да разве это им впервые?.. Уверяю тебя, это пустяки.
- Ах, я знаю, что гроза пустяки... Но все это вместе... Знаешь:
Фрумочка нам сказала, что вчера к ним привезли жениха и скоро будет ее
свадьба...
- Как? Неужели это тот молодой ешиботник {Прим. стр. 442}, что приехал
вчера?
- Ну да, ну да! Приехал вчера... Фрума сама сказала...
- Ну, и что же она?
- Она?.. Я не заметила. Она еще совсем ребенок. Но вот Фроим. Он сразу
побледнел, как стена... Я никогда, никогда не забуду... Все потемнело...
только это красное пламя. Фроим такой странный... Знаешь, я никогда до сих
пор не замечала, какой у него сильный шрам над глазом... Ах, боже мой! Да
где же они в самом деле? Или пошли к Дробышу? Но они говорили, что пройдут к
тебе, затопят камин и станут сушиться... Смотри: туча уже ушла и светит
солнце, но и оно какое-то другое, холодное... Точно и его охолодил град...
И она нервно вздрогнула. Я быстро надел калоши и вышел в сад, чтобы
через забор взглянуть на лодочную пристань.
Пройдя половину аллеи, я вдруг остановился, удивленный. На скамье, весь
мокрый, сидел Дробыш. Мокрая рубаха липла к его телу. Его тужурка вместе с
тужуркой Фроима валялась тут же на скамье, а сам Фроим лежал ничком в мокрой
траве.
- Что это вы? - спросил я,- с ума, что ли, посходили?..
- Да вот... спроси у него,- сказал Дробыш, пожимая плечами.- Уж именно,
что сошел с ума.
Фроим поднял лицо из травы и посмотрел на меня. Я был поражен
переменой, происшедшей с ним в короткое время. Лицо его было бледно, черты
обострились, и над бровью выступал сильно покрасневший шрам от падения на
льду в тот день, когда мы сражались с кузнецами.
Взглянув на меня, он вдруг резко поднялся и схватил меня за руку.
- Ну, вот,- заговорил он страстно.- Вы мои товарищи, друзья. Дайте же
мне слово... Дайте слово, что этого не будет... Не должно быть... И не
будет...
Дробыш сидел молча со сдвинутыми бровями... Потом сказал, обращаясь ко
мне:
- Совсем сумасшедший. Фрума сказала, что к ней привезли жениха. Вот он
и требует, чтобы мы помешали этой свадьбе. Дай ему слово! Да пойми ты,
чудак... Если дать слово, ведь его надо исполнить... А ты не даешь даже
подумать...
- Вы подумаете после, а теперь заклянитесь оба самою страшною
клятвою... что этого не будет!
- А, чорт возьми,- с досадой сказал Дробыш.- Приучили вас в хедере...
Что тебе,- "шейм гамфойрош" [Именем бога (евр.)], что ли, нужно?.. Сам же ты
над этими клятвами смеялся... Мы можем тебе дать слово, что мы... ну,
сделаем все, что возможно... Слушай, Фроим. Ведь ты веришь, что мы тебе
друзья? Веришь? Ну, так вот, что я тебе скажу, и чест-ное сло-во, если ты
сейчас же не пойдешь переодеться и не согреешься... я с тобой не буду иметь
никакого дела... Понимаешь,- никакого! Значит, даже разговаривать о каких бы
то ни было планах отказываюсь!
Фроим взглянул по-детски жалобно и сказал:
- Ну, хорошо. Ну, я послушаюсь... А после?
- После?.. Переоденься и приходи вот к нему! Сойдемся и подумаем, как
быть...
- Ну, хорошо. Я приду. И вы мне обещаете?..
- Да, да, только убирайся поскорее. Да надень пиджак, сумасшедший!
Фроим спохватился, по привычке старательно напялил пиджак и пошел к
выходу из сада.
- А я лучше обсушусь у тебя,- сказал Дробыш.- У тебя есть камин?..
- Да. Не лучше ли оставить и его?
- Нет, не надо. Там мамаша Мендель его обсушит и обогреет... А мы лучше
потолкуем полчасика без него.
Через четверть часа в камине разгорелись щепки. Дробыш, переодетый,
все-таки поеживался от озноба.

- Ну, если теперь я не схватил какую-нибудь чертовщину, значит, меня не
берет.
Он взял в руки щипцы и стал задумчиво помешивать в камине.
- Знаешь, я до сих пор не знал этого чертенка Фроима. Сегодня мне вдруг
припомнилась наша первая встреча, как он кинулся тогда на меня,- чисто
тигренок! Теперь, когда Фрума сказала в лодке о том, что ее выдают замуж...
И сказала-то как-то так просто... Будто даже не понимает, в чем дело... И
только когда взглянула в лицо Фроима, то вдруг испугалась и заплакала...
Чорт его знает... Электричество, что ли, перед грозой, странное освещение,
этот удар грома,- только мне показалось, что на всех нас в лодке налетел
какой-то нервный шквал.
- Да, сестра мне тоже говорила, что ей стало страшно.
- Ну да, конечно, это обстановка грозы. Но и, кроме того, еще, как бы
сказать,- обстановка самого этого дела...
- Что ты хочешь сказать?
- Как ты думаешь: что это у Фроима - действительная любовь?..
- Возможно, но мне кажется,- скорее ребячество.
- Да, много ребячества, и еще неизвестно, во что бы это перешло... Но
он серьезно думал обручиться с нею или даже повенчаться тотчас по окончании
гимназии. И кажется, что родители это одобряли. Правда, ему еще рано, а она
и совсем почти ребенок... Но у них это можно. Обвенчали бы, обрили бы у нее
волосы, надели паричок... Он поехал бы себе в университет, а она росла бы
здесь, считаясь его женой... А если бы не повенчались,- он уехал бы в
Петербург, пожалуй, влюбился бы там, может быть, даже в христианку...
Вообще, все бы пошло по-обычному.
- А теперь?
- А теперь, брат, я думаю, что это дело серьезное... Он опять помешал
щипцами и некоторое время неподвижными глазами смотрел на огонь.
- Видишь... Я тебе скажу правду. Мне было очень тяжело, когда... Ну,
когда Маня и этот франт Зильберминц... Одним словом, ты понимаешь... Мне и
теперь еще тяжело говорить об этом... И главное,- знаешь что... Самое
тяжелое то, что... ее взяло у меня что-то чужое... Точно протянулась лапа из
какого-то другого, не нашего мира и схватила существо самое мне дорогое...
Стой, кто-то идет... Не Фроим ли?
Вошел не Фроим, а Израиль... Он остановился и вопросительным взглядом
посмотрел на нас. На лице Дробыша, обыкновенно веселом и беспечном, он
увидел непривычное выражение... Дробыш протянул руку и, усаживая его против
камина, сказал:
- Садись и слушай. Тебе все равно тоже нужно знать. Только, брат,
прости: я буду продолжать, а ты уж сам лови связь... Так вот, я и говорю:
именно лапа из другого мира.
- Но ведь Фроим тоже еврей... Для него это не так уж мистически ужасно.
Для Мани, например, ты сам был бы, может, лапой из другого мира...- сказал
я.
- Да, для Мани... может быть... Да, может. Она осталась еврейкой, и
когда господин 3ильберминц, с его смокингом и европейской внешностью, но с
чисто еврейским вековым миросозерцанием, галантно протянул ей руку для
жизненной кадрили, она согласилась легко и грациозно... Ты, брат Израиль,
прости меня: мне было очень тяжело, пока я пришел к этому выводу, но... ведь
Маня действительно была не наша... Ну, скажем, так же, как не наша была бы
родная дочь телом и духом какого-нибудь Ферапонтьева, только с некоторым
осложнением в оттенках... Ты меня понимаешь?
Израиль молча кивнул головой.
- Так вот, я и говорю: тут все было честно и благородно,- свободный
выбор! А теперь, брат Срулик, мы будем говорить о Фроиме и Фруме... Ты уже
знаешь. Да? Ну, так вот он тоже узнал там на пруду от Фрумы, что ее выдают
за ешиботника... Он сразу так изменился в лице, что передо мной был совсем
другой человек. Во всяком случае, другой Фроим, которого мы не знали.
- Я знал,- тихо сказал Израиль...
- И вот я думаю, что тут к ребяческой, может быть, любви прибавилось то
самое, то есть лапа из другого мира. Ты говоришь: он еврей... Но, по-моему,
он не еврей-Израиль опять кивнул головой.
- Я скажу больше: вот нас сейчас здесь трое: русский, поляк и еврей...
Чувствуем ли мы какую-нибудь разницу, что-нибудь разделяющее наши миры?..
Ведь нет!.. Правда? И это оттого, что... Как бы это выяснить точнее...
Спросим себя: много ли в нас осталось от национальной веры... Ну, хорошо.
Допустим, что у вас кое-что осталось... Ну, там... Magnus Ignotus [Великий
неизвестный (лат.)] и какой-то... алтарь неведомому богу... Но во всяком
случае - это субстрат, нерастворимый осадок веры, без вкуса, запаха и цвета,
без национальных особенностей... Так можно верить и здесь, и на Северном
полюсе одинаково... По теории Дарвина... Нет, к чорту теорию Дарвина...
Проще сказать: среди вечной борьбы биологических, национальных, социальных и
всяческих форм - начинает зарождаться новый вид человека, новая
национальность, что ли... Я бы сказал: национальность общечеловека. Фроим -
еще мальчик. Рассуждает он гораздо меньше нашего, но он инстинктивно -
большой патриот этой новой национальности. Все мы относимся к другим,
прежним национальностям - равнодушно, то есть терпимо. А заметили вы - с
какою страстностью он высмеивает миросозерцание, характер, веру этого мира
хедеров и ешиботов... И вот теперь из этого именно мира появляется
ненавистная лапа и протягивается к этой девочке, которую он любит или...

думает, чю любит... Понятно?
- Да, понятно,- сказал я, а Израиль опять утвердительно кивнул головой.
- Если бы вы увидели его там, на озере, как я, то вам не надо было бы и
объяснять. Ну... что же нам теперь делать? Мне кажется, что необходимо
принять самые экстренные меры.
- То есть?
- Да... Вот мы все говорили, решали, спорили... В теории опрокидывали
миры. Приходится несколько встряхнуть не весь мир, но... и это гораздо
труднее: близкий нам вот этот маленький мирок... Необходимо вырвать у них
Фруму.
- Как?
- В том-то все дело: как?.. Времени было немного, но все же, пока этот
сумасбродный мальчик держал и себя, и меня под дождем,- я думал об этом.
Кажется, есть только одно средство.
Дробыш повернул свой стул и, усевшись спиной к камину, посмотрел на
нас...
- Девочка примет православие. Израиль сделал невольное движение...
- Но ведь это должно быть добровольно...
- Ну, так что же? Мы уговорим Фруму.
- Уговорите?.. В две-три минуты? Если еще Бася допустит свидание. Нет,
это будет насилие. Дробыш пожал плечами.
- А это, конечно, не будет насилие, если ее, без ее ведома... Да,
конечно, без ведома, потому что без сознания, что с ней делают, отдадут за
этого идиота.
- Он, наверное, совсем не идиот,- возразил Израиль спокойно.
- Ну, пусть он будет великий мудрец! Крайности сходятся, и мудрого
талмудиста никак не отличишь от кретина... Во всяком случае, ни она, ни мы
не знаем точно: идиот он или мудрец. А ее отдадут за него раньше, чем сей
вопрос будет разрешен. По-твоему, это не насилие? А! я знаю: вы оба опять,
пожалуй, скажете, что я так просто решаю все вопросы, потому что у меня нет
воображения... По-моему - воображение только мешает действию. Для действия
нужна логика и бесстрашие. Ну, хорошо... Ну, я представляю себе: Бася придет
в неистовство, ее присные закричат: "Гевулт!"
- Ты думаешь,- дело только в Басе и ее присных? - спросил Израиль.
- Нет, не в Басе и ее присных. Все евреи города тоже закричат
"гевулт"... Служка из синагоги выскочит, пожалуй, на площадь, затрубит в
.... [Пропуск в рукописи. (Прим. ред.)] как в судный день... Город, как
Иерихон, сотрясется в своих основаниях... Так, что ли?.. Нет? И этого мало?
Хорошо, будем воображать дальше. Господин и госпожа Мендель... Мок отец,
дворянин Дробыш, его вот дядя - статский советник и тетка... Одним словом,
"отцы". Конечно, возмутятся, будут негодовать на дерзкую мальчишескую
выходку... Но, рассуждая о переворотах, вы разве думали, что все это можно
сделать к общему удовольствию, что это не вызовет столкновения взглядов даже
с близкими, с любимыми из старших поколений? Но тогда,- это вы лишены
воображения, а не я. И вот, при первом приступе, можно сказать - репетиции в
малом виде, вы уже боитесь. Своему воображению вы даете волю только задним
ходом: вы так ясно видите неудобства при осуществлении того, что должно
быть... Я вижу гнусность того, что есть... Воображение мое манит возможным
успехом, а не пугает возможной неудачей. Уверен, что и у Фроима тоже. У него
темперамент, несомненно, будущего революционера.
На некоторое время водворилось молчание. Потом Израиль сказал,
обдумывая каждое слово:
- Слушай, Дробыш, что я тебе скажу. Ты верно указал на "новую нацию".
Мы все зародыши этой нации... Но как ты думаешь: у этой нации есть своя
вера?..
- А,- махнул рукой Дробыш.- Это будет что-нибудь от Спинозы, то есть
"на городi бузина"... Ей-богу, некогда пускаться в отвлеченности!
Но Израиль продолжал:
- У нее есть своя вера... Эта вера-свобода. Она не позволяет делать
что-нибудь, нарушающее эту веру. Ты говоришь, что глядишь в будущее. Это
хорошо. Но ты говоришь себе: будущее... оно будет, и делаешь вывод:
настоящего уже нет. А оно есть, и оно еще живо, и оно страдает и болит... И
оно имеет свои права, и эти права определяются не его, а нашей верой - в
свободу!..
- Пока мы будем рассуждать о правах... наших противников,- нетерпеливо
начал Дробыш, а я докончил;
- Скоро вернется Фроим.
- Ну, хорошо,- смиренно согласился Израиль.- Я буду говорить о деле...
У нас, по еврейскому закону, есть одно правило. Если мужчина наденет кольцо
на палец девушки и скажет: "Беру тебя в жены именем 6oга праотцев
наших-Авраама, Исаака и Иакова..."
Дробыш вскочил на ноги.
- То она становится его женой без дальнейших формальностей? Ура,
Израиль! Я что-то слышал в таком роде... Ты это хочешь сказать?.. Да?..
- Я хочу сказать, что если удастся вызвать сюда Фруму, разъяснить ей
все и спросить об ее согласии...

- Ну, ну, конечно, конечно! Разумеется, спросить о согласии!.. Я
уверен, что она согласится. Вот он видел этого "соперника". Можно ли
сомневаться, что она предпочтет нашего Фроима этому сопляку? Ура! Теперь я
не боюсь, что Mнe нечем встретить Фроима, когда он вернется .. Давайте
обсуждать подробности...
Через четверть часа пришел Фроим. Лицо его было теперь красно. Глаза
горели. Прямо с порога он заговорил:
- Ну что, придумали?.. Я говорил с матерью...
- Ну? И что же она? -с любопытством спросил Израиль.
Фроим махнул рукой, и глаза его гневно загорелись:
- Ничего! Она не может понять... В ней говорит самолюбие. Ее Фроиму
предпочли ешиботника!.. "Чтобы Мендели искали у Эпштейнов". Одним словом -
тут безнадежно. У отца тем более. С ним я и не говорил. Приходится
действовать нам самим. Я придумал: мы украдем Фруму.
- Ну, не говори пустяков,- перебил Израиль...- Украдешь! И куда же ты
денешь ее?..
- Мы примем православие и повенчаемся... Теперь глаза у Израиля
загорелись, и в лице появилось выражение, какое я видел на площади в день
приезда рабби Акивы. Но Дробыш перебил его:
- Разумеется,- в этом не было бы ничего ужасного. Один предрассудок
заменить другим. Вот и все... Но слушай: Израиль придумал другое.
Когда Фроиму объяснили план Израиля, он вдруг кинулся бурно обнимать
брата, лицо которого оставалось при этом озабоченно и серьезно...
- Постой, сумасшедший,- сказал я.- Давай поговорим толком... Но ты,
кажется, дрожишь? Хочешь, подкинем дров в камин?
- Да, что-то немного знобит... Хорошо, подкинь...- Его действительно
передернуло мелкой дрожью, но тотчас же он заговорил радостно: - Ну, наше
дело в шляпе... Вызовем сейчас Фруму...
- Постой, надо все-таки приготовиться. Нужны свидетели... Кольцо...
Прежде всего вызовем сюда Аню...
Я вышел и через минуту вернулся с Аней. Входя, она с тревогой и
любопытством поглядела на нас. Дробыш рассказал ей, в чем дело, и спросил:
- Согласны вы помочь нам, Аня? Аня задумалась.
- Мне так жаль Фруму и...-Она посмотрела на Фроима и прибавила:-Да, я
согласна... Но... как же это?.. Надо сказать маме...
- Ни слова никому! Вы сейчас пойдете к Басе под предлогом справиться о
здоровьи Фрумы после грозы... Бася, конечно, не помешает вашему свиданию. И
вы передадите Фруме записочку... Чтобы она как-нибудь урвалась и прибежала к
вам завтра...
- Завтра... мои именины. Не надо и записки {Прим. стр. 429}. Можно
сказать при Басе...
- Ну, и отлично...
- Фруму надо предупредить?..
- Не надо,- быстро сказал Фроим.- Пусть только придет...
Сестра ушла и через полчаса вернулась. Она была задумчива и озабочена.
- Видели? - кинулся к ней Фроим.
- Да, видела... И напомнила о дне рождения. Бася немного помялась, но
все-таки согласилась отпустить. Ей, кажется, совестно за ее грубость... И
"этого" тоже видела, в другой комнате. Бася лебезит перед ним, а он точно
никого не видит, Фруму тоже не видит, а она смотрит на него со страхом,
точно это бука...
- Ну, значит, все отлично,- сказал Фроим, потирая руки, а Дробыш
спросил:
- Вы хотите сказать еще что-то, Аня?..
- Нет, ничего... Только, это так страшно...
- Ну, разумеется, страшно. Но не бойтесь,-мы этого не допустим,- сказал
Дробыш.
- Нет, я не об этом... Вообще страшно... вс+-, вс+-... и мне кажется,
право... она не согласится...
- Ну, какие пустяки!.. Неужто предпочтет этого меламеда?
- Нет, конечно... Но и это тоже страшно...
На следующий день около полудня у нас стали собираться гости. Пришли
поздравить г-н и г-жа Мендель, г-да Фаворские, г-да Ивановы, г-да
Сапоженские, вообще знакомые. Дамы поздравляли тетку, целовали Аню, ели
торты и пили за здоровье. Целый цветничок барышень окружал Аню.
Пришла, наконец, и Фрума...
Мужчин было мало: день был будничный, все были в канцеляриях и вообще
на работе. Были, конечно, оба брата Мендель и Дробыш... Мы переглядывались и
нервничали. Аня была рассеянна и порой отвечала невпопад. В молодом обществе
царствовала какая-то непонятная неловкость, которая передавалась и старшим.
Кто-то заговорил о Басе и о сватовстве, не замечая Фруму. Г-жа Мендель
покраснела, и ее доброе красивое лицо приняло несвойственное ей выражение
упрямой суровости. Г-н Мендель, глядя как-то в сторону, поглаживал снизу и
сверху курчавую бороду... Тетка быстро перевела разговор, но этот инцидент
внес еще большую неловкость... Дамы начали подыматься, чтобы уходить. Тетка
была огорчена, чувствуя, что "именины" решительно не удались, и не знала,
чем объяснить эту неудачу. Фрума тоже сказала, что отпущена ненадолго. Лицо
ее было как-то не по-детски печально, и она смущалась любопытными взглядами,
которые на нее кидали девушки и дамы.

- Я пойду уже,- сказала она тихо, подходя к сестре.- А то бабушка будет
сердиться и пришлет за мной...
Фроим, сидевший в углу с лицом то бледневшим, то красневшим, резко
поднялся. Но Аня сжала Фруму за руку, что-то шепнула ей и, подойдя ко мне,
сказала:
- Идите в сад, к беседке. Я приведу Фрумочку. А что же Фриденсон и
Гершович?.. Не пришли?..
Фриденсон и Гершович были два студента, обещавшие явиться в качестве
свидетелей. Это были сыновья местных богачей, и мы выбрали их нарочно,
считая, что их свидетельство будет иметь большую силу. К нашему кружку они
не принадлежали, но оба были под некоторым обаянием обоих Менделей, особенно
Фроима, и согласились участвовать в заговоре, с условием, что потом, когда
дело дойдет до подтверждения свидетельства,- они заявят, что были при этом
случайными именинными гостями...
Теперь их не было. Но когда мы вышли в сад,- Гершович явился. Это был
молодой человек с очень белым и очень розовым лицом, с медлительными и
медвежеватыми движениями. Теперь он шел особенно медленными шагами и
смутился, узнав, что Фриденсона нет... Казалось, если бы было возможно, он
бы охотно сбежал.
Дробыш был весел, Израиль по обыкновению молчалив и серьезен, Фроим
сильно нервничал. Все мы сидели в беседке и нетерпеливо ждали.
Наконец в конце аллеи со стороны дома замелькали платья. Сестра быстро
вела за руку Фруму, которая оглядывалась с некоторым недоумением. Ее круглые
детские глаза, когда они подошли к нам, были как-то трогательно испуганы и
беспомощны.
- Там за Фрумой уже пришли,- торопливо сказала Аня,- Бася приказала
придти сейчас же... Значит...
Она остановилась и перевела дух. Видно было, что она сильно
взволнована. Фрума посмотрела на нее с ожиданием! и вопросом. Потом она
обвела всех нас тем же вопросительным взглядом, едва скользнула по фигуре
Фроима и дольше остановилась на лице Израиля, который смотрел на нее с
особенным выражением какого-то особенного мудрого и понимающего участия...
Фроим подошел к ней и заговорил:
- Слушай, Фрумочка... Надо бы объяснить тебе... но времени у нас
мало... Ты мне веришь? Ты знаешь, что я тебе не желаю зла... Веришь нам
всем, что то, что мы хотим сделать,- хорошо...
Он провел рукой по лицу, как будто что-то старался стряхнуть с себя, и,
посмотрев на Дробыша беспомощным взглядом, сказал:
- Я чувствую что-то... я не могу все... ясно. Объясни ты...
В это время от дома с заднего крыльца, которое вело на кухню,
послышался голос:
- Фрумэ-э... Ком а ги-ир... [Фрума... Иди сюда (евр.)] - Кричавшая
прибавила что-то еще по-еврейски. Можно было понять, что прислуга Баси
получила какие-то решительные инструкции и готова пуститься тотчас же на
поиски. Фрума вздрогнула и двинулась было на зов. Но Аня обняла ее за талию
и нежно удержала на месте. Девочка прижалась к ней, и ее круглые глаза опять
посмотрели на всех с испугом и вопросом.
- Фрумэ-э...- послышалось опять от крыльца. Дробыш решительно подошел к
Фруме и взял ее за руку.
- Вот что, милая Фрумочка. Сейчас Фроим подойдет к вам... Иди сюда,
Фроим... И наденет вам на пальчик вот это кольцо... Дайте сюда палец. Фроим,
иди же сюда... Ну, вот... Тогда вас уже не выдадут за этого противного
цадика. Вы будете женой Фроима... Дайте руку...
- Фру-у-мэ-э!..- Голос звучал уже ближе... и наводил на всех нервную
торопливость.
- Да что ты это, Фроим! Шевелись скорее. У тебя дрожат руки. Ну, дай
сюда... На который палец?.. Все равно? Ну, вот так... Фроим, говори скорее,
что надо...
- Фру-умэ...- Голос был совсем близко. На боковой тропинке уже мелькало
меж кустов красное платье толстой служанки...
Фроим торопливо шагнул к девочке и сказал:
Лицо его было теперь очень бледно, шрам над глазом горел багровым
цветом. Фрумочка, взглянув ему в лицо, вдруг вскрикнула: "Вай!.. Их .....
[Пропуск в рукописи. (Прим. ред.)] Боюсь! Боюсь!.." и, вырвав у Дробыша
руку, на которую он надевал кольцо, вдруг повернулась и побежала через кусты
навстречу служанке... Через минуту из кустов послышался резкий, почти
исступленный голос служанки... Я узнал могучее контральто, почти бас,
оглашавший площадь в день приезда Акивы. Таща за собою Фрумочку, разъяренная
баба вышла из кустов к нам на площадку и стала быстро и сердито говорить
по-еврейски...
Дробыш выступил ей навстречу и сказал:
- Ну ..... [Пропуск в рукописи. (Прим. ред.)], ладно. Не кричи,
пожалуйста. "Гей цур балабусте..." [Иди к хозяйке (евр.)] Скажи, что Фрума
повенчалась с Фроимом... Да смотри, не ори во весь голос... Не поможет.
Женщина, только тут понявшая, в чем дело, сначала прямо окаменела с
открытым ртом, потом хотела, очевидно, разразиться криком и ругательствами,
но Дробыш зажал ей рот, а Израиль подошел к ней совсем близко и сказал своим
убедительным голосом по-еврейски:
- Слушай, женщина! Не надо кричать. Ступай к своей хозяйке и расскажи
ей первой. Пусть посмотрит кольцо на руке Фрумы... Если она захочет, чтобы
ты выскочила на площадь и принялась кричать об этом... Тогда...

- Тогда хоть надорви глотку, нам все равно,- закончил Дробыш, немного
понимавший, как и я, местный еврейский жаргон.
Повидимому, служанка поняла. Она крепко стиснула руку Фрумы, и скоро
обе фигуры исчезли на заросшей тропинке...
- Теперь, брат, ау! Кончено. Но что это с тобой, Фроим? Ты как вареный:
не мог caм надеть кольцо. Постой, дай руку! Да у тебя жар... Ступай скорее
домой и ляг в постель. Отведи его, Израиль, и позови доктора. Ну, ступай,
Фроим. Не беспокойся. Дело все-таки сделано.
-Да,-подтвердил Израиль.-Дело сделано... Ты ведь знаешь, Фроим. Если
Бася упрется - она может вынудить развод. Но Эпштейн - коган... {Прим. стр.
454} Ему нельзя жениться на разводке... Значит, во всяком случае Фрума от
этого брака избавлена.
Фроим радостно улыбнулся, и оба брата пошли к дому. Израиль с ласковой
заботой обнял его за талию и говорил что-то, наклоняясь к нему.
- А где же еще наши? - спросил Фроим, оглядываясь.- А, вот они в
беседке.
Действительно, Аня и Гершович были в беседке. Аня наклонилась к столу и
плакала. Гершович, далеко не такой румяный, как обычно, смотрел на нее с
глуповатым смущением. Оказалось, что он убежал в беседку при приближении
служанки. Дробыш, к которому вернулась его беспечная уверенность, стал
шутить над ним, и ему удалось успокоить Аню. Вид толстого Гершовича,
боявшегося, что он попал в schlechtes Geschaft [Плохое дело (нем.)], был
действительно очень комичен.
Мы решили вернуться в дом, где, быть может, были новые посетители.
- Каша заварена,- сказал весело Дробыш.- Дальше все пойдет уже
естественным ходом. Нам больше делать нечего...
Вдруг он быстро наклонился к земле и поднял что-то в песке. Теперь лицо
его тоже вытянулось и напоминало отчасти лицо Гершовича.
В руке у него было золотое колечко...
- Бросила, значит... Или я не надел?..- Он смотрел на маленькое колечко
с комическим недоумением.
Нам, впрочем, было не до смеха, и мы пошли к дому, опечаленные и
смущенные...
На следующий день мы узнали, что Фроим лежит в бреду...
Бася была женщина умная. Ни на другой день, ни в следующие дни,- никто
в городе не говорил ничего об истории с импровизированным бракосочетанием. А
еще через некоторое время она, как ни в чем не бывало, явилась к тетке с
своим узлом. Тетка была ей рада. Бася спокойно развертывала ткани, спокойно
торговалась, и только, когда я вошел в комнату, ее глаза сверкнули особенным
блеском.
- Здравствуйте, Бася,-сказал я, немного смущенный.
- Дай бог и вам здоровья,- ответила она и, обернувшись к тетке,
сказала:-Я всегда говорю: это - счастье иметь таких детей. Чистое золото,
как я еврейка!.. Ну, что, если он не сын, а только племянник... Хорошо иметь
и такого племянника... А где же барышня?.. Учится?.. В своей комнате?..-
Бася кинула быстрый взгляд по направлению соседней комнаты сестры, дверь
которой была не вполне притворена, и спросила с любопытством: - А кто ее
учит? У нее несколько учителей?.. Так. Хочет сдавать экзамен? Хорошее
дело... Только зачем барышне держать экзамен? Барышне надо жениха. А теперь
вот?.. Сейчас... кто ее учит?.. Господин Дробыш?.. Ну, я видела, что к вам
шел господин Дробыш. И подумала себе: зачем господин Дробыш идет так рано?
Ну, он оч-чень умный, этот Дробыш. Вай! Вай! Правда?
Предлагая этот вопрос, она внимательно посмотрела на тетку, которая
спокойно рассматривала товары и теперь с легким удивлением подняла взгляд на
Басю. Умная еврейка поняла, что тетка ничего не знает. Она перевела
иронический взгляд своих молодых глаз... Я сильно покраснел.
- Господин Дробыш оч-чень умный... Он приятель такого хорошего молодого
панича... Ну, а известное дело:
скажи, с кем ты приятель,- я уже знаю, кто ты сам. Он учит вашу
барышню... Цц-ццы, оды... Такая прекрасная барышня, почти невеста... Надо
хорошего учителя...
- Что вы это, Бася,- заинтересовалась вдруг тетка.- К чему вы все это
говорите?..
- Ну, надо о чем-нибудь говорить... Люди любят иногда послушать Басю.
Бася знает много любопытных историй. Вот, знаете, какая недавно была
любопытная история в одном городе? Это даже недалеко от нас. Мм-мм-мм... Вы,
может, уже слышали ее. Нет? Не слышали, как один ширлатан хотел жениться на
одной еврейской девочке... Ну, он себе был тоже еврей... Вот, как Фроим...
- Бася... Фроим не шарлатан,- сказал я, чувствуя, что лицо мое
загорелось от негодования.
- Ну-у... как это можно, я говорю только, что он был такой же... ему
было столько же лет... Ну, и он захотел жениться... А ему не хотели отдать.
И эта девочка тоже не хотела. Так вы знаете, что он сделал? У него был
приятель, тоже ширлатан порядочный, как вот Дробыш. Что-о? Я говорю, что
Дробыш ширлатан?.. Боже сохрани, говорить, что господин Дробыш ширлатан. У
него такой отец... Вай, вай... Ну, только ему было столько же лет... И он
был студент... И они придумали. Ой, что они приду -ма-а-ли!

Она покачала головой и посмотрела на меня, лукаво улыбаясь.
- Эта девочка пришла себе в гости к очень хорошим людям. И у них была
такая хорошая барышня! Она, конечно, ничего не знала, что задумали эти
ширлатаны. Она ходит себе в саду с этой еврейской приятельницей, и они себе
так хорошо разговаривают... ну, о разных вещах. Мало ли есть о чем
поговорить молоденьким барышням! А эта девочка, хоть и еврейка, но она была
feines Fraulein [Благородная девушка (нем.)], совсем-таки барышня. И вот,
подумайте. Вдруг подскакивает к ним из кустов этот ширлатан, этот шейгец,
этот шибеник и хочет надеть кольцо и сказать одно слово... Ну, такое слово,
такое слово... что после этого девушка станет все равно, что его жена...
Может, вам. совсем нелюбопытно слушать эту историю? - вдруг спросила она,
поворачиваясь к тетке, которая слушала, наоборот. с величайшим интересом.
- Вы говорите,- любопытно? Ну, хорошо... Так я буду рассказывать до
конца... Я говорю, что он выскочил из кустов... И с ним этот другой
ширлатан, который похож на господина Дробыша... И они говорят этой девочке:
"Дай сюда руку. Скорей, скорей". Ну, она разве понимает, какие у него
мысли, и она дает руку... Тогда тот, другой ширлатан говорит: "Что ты такой
неловкий, не умеешь надеть на барышню кольцо. Давай сюда... Я надену. А ты
себе говори слово..." И он надевает кольцо, а тот сказал слово... А я еще не
сказала, что у этой девушки был другой жених. О, какой это жених! Это
счастье иметь такого жениха... Ученый...
- Ну уж, Бася. У вас все ученые женихи хороши,- сказала тетка,
улыбнувшись.
- И, наверное, девушка не любила этого ученого сопляка,- вставил я
шпильку, чтобы отомстить Басе за иронию.
- Ну, что вы думаете? Только гимназиальная наука хороша? А наша ничего
не стоит? А вы, молодой господин, говорите: "Не любила"?.. Ну, где это
сказано, что невеста должна раньше полюбить, а потом повенчаться? Когда же
это должно быть совсем наоборот! Разве Ривке видела Исаака раньше, чем вышла
замуж? Вы знаете,- у нас невесте закрывают лицо. Зачем? Затем - ей незачем
смотреть на жениха до свадьбы... Яков разве не женился на Лии, когда он
думал, что это Ривка?.. Вы говорите: это плохо... А мы считаем, что это
очень хорошо. Разве глупая девочка может выбрать?.. Что она знает? Она
ничего не знает... Бог знает лучше.
- Ну, Бася. Эти, извините, глупости мы уже от вас слыхали... И нам так
жаль вашу Фрумочку. Бога вы не боитесь. Погубите девочку... Потом будет вас
проклинать...
Бася опять пытливо посмотрела на тетку и продолжала:
- Проклинать? Почему же я не проклинаю моего отца? Вот аккурат также
думали и они. Они думали: "Мы больше знаем, чем бог..." И потому этот
ширлатан хотел устроить всю историю. И надо вам сказать...
В это время дверь отворилась, и из комнаты сестры вышел Дробыш. Его
лицо с буйным русым вихром над лбом было, как всегда, беззаботно весело...
Он любезно поклонился и сказал, улыбаясь:
- Имею честь кланяться madame Басе... Мы тут занимались и невольно
слышим, что вы рассказываете. Я тоже немного знаю об этой интересной
истории. И знаете, что мне сказали об ней умные евреи?..
В глазах Баси на мгновение сверкнула гневная искорка, но тотчас же они
опять загорелись веселым задором.
- Ну, что они могли сказать?.. Это, верно, господин Мендель... Он
очень, очень умный, этот Мендель. Что же такое он говорит?
Брови Дробыша чуть-чуть сдвинулись.
- Господин Мендель даже еще не слыхал ничего об этой истории,- сказал
Дробыш серьезно и с оттенком неудовольствия...- Вы думаете, во всем городе
только господин Мендель умный еврей? Есть еще очень много умных евреев... И
в нашем городе, и приезжих, хотя бы из Бердичева, или Гомеля, или Шклова.
- Ну, и что они говорили вам, ваши умные евреи?
- Они говорят, что если жених надел кольцо...
- Ну, а если он не надел кольца?..
- Все равно. Можно и не надеть непременно на палец... Можно просто дать
кольцо или вещь, не дешевле одной перуты...
- Дать... Ну, а если она не взяла?.. Если кольцо просто упало на
землю?..
- Ну, это еще вопрос, упало или не упало. И еще надо знать: упало оно
ближе к нему или к ней?.. Если он успел дать его в руки, когда говорились
слова, тогда - кончено. После этого надо непременно развод... А если тот
жених - коган, из колена Левита, то ему (вы знаете?) нельзя жениться на
разводке...
И Дробыш, улыбаясь, посмотрел на Басю...
- И это все, что они вам говорили, эти умные евреи? Дробыш взмахнул
несколько раз золотым пенсне на шнурке и сказал беспечно, чуть-чуть
растягивая слова на еврейский лад:
- Ну-у?.. А что вы хотели бы еще...
Бася посмотрела на него и вдруг на ее лице заискрился такой веселый
смех, что Дробыш несколько оторопел...

- Ну, они, видно, очень умные, ваши евреи. Пусть они будут такие умные,
как Мендель. А все-таки они не знают...
- Чего же?
- Ну...- Бася прищурила глаз и лукаво посмотрела на молодого
человека.Ну, я вам скажу... Этот господин, который похож на вас... он очень
умный, ух, какой умный... Только еще не очень... Зачем он сам надевал
кольцо?.. Закон такой... Ну, это правда: если еврей даст девушке кольцо или
что-нибудь ценное и скажет такое-то слово... Вы знаете?.. Ну, она ему
жена... А если гой даст что-нибудь, а еврей скажет слово... Кто же будет
муж?.. Этот гой будет муж?..
Она посмотрела на него своими красивыми глазами и вдруг залилась
молодым смехом... По выразительному лицу Дробыша прошла тень озабоченности и
недоумения... Оно очень напоминало то выражение, с каким он подымался в
детстве с цветочной клумбы, на которую его кинул Фроим...
Бася продолжала хохотать. Тетка с недоумением смотрела на происходящее,
понимая, что тут не отвлеченный спор, но еще не отдавая себе полного отчета
в происходящем [На этом рукопись обрывается. (Прим ред.)].
Отрывок из рукописи "МЕТАМОРФОЗА"
В доме Менделей было печально... Любимец сын лежал больной, и торжество
всего города как бы злорадно тяготело над их квартирой.
И вот в один день улицы нашего городка огласились оригинальными звуками
своеобразного оркестра. В те времена еврейская жизнь еще не замкнулась в
стенах домов и синагог, как теперь; евреи охотно совершали свои обряды на
виду у города, и нам часто случалось видеть еврейские свадьбы... Самый обряд
совершался на площади, перед синагогой. Молодые стояли под балдахином, и,
когда раввин подносил им вино,- все головы тянулись, чтобы увидеть, как
молодой растопчет рюмку... Потом процессия проходила по улицам в
сопровождении огромной толпы, в сопровождении музыкантов. Оркестр состоял из
одних флейт, волторн и кларнетов, и мотив был какой-то особенный: немного
дикий, то оживленный, то тягучий и хватающий за сердце неведомой тоской...
Старой такой, щемящей, занесенной бог весть из каких стран и времен...
Медленно, размеренно, торжественно и печально переливались на высоких нотах
флейты. Гобои вторили низко и глухо, и над всем стоял густой топот толпы...
А в самом центре этой толпы, чуть мелькая среди моря голов, виднелось
смуглое лицо Басиной внучки и рядом, поддерживаемый под руки, нетвердый на
ногах, "как травинка", выступал молодой человек с нездоровым бледным лицом и
длинными пейсами. Казалось, он совсем не участвует сознанием в происходящем
и обдумывает какое-то запутанное воззрение рабби Шамаи или...
Звуки оркестра стихли где-то далеко...
По невольному побуждению, я пошел к дому Менделей. Симхе [В рукописи
"Братья Мендель" - Фроим. (Прим. ред.)] было лучше, и товарищам позволяли
посещать его, хотя ненадолго. В квартире Менделей было сумрачно и тихо. Окна
были закрыты ставнями. Г-н Мендель вышел ко мне задумчивый и как будто
растерянный. Израиль горячо пожал мне руку и провел к больному.
Г-жа Мендель вошла в комнату на цыпочках, и мне казалось, что она
озабочена и испугана. Я успел только поздороваться с Симхой, как пришел
доктор. Это был маленький человечек в золотых очках, с подпрыгивающей, будто
танцующей походкой. Он спросил о здоровьи развязно, с той деланной свободой,
какой доктора стараются внести в комнату больного уверенность и бодрость. Но
маленькие глазки за золотыми очками бегали вопросительно и тревожно...
Вообще в доме Менделей чувствовалась тревога и напряжение...
Когда я вышел из квартиры, над крышами уже угас закат и стояла яркая
звезда, которую не затмило даже сияние подымающейся луны... Этот вечер с
темными очертаниями крыш и синевой, пронизанной золотистым сиянием,-
навсегда остался у меня в памяти. И всегда мне кажется, что это был
почему-то особенный, еврейский вечер... Может быть, потому, что как только
за мной закрылась дверь Менделей, до моего слуха опять донеслись звуки флейт
и кларнетов. Процессия возвращалась и, очевидно, должна была пройти мимо
дома Менделей... Вскоре из-за дальнего угла показалась темная толпа и
влилась в улицу... На крыльцо вышел встревоженный доктор и за ним Израиль.
Они пошли навстречу процессии, а я стал смотреть им вслед. Вероятно, они
хотят остановить шествие. Удастся это или не удастся?.. Толпа росла,
выступала из темноты, над нею в центре сверкал балдахин, освещенный
факелами. Свет месяца смешивался с огнями, и странная музыка звучала все
ближе со своими яркими переливами, от пестрого веселья к застарелой тоске...
Израиль поднялся ко мне на крыльцо и сильно сжал мне руку. Остановить
процессию и повернуть ее в переулок, очевидно, не удалось...
Оркестр все ближе, топот все сильнее, и вскоре все это полилось мимо
нашего крыльца, неудержимое и равнодушное, как море... И в центре этих
звуков и этого движения я увидел нашу частую гостью, Басину внучку. Девушка,
почти девочка, шла тихо, с опущенной головой. Но я не видел на ее лице
никакого особенного выражения. Мимо дома Менделей она шла, не замечая, как и
мимо других домов. Жених спотыкался и по временам подымал голову. Факел
осветил его лицо, и мне показалось, что его глаза выразительны и красивы. Но
в них не было никакого внимания к тому, что происходит кругом... Когда центр
процессии прошел мимо,- кругом яснее выступил живой многоголосый говор
толпы. Было заметно, что евреи подымают с любопытством глаза на закрытые
ставни дома Менделей и обмениваются замечаниями... И чувствовалось что-то
злорадное и торжествующее...

Я был взволнован. Мне казалось, что это какая-то темная сила несется,
неумолимая и равнодушная, хороня под собой еще не расцветшую жизнь нашей
маленькой знакомки...
Из поредевшей толпы поднялся к нам на крыльцо Дробыш.
- Ну, что? Хорошо? -спросил он таким тоном, точно мы были виноваты во
всем.
Израиль посмотрел на него серьезно и сказал:
- Все-таки так лучше...
ПРИМЕЧАНИЯ
Рассказ был начат Короленко в 1915 году. В письме к А. Г, Горнфельду 23
ноября 1915 года Короленко пишет о своей работе: "Работаю "медленно", но
"неуклонно". Три листа уже готовы.
Еще остается вторая часть, листов около 2.5, но я сочту готовым, когда
поставлю последнюю точку Все-таки вполне на себя положиться, чтобы,
например, сдать первую часть, не окончив второй, не могу Нужно закончить
хотя бы вчерне (первая часть уже отделана) Надеюсь, что в январе первая уже
появится (но только надеюсь)" Короленко рассчитывал печатать "Братья
Мендель" в журнале "Русское богатство", в котором А Г. Горнфельд являлся
членом редакции. Внезапная смерть брата, Иллариона Галактионовича, прервала
работу Короленко. После похорон брата Короленко сильно заболел, причем
здоровье его восстанавливалось плохо. "Мечтаю о возможности опять взяться за
продолжение прерванной сначала смертью Иллариона, а потом болезнью, работы,
а тут и еще надвигаются темы. То и дело зовут к участию то в том, то в
другом очередном сборнике..." - писал Короленко своему другу В. Н.
Григорьеву 16 февраля 1916 года. Работа над рассказом "Братья Мендель" так и
не возобновилась, хотя Короленко неоднократно пытался вернуться к ней.
В архиве Короленко имеются две рукописи этого рассказа: одна
озаглавлена "Метаморфоза", вторая-"Братья Мендель" "Метаморфоза" является
первым черновиком, действие в котором продвинуто несколько дальше, чем в
"Братьях Мендель" - втором, более обработанном варианте рассказа, о котором
автор писал Горнфельду: "первая часть уже отделана". По воспоминаниям жены
писателя, в рассказе должна была происходить дальнейшая эволюция в
характерах двух братьев Мендель: старший, Израиль, превращается в
мыслителя-революционера, а младший - Фроим, изменяет своим прежним
убеждениям, увлекается "верой отцов", к которой так пренебрежительно
относился в юности. На это указывает и первоначальное заглавие -
"Метаморфоза".
В настоящем издании рукопись "Братья Мендель" печатается полностью, и в
качестве дополнения к ней даны несколько последних страниц из рукописи
"Метаморфоза" В рукописи "Братья Мендель" имя сестры рассказчика несколько
раз изменяется: Аня, Лена и Маня. В настоящем издании сохранено одно имя -
Аня.
Прочтя XXII том посмертного собрания сочинений Короленко
(Государственное издательство Украины, 1927), в котором были опубликованы
оставшиеся в архиве писателя незаконченные произведения, А. М. Горький писал
10 июля 1927 года Евдокии Семеновне Короленко, вдове писателя: "XXII том я
читал с наслаждением и - с грустью. С грустью, не только о том, что нет уже
человека, который мог писать такие вещи, как "Талант" и "Братья Мендель", но
и о том, что, отдавая свои силы художника борьбе за справедливость и против
бытового зверства, он не дописал этих вещей. Изумительна и поучительна была
в нем добросовестность художника! Меня особенно, разумеется, удивила и
заинтересовала тема "таланта" - глубокая и трудная тема, ее у нас в
литературе никто не касался. Превосходно по четкости, по пластике и мудрой
простоте начаты "Братья Мендель". Похоже на старых французских мастеров, как
Проспер Мериме..."
По воспоминаниям сестры писателя, Марии Галактионовны Лошкаревой, в
действующих лицах рассказа Короленко отразил черты ряда своих знакомых по
ровенскому периоду жизни. Так, например, в Басе Мария Галактионовна узнала
старинную знакомую их семьи - Иту Сухарчук, с которой у Короленко была
переписка и много лет спустя после отъезда из Ровно.
Стр. 400. Меламед - учитель еврейской духовной школы.
"...соответственную тосефту" - соответствующую выдержку из талмуда.
Треф - еда, запрещенная еврейским законом.
"...ни шему, ни тефилы" - ни вечерней, ни утренней молитвы. (Прим.
OCR-щика: Ошибка. Шма и Тфила - обязательные части как утренней так и
вечерней молитвы. Видимо имелось в виду: "не пропускает ничего сверх Шма и
Тфилы")
Стр. 401. Талес, тфилим - молитвенное облачение для мужчин.
Стр. 402. Агада-часть талмуда, излагающая легенды из древней истории
еврейского народа.
Стр. 411. Цадик (др.-евр. - праведник) - у набожных евреев - духовный
наставник, которому приписывается особая чудодейственная сила.

Стр. 428. Амгаарец - невежда.
"...земля поглотит меня, как Корея".- Корей (правильнее Корах) согласно
библейскому сказанию восстал против пророка Моисея, за что был наказан
богом: под ним и примкнувшими к нему вождями мятежа разверзлась земля и
поглотила их.
Стр. 429. "Записки еврея" - книга писателя Г. Богрова "Записки еврея"
была издана в Петербурге в 1874 году.
Стр. 431. Хусид (др.-евр. - благочестивый) -так назывались
последователи религиозно-мистической секты, возникшей в начале XVIII века в
Подолии.
Мезузе - нечто вроде талисмана, предохраняющего дом от возможных бед.
Стр. 433. Апикойрес - человек, нарушающий религиозные законы;
вольнодумец.
Стр. 435. "Блажен, кто с молоду был молод" - первая строка X строфы
восьмой главы "Евгения Онегина" А. С. Пушкина.
"... проклятый Пфефферкорн" - Иоганн Пфефферкорн - немецко-латинский
писатель XVI века, ярый реакционер. Ему удалось выхлопотать у императора
Максимилиана указ, в силу которого у евреев должны были быть отобраны и
затем сожжены все их книги, за исключением библии.
Стр. 442. Ешиботник - учащийся в ешиботе - высшем еврейском духовном
училище.
Стр. 454. Коган (коен - первосвященник) - каста у древних евреев,
потомки которой должны были в быту руководствоваться правилами,
существовавшими для духовных лиц.
В.Г.Короленко.
Мгновение
Очерк

---

Книга: В.Г.Короленко. Собрание сочинений. Том 2. Повести и рассказы
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1954
Взято с сайта: http://textsharik.narod.ru/

---

Подготовка текста и примечания: С.Л.КОРОЛЕНКО и Н.В.КОРОЛЕНКО-ЛЯХОВИЧ

I

- Будет буря, товарищ.
- Да, капрал, будет сильная буря. Я хорошо знаю этот восточный ветер.
Ночь на море будет очень беспокойная.
- Святой Иосиф пусть хранит наших моряков. Рыбаки успели все
убраться...
- Однако посмотрите: вон там, кажется, я видел парус.
- Нет, это мелькнуло крыло птицы. От ветра можешь скрыться за зубцами
стены... Прощай. Смена через два часа...
Капрал ушел, часовой остался на стенке небольшого форта, со всех сторон
окруженного колыхающимися валами.
Действительно, близилась буря. Солнце садилось, ветер все крепчал,
закат разгорался пурпуром, и по мере того как пламя разливалось по небу,-
синева моря становилась все глубже и холоднее. Кое-где темную поверхность
его уже прорезали белые гребни валов, и тогда казалось, что это таинственная
глубь океана пытается выглянуть наружу, зловещая и бледная от долго
сдержанного гнева.
На небе тоже водворялась торопливая тревога. Облака, вытянувшись
длинными полосами, летели от востока к западу и там загорались одно за
другим, как будто ураган кидал их в жерло огромной раскаленной печи.
Дыхание близкой грозы уже веяло над океаном.
Над темной зыбью, точно крыло испуганной птицы, мелькал парус:
запоздалый рыбак, убегая перед бурей, видимо, не надеялся уже достигнуть
отдаленного берега и направил свою лодку к форту.
Дальний берег давно утонул в тумане, брызгах и сумерках приближавшегося
вечера. Море ревело глубоко и протяжно, и вал за валом катился вдаль к
озаренному еще горизонту. Парус мелькал, то исчезая, то появляясь. Лодка
лавировала, трудно побеждая волны и медленно приближаясь к острову.
Часовому, который глядел на нее со стены форта, казалось, что сумерки и море
с грозной сознательностью торопятся покрыть это единственное суденышко
мглою, гибелью, плеском своих пустынных валов.
В стенке форта вспыхнул огонек, другой, третий. Лодки уже не было
видно, но рыбак мог видеть огни - несколько трепетных искр над беспредельным
взволнованным океаном.

II

- Стой! Кто идет?
Часовой со стены окликает лодку и берет ее на прицел.
Но море страшнее этой угрозы. Рыбаку нельзя оставить руль, потому что
волны мгновенно бросят лодку на камни... К тому же старые испанские ружья не
очень метки. Лодка осторожно, словно плавающая птица, выжидает прибоя,
поворачивается на самом гребне волны и вдруг опускает парус... Прибоем ее
кинуло вперед, и киль скользнул по щебню в маленькой бухте.
- Кто идет? - опять громко кричит часовой, с участием следивший за
опасными эволюциями лодки.
- Брат! - отвечает рыбак,- отворите ворота ради святого Иосифа. Видишь,
какая буря!
- Погоди, сейчас придет капрал.
На стене задвигались тени, потом открылась тяжелая дверь, мелькнул
фонарь, послышались разговоры. Испанцы приняли рыбака. За стеной, в
солдатской казарме, он найдет приют и тепло на всю ночь. Хорошо будет
вспоминать на покое о сердитом грохоте океана и о грозной темноте над
бездной, где еще так недавно качалась его лодка.
Дверь захлопнулась, как будто форт заперся от моря, по которому,
таинственно поблескивая вспышками фосфорической пены, набегал уже первый
шквал широкою, во все море, грядою.
А в окне угловой башни неуверенно светил огонек, и лодка, введенная в
бухту, мерно качалась и тихо взвизгивала под ударами отраженной и разбитой,
но все еще крепкой волны.

III

В угловой башне была келья испанской военной тюрьмы. На одно мгновение
красный огонек, светивший из ее окна, затмился, и за решеткой силуэтом
обрисовалась фигура человека. Кто-то посмотрел оттуда на темное море и
отошел. Огонек опять заколебался красными отражениями на верхушках валов.
Это был Хуан-Мария-Хозе-Мигуэль-Диац, инсургент [Мятежник, участник
восстания (лат.)] и флибустьер [Морской партизан (франц.)]. В прошлое
восстание испанцы взяли его в плен и приговорили к смерти, но затем, по
прихоти чьего-то милосердия, он был помилован. Ему подарили жизнь, то есть
привезли на этот остров и посадили в башню. Здесь с него сняли оковы. Они
были не нужны: стены были из камня, в окне - толстая железная решетка, за
окном - море. Его жизнь состояла в том, что он мог смотреть в окно на
далекий берег... И вспоминать... И, может быть, еще - надеяться.
Первое время, в светлые дни, когда солнце сверкало на верхушках синих
волн и выдвигало далекий берег, он подолгу смотрел туда, вглядываясь в
очертания родных гор, в выступавшие неясными извилинами ущелья, в чуть
заметные пятнышки далеких деревень... Угадывал бухты, дороги, горные
тропинки, по которым, казалось ему, бродят легкие тени и среди них одна,
когда-то близкая ему... Он ждал, что в горах опять засверкают огоньки
выстрелов с клубками дыма, что по волнам оттуда, с дальнего берега,
понесутся паруса с родным флагом возмущенья и свободы. Он готовился к этому
и терпеливо, осторожно, настойчиво долбил камень около ржавой решетки.
Но годы шли. На берегу все было спокойно, в ущельях лежала синяя мгла,
от берега отделялся лишь небольшой испанский сторожевой катер, да мирные
рыбачьи суда сновали по морю, как морские чайки за добычей...
Понемногу все прошлое становилось для него, как сон. Как во сне, дремал
в золотистом тумане усмирившийся берег, и во сне же бродили по нем
призрачные тени давно прошедшего... А когда от берега отделялся дымок и,
разрезая волны, бежал военный катер,-он знал: это везут на остров новую
смену тюремщиков и стражи...
И еще годы прошли в этой летаргии. Хуан-Мария-Мигуэль-Хозе-Диац
успокоился и стал забывать даже свои сны. Даже на дальний берег он смотрел
уже с тупым равнодушием и давно уже перестал долбить решетку... К чему?..
Только когда поднимался восточный ветер, особенно сильный в этих
местах, и волны начинали шевелить камнями на откосе маленького острова,- в
глубине его души, как эти камни на дне моря, начинала глухо шевелиться
тоска, неясная и тупая. От затянутого мглою берега, казалось ему, опять
отделяются какие-то тени и несутся над морскими валами, и кричат о чем-то
громко, торопливо, жалобно, тревожно. Он знал, что это кричит только море,
но не мог не прислушиваться невольно к этим крикам... И в глубине его души
поднималось тяжелое, темное волнение.
В его каморке от угла к углу, по диагонали, была обозначена в каменном
полу углубленная дорожка. Это он вытоптал босыми ногами камень, бегая в
бурные ночи по своей клетке. Порой в такие ночи он опять царапал стену около
решетки. Но в первое же утро, когда море, успокоившись, ласково лизало
каменные уступы острова, он также успокаивался и забывал минуты
исступления...
Он знал, что его держит здесь не решетка... Его держало это коварное,
то сердитое, то ласковое море, и еще... сонное спокойствие отдаленного
берега, лениво и тупо дремавшего в своих туманах...

IV

Так прошли еще годы, которые казались уже днями. Время сна не
существует для сознанья,.а его жизнь уже вся была сном, тупым, тяжелым и
бесследным.
Однако с некоторых пор в этом сне опять начинали мелькать странные
видения. В очень светлые дни на берегу поднимался дым костров или пожаров. В
форте происходило необычайное движение: испанцы принялись чинить старые
стены; изъяны, образовавшиеся в годы безмятежной тишины, торопливо
заделывались; чаще прежнего мелькали между берегом и островом паровые
баркасы с военным испанским флагом. Раза два, точно грузные спины морских
чудовищ, тяжело проползли мониторы с башенками над самой водой. Диац смотрел
на них тусклым взглядом, в котором порой пробивалось удивление. Один раз ему
показалось даже, что в ущельи и по уступам знакомой горы, в этот день ярко
освещенной солнцем, встают белые дымки от выстрелов, маленькие, как
булавочные головки, выплывают внезапно и ярко на темно-зеленом фоне и тихо
тают в светлом воздухе. Один раз длинная черная полоса монитора продвинулась
к дальнему берегу, и несколько коротких оборванных ударов толкнулось с моря
в его окно. Он схватился руками за решетку и крепко затряс ее. Она звякнула
и задрожала. Щебенка и мусор посыпались из гнезд, где железные полосы были
вделаны в стены...
Но прошло еще несколько дней... Берег опять затих и задремал; море было
пусто, волны тихо, задумчиво накатывались одна на другую и, как будто от
нечего делать, хлопали в каменный берег... И он подумал, что это опять был
только сон...
Но в этот день с утра море начинало опять раздражать его. Несколько
валов уже перекатилось через волнолом, отделяющий бухту, и слева было
слышно, как камни лезут со дна на откосы берега... К вечеру в
четырехугольнике окна то и дело мелькали сверкающие брызги пены. Прибой
заводил свою глубокую песню, берег отвечал глубокими стонами и гулом.
Диац только повел плечами и решил лечь пораньше. Пусть море говорит,
что хочет; пусть как хочет выбирается из беспорядочной груды валов и эта
запоздалая лодка, которую он заметил в окно. Рабья лодка с рабского
берега... Ему нет дела ни до нее, ни до голосов моря.
Он лег на свой матрац.
Когда сторож-испанец в обычный час принес фонарь и вставил его из
коридора в отверстие над запертой дверью, то свет его озарил лежащую фигуру
и бледное лицо с закрытыми глазами. Казалось, Диац спал спокойно; только по
временам брови его сжимались и по лицу проходило выражение тупого страданья,
как будто в глубине усыпленного сознания шевелилось что-то глухо и тяжко,
как эти прибрежные камни в морской глубине...
Но вдруг он сразу проснулся, точно кто назвал его по имени. Это шквал,
перелетев целикам через волнолом, ударил в самую стену. За окном неслись в
темноте белые клочья фосфорической пены, и, даже когда грохот стих, камера
была полна шипеньем и свистом. Отголоски проникли за запертую дверь и
понеслись по коридорам. Казалось, что-то сознательно грозное пролетело над
островом и затихает, и замирает вдали...
Диац сразу стал на ноги. Ему казалось, что он спал лишь несколько
секунд, и он взглянул в окно, ожидая еще увидеть вдали белый парусок лодки.
Но в окне было черно, море бесновалось в полной тьме, и были слышны
смешанные крики убегавшего шквала.
Хотя такие бури бывали не часто, но все же он хорошо знал и этот
грохот, и свист, и шипенье, и подземное дрожанье каменного берега. Но
теперь, когда этот разнузданный гул стал убывать, под ним послышался еще
какой-то новый звук, что-то тихое, ласковое и незнакомое...
Он кинулся к окну и, опять ухватившись руками за решетку, заглянул в
темноту. Море было бесформенно и дико. Дальний берег весь был поглощен
тяжелою мглою. Только на несколько мгновений между ним и тучей продвинулся
красный, затуманенный месяц. Далекие, неуверенные отблески беспорядочно
заколебались на гребнях бешеных валов и погасли... Остался только шум,
могучий, дико сознательный, суетливый и радостно зовущий...
Хозе-Мария-Мигуэль-Диац почувствовал, что все внутри его дрожит и
волнуется, как море. Душа просыпается от долгого сна, проясняется сознание,
оживают давно угасшие желания... И вдруг он вспомнил ясно то, что видел на
берегу несколько дней назад... Ведь это был не сон! Как мог он считать это
сном? Это было движение, это были выстрелы... Это было восстание!..
Налетел еще шквал, опять пронеслись сверкающие брызги, и опять из-под
шипенья и плеска послышался прежний звук, незнакомый и ласковый. Диац
кинулся к решетке и, в порыве странного одушевления, сильно затряс ее.
Посыпались опять известь и щебенка, разъеденные солеными брызгами, упало
несколько камней, и решетка свободно вынулась из амбразуры.

А под окном, в бухте, качалась и визжала лодка...

V

На стене в это время сменился караул.
- Святой Иосиф... Святая Мария! - пробормотал новый часовой и, покрыв
голову капюшоном, скрылся за выступ стены. По морю, во всю ширину, вставая и
падая, поблескивая в темноте гребнями пены, летел новый шквал. Ветер,
казалось, сходил с ума, остров вперед уже вздрагивал и стонал. Со дна, как
бледные призраки, лезли на откосы огромные камни, целыми годами лежавшие в
глубине.
Шквал налетел как раз в ту минуту, когда Диац выскочил из окна. Его
сразу залило водой, оглушило и сшибло с ног... Несколько секунд он лежал без
сознания, с одним ужасом в душе, озябший и несчастный, а над ним с воем
неслось что-то огромное, дикое, враждебное...
Когда грохот несколько стих, он открыл глаза. По небу неслись темные
тучи, без просветов, без очертаний. Скорее чувствовалось, чем виделось
движение этих громад, которые все так же неудержимо неслись на запад. А
вдалеке опять вставало что-то невидимое, но грозное, и гудело угрюмо,
зловеще, непрерывно.
Только каменные стены форта оставались неподвижными и спокойными среди
общего движения. В темноте можно было различить жерла пушек, выступившие из
амбразур... Из дальней казармы в промежуток сравнительного затишья донеслись
звуки вечерней молитвы, барабан пробил последнюю зорю... Там, за стенами,
казалось, замкнулось спокойствие. Огонек в его башне светился ровным,
немигающим светом.
Диац поднялся и, точно прибитая собака, пошел к этому огоньку... Нет,
море обманчиво и ужасно. Он войдет в свою тихую келью, наложит решетку,
ляжет в своем углу на свой матрац и заснет тяжелым, но безопасным сном
неволи.
Надо будет только тщательно заделать решетку, чтобы не заметил
патруль... Могут еще подумать, что он хотел убежать в эту бурную ночь...
Нет, он не хочет бежать... На море гибель...
Он схватился руками за карниз, поднялся к окну и остановился...
В камере было пусто и сравнительно тихо. Ровный желтоватый свет фонаря
падал на стены, на вытоптанный пол, на матрац, лежавший в углу... Над
изголовьем, вырезанная глубоко в камне, виднелась надпись:
"Хуан-Мария-Хозе-Мигуэль-Диац, инсургент. Да здравствует свобода!"
И всюду по стенам, крупные и мелкие, глубокие и едва намеченные,
мелькали те же надписи:
"Хуан-Мигуэль-Диац... Мигуэль-Диац..." И - цифры... Сначала он отмечал
время днями, неделями, потом месяцами... "Матерь божия, уже два года"...
"Три года... Господь, сохрани мой разум... Диац... Диац..."
Десятый год отмечен просто цифрой, без восклицании... Далее счет
прекращался... Только имя продолжало мелькать, вырезанное слабеющей и
ленивой рукой... И на все это бесстрастно и ровно падал желтоватый свет
фонаря...
И вдруг Диацу представилось, что на его постели лежит человек и спит
тяжелым сном. Грудь подымается тихо, с тупым спокойствием... Это он? Тот
Диац, который вошел сюда полным сил и любви к жизни и свободе?..
Новый шквал с воем и грохотом налетал на остров... Диац отпустил руки и
опять спрыгнул на берег. Шквал пронесся и стал затихать... Ровный огонек
опять светил из окна в темноту.

VI

Часовой на стене, повернувшись спиной к ветру и охватив руками ружье,
чтоб его не вырвало ураганам, читал про себя молитвы, прислушиваясь к
адскому грохоту моря и неистовому свисту ветра. Небо еще потемнело;
казалось, весь мир поглотила уже эта бесформенная тьма, охватившая одинаково
и тучи, и воздух, и море. Лишь по временам среди шума, грохота, плеска с
пугающей внезапностью обозначались белые гребни, и волна кидалась на остров,
далеко отбрасывая брызги через низкие стены.
Прочитав все, какие знал, молитвы, часовой повернулся к морю и замер в
удивлении. Вдоль бухты, среди сравнительного затишья, чуть заметная в
темноте, двигалась лодка, приближаясь к тому месту, где, уже не защищенное
от ветра, море кипело и металось во мраке. Внезапно белый парус взвился и
надулся ветром. Лодка качнулась, поднялась и исчезла...
В это мгновение Диац взглянул назад, и ему показалось, что темный
островок колыхнулся и упал в бездну, вместе с ровным огоньком, который до
этого мгновения следил за ним своим мертвым светом. Впереди были только хаос
и буря. Кипучий восторг переполнил его застывшую душу. Он крепче сжал руль,
натянул парус и громко крикнул... Это был крик неудержимой радости,
безграничного восторга, пробудившейся и сознавшей себя жизни... Сзади
раздался заглушенный ружейный выстрел, потом гул пушечного выстрела понесся
вдаль, разорванный и разметанный ураганом. Сбоку набегал шквал, подхватывая
лодку... Она поднималась, поднималась... казалось, целую вечность...

Хозе-Мария-Мигуэль-Диац с сжатыми бровями, твердым взглядом глядел только
вперед, и тот же восторг переполнял его грудь... Он знал, что он свободен,
что никто в целом мире теперь не сравняется с ним, потому что все хотят
жизни... А он... Он хочет только свободы.
Лодка встала на самой вершине вала, дрогнула, колыхнулась и начала
опускаться... Со стены ее видели в последний раз... Но еще долго маленький
форт посылал с промежутками выстрел за выстрелом бушующему морю...

VII

А наутро солнце опять взошло в ясной синеве. Последние клочки туч
беспорядочно неслись еще по небу; море стихало, колыхаясь и как будто
стыдясь своего ночного разгула... Синие, тяжелые волны все тише бились о
камни, сверкая на солнце яркими, веселыми брызгами.
Дальний берег, освеженный и омытый грозой, рисовался в прозрачном
воздухе. Всюду смеялась жизнь, проснувшаяся после бурной ночи.
Небольшой пароход крейсировал вдоль берега, расстилая по волнам длинный
хвост бурого дыма. Кучка испанцев следила за ним со стены форта.
- Наверное, погиб,- сказал один...- Это было чистое безумие... Как вы
думаете, дон Фернандо?
Молодой офицер повернул к говорившему задумчивое лицо.
- Да, вероятно, погиб,- сказал он.- А может быть, смотрит на свою
тюрьму с этих гор. Во всяком случае море дало ему несколько мгновений
свободы. А кто знает, не стоит ли один миг настоящей жизни целых годов
прозябанья!..
- Однако что это там? Посмотрите...- И офицер указал на южную
оконечность гористого берега. На одном из крайних мысов, занятых лагерем
инсургентов, в синеющей полосе замелькали кучками белые вспышки дыма. Звука
не было слышно, только суетливые дымки появлялись и гасли, странно оживляя
пустынные ущелья. С моря в ответ отрывисто грянул пушечный выстрел, и, когда
дым весь лег на сверкающие искрами волны,- все опять стихло. И берег, и море
молчали...
Офицеры переглянулись... Что значило это непонятное оживление на
позициях восставших туземцев?.. Ответ ли это на вопрос об участи беглеца?..
Или просто случайная перестрелка внезапной тревоги?..
Ответа не было...
Сверкающие волны загадочно смеялись, набегая на берег и звонко
разбиваясь о камни...

1900

ПРИМЕЧАНИЯ
Рукопись очерка в первоначальном виде носила заглавие "Море". Под этим
названием очерк был опубликован впервые в газете "Волжский вестник" в 1886
году, No 286. Затем, значительно переработанный, под названием "Мгновение",
он вошел в сборник "На славном посту", вышедший в 1900 году.
В.Г.Короленко.
Необходимость
Восточная сказка

---

Книга: В.Г.Короленко. Собрание сочинений. Том 2. Повести и рассказы
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1954
Взято с сайта: http://textsharik.narod.ru/

---

Подготовка текста и примечания: С.Л.КОРОЛЕНКО и Н.В.КОРОЛЕНКО-ЛЯХОВИЧ

I

Однажды, когда три добрых старца - Улайя, Дарну и Пурана - сидели у
порога общего жилища, к ним подошел юный Кассапа, сын раджи Личави, и сел на
завалинке, не говоря ни одного слова. Щеки этого юноши были бледны, глаза
потеряли блеск молодости, и в них сквозило уныние.
Старцы переглянулись между собою, и добрый Улайя сказал:
- Послушай, Кассапа, открой нам, трем старцам, желающим тебе добра, что
угнетает с некоторых пор твою душу. Судьба с колыбели окружила тебя своими
дарами, а ты смотришь так же уныло, как последний из рабов твоего отца,
бедный Джевака, который еще вчера испытал на себе тяжесть руки вашего
домоправителя...
- Бедный Джевака показывал нам рубцы на своей спине,- сказал суровый
Дарну, а благодушный Пурана прибавил:
- И мы еще хотели обратить твое внимание, добрый Кассапа...

Но юноша не дал ему говорить. Он вскочил со своего места и сказал с
нетерпением, какого прежде в нем не замечали:
- Замолчите, благодушные старцы, с вашими лукавыми упреками! Вы
полагаете, очевидно, что я обязан ответить вам за каждый рубец на спине раба
Джеваки, нанесенный домоправителем. А я сильно сомневаюсь, обязан ли я
отвечать даже за свои собственные поступки. Старцы опять переглянулись, и
Улайя сказал:
- Продолжай, сын мой, если тебе угодно.
- Угодно? - перебил юноша с горьким смехом.- В том-то и дело, что я не
знаю, угодно ли мне что-нибудь, или нет. И мне ли угодно то, что я хочу, или
это хочет кто-то другой за меня.
Он замолчал. Было совсем тихо, только ветер шевельнул верхушку дерева,
и один листок упал к ногам Пураны. Пока Кассапа следил за ним унылым взором,
от разогретой солнцем скалы оторвался камень и скатился вниз, к берегу
ручья, где в это время отдыхала большая ящерица... Каждый день в этот час
она выползала сюда и, приподнявшись на передние лапы, закрыв веками выпуклые
глаза,казалось, слушала мудрую беседу старцев. Можно было подумать, что в
зеленом теле была заключена душа какого-нибудь мудрого брамина. На этот раз
камень освободил эту душу из ее зеленой оболочки для новых превращений...
Горькая усмешка прошла по лицу Кассапы.
- Ну вот, благодушные старцы,- сказал он,- спросите у этого листка,
угодно ли было ему сорваться с ветки, или у камня - по своей ли воле он
отделился от скалы, или у ящерицы - угодно ли ей было очутиться под камнем?
Время назрело, листок упал, ящерица не услышит больше ваших бесед. Вот все,
что мы знаем, и иначе быть не могло. Или вы скажете, что это должно и могло
быть иначе, чем было?
- Не могло,- ответили старцы.- Что было, то должно было быть в общей
связи событий.
- Вы сказали. Ну вот и рубцы на спине Джеваки должны были быть в общей
связи событий, и каждый из них начертан от века в книге необходимости. А вы
хотите, чтобы я - такой же камень, такая же ящерица, такой же листок на
общем стволе жизни, такая же вот ничтожная струйка в этом ручье, увлекаемом
неведомою силою от истока к устью... Вы хотите, чтобы я боролся с силой
потока, который несет и меня самого...
Он толкнул ногою окровавленный камень, который упал в воду, и опять
опустился на завалинку, рядом с добрыми старцами. И глаза Кассапы опять
стали тусклы и печальны.
Старец Дарну молчал, старец Пурана покачал головою; только веселый
Улайя засмеялся и сказал:
- В книге необходимости, очевидно, начертано также, чтобы я рассказал
тебе, Кассапа, что случилось некогда с двумя старцами Дарну и Пураной,
которых ты видишь перед собою... И в той же книге начертано, чтобы ты
выслушал эту историю.
И он рассказал о своих товарищах следующую странную историю, которую те
слушали с улыбкой, ничего не подтверждая и не отрицая.
В стране,- говорил он,- где цветет лотос и священная река катит свои
воды, не было браминов, более мудрых, чем Дарну и Пурана. Никто не изучил
шастры {Прим. стр. 375} лучше, и никто не погружался глубже в древнюю
мудрость вед. Но, когда оба достигли пределов жизненного лета и вьюга
близкой зимы коснулась их волос своими снежинками,- оба все еще были
недовольны собою. Годы уходили, могила становилась все ближе, а истина,
казалось, уходила все дальше...
Тогда оба, зная, что отдалить могилу невозможно, решили приблизить к
себе истину. Дарну первый надел одежды странника, привесил к поясу тыкву с
водой, взял в руки посох и отправился в путь. После двух лет трудных
скитаний он пришел к подножию высокой горы и на одном из ее уступов, на
высоте, где свободно ночуют облака, увидел развалины храма. Невдалеке от
дороги, на лугу, пастухи сторожили стада, и Дарну обратился к ним с
вопросом: что это был за храм, какие люди и какому богу приносили здесь
жертвы?
Но пастухи только глядели на гору и на спрашивавшего Дарну, не зная,
что ответить страннику. Наконец они сказали:
- Мы, жители долин, не знаем, что ответить тебе. Но у нас есть старый
пастух Ануруджа, который издавна пас свои стада на этих возвышенностях.
Может быть, он знает.

II

И они позвали этого старика.
- Я тоже не могу сказать тебе,- сказал он,- какие именно люди, и в
какое время, и какому богу приносили там свои жертвы. Но мой отец слышал от
моего деда и передавал мне, будто прадед мой рассказывал, что по склонам
этих гор жило когда-то племя мудрецов, которые все погибли с тех пор, как
воздвигли этот храм. А звали этого бога - "Необходимость"...
- Необходимость? - с живостью воскликнул Дарну.- А не знаешь ли ты,
добрый отец, какой вид имело это божество и не живет ли оно еще в этом
храме?

- Мы люди простые,- ответил опять старик,- и нам трудно ответить на
твои мудрые вопросы. В молодости,- а это было очень давно,- я пас стада на
этих склонах. В то время там стоял еще идол из черного блестящего камня.
Изредка, когда поблизости меня застигала гроза,- а грозы очень страшны в
этих ущельях,я загонял свое стадо под защиту старого храма. Случалось
нередко, что туда же, дрожащая и испуганная, вбегала Ангапали, пастушка
соседнего горного склона. Я согревал ее в своих объятиях, а старый бог
глядел на нас, странно улыбаясь. Но он никогда не делал нам никакого зла,
может быть, потому, что Ангапали убирала его всякий раз цветами. Говорят,
однако...
И пастух остановился, глядя с сомнением на Дарну и как будто стыдясь
продолжать рассказ при нем.
- Что же говорят? Доскажи, добрый человек, до конца,- попросил мудрец.
- Говорят, будто не все поклонники старого бога погибли... Иные из них
разбрелись по свету... И вот иногда, правда, редко, они приходят сюда,
спрашивают, как и ты, дорогу к храму и идут туда вопрошать старого бога.
Таких он обращает в камень. В храме старикам случалось видеть какие-то
столбы или изваяния, имевшие подобие сидящего человека, обильно повитые
повиликой и другими вьющимися растениями. На некоторых птицы вили свои
гнезда. Потом они постепенно превращались в прах.
Дарну глубоко задумался над рассказом. Не теперь ли, думалось ему, я
близок к цели? Ибо известно, что "кто, подобно слепому, не видит, подобно
глухому, не слышит, подобно древу, бесчувствен и недвижим, о том знай, что
он достиг покоя и познания".
И он обратился к пастуху:
- Друг мой, укажи мне дорогу к храму. Пастух исполнил его просьбу, и,
когда Дарну стал бодро подниматься по заросшей тропе,- он долго смотрел
вслед мудрецу и сказал, наконец, обращаясь к своим молодым товарищам:
- Назовите меня не старейшим из пастухов, а самым юным из сосущих еще
баранов, если старый бог не получит скоро новой жертвы. Наденьте на меня
ярмо, как на быка, или навьючьте меня, как осла, разными тяжестями, если в
старом храме не прибавится нового каменного болвана!..
Пастухи с почтением выслушали старца и разбрелись по пастбищам. И опять
в долине мирно паслись стада, пахарь ходил за своим плугом, светило солнце,
спускались ночи, и люди предавались своим заботам, не думая больше о мудром
Дарну. Но через малое время - несколько дней или больше - новый странник
стоял у подножия горы и опять спрашивал о храме. Когда же и он,
воспользовавшись указанием пастуха, стал весело подыматься на гору, то
старик покачал головой и сказал:
- Вот и другой.
Это был Пурана, который шел по следам мудрого Дарну, думая про себя:
"Пусть не скажут, что Дарну нашел истину, которой не мог отыскать
Пурана".

III

Дарну поднялся на гору.
Путь был труден. Видно было, что нога человека редко ступала по
заросшим тропам, но Дарну бодро преодолевал все препятствия и, наконец,
подошел к полуразвалившимся воротам, над которыми виднелась древняя надпись:
"Я Необходимость, владычица всех движений"... На стенах не было других
изваяний или украшений, кроме обломков каких-то цифр и таинственных
вычислений...
Дарну вошел в святилище. От старых стен веяло покоем разрушения и
смерти. Но и самое разрушение, казалось, уже застыло, оставив в покое самые
изломы стен, насчитывавших многие столетия. В одной стене была обширная
ниша; несколько ступеней вели к алтарю, на котором стоял идол из черного
блестящего камня и странно улыбался, глядя на картину запустения. А внизу
пробивался ручей, наполнявший чуткую тишину шопотом своих струек; несколько
пальм питали свои корни его влагой и тянулись к синему небу, свободно
глядевшему через разрушенную крышу...
Дарну невольно поддался странному очарованию этого места и решил
вопросить таинственное божество, веянием которого, казалось, был еще полон
разрушенный храм. Зачерпнув воды из холодного ручья и подняв несколько
плодов, которые обильно роняла с своей вершины старая смоковница, мудрец
начал свои приготовления по всем правилам, начертанным в книгах созерцания.
Прежде всего он сел против идола, поджавши ноги, и долго глядел на него,
стараясь запечатлеть в уме его образ. Потом, обнажив свой живот, устремил
взоры на то место, где некогда его, еще не рожденного, пуповина связывала с
утробой матери. Ибо известно, что между бытием и небытием вмещается все
познаваемое, и отсюда должны возникать откровения созерцаний...
В таком положении застал его закат первого дня и восход второго. Потом
знойный полдень еще несколько раз сменялся прохладой вечера, и тени ночи
уступали свое место солнечному свету,- а Дарну все сидел в том же положении,
лишь изредка протягивая тыкву за водой или бессознательно поднимая плод.

Глаза мудреца потускли и остолбенели, члены отекли. Сначала он чувствовал
неудобства неподвижности и боль. Потом эти ощущения ушли куда-то в глубину
бессознательного, а перед застывшим взором мудреца иной мир, мир созерцания
стал развертывать свои странные видения и образы. Они уже не имели никакого
отношения к тому, что испытывал созерцающий мудрец. Они были бескорыстны,
безотносительны, довлели только себе, и, значит, в них готовилась открыться
истина...
Трудно сказать, сколько времени прошло таким образом. Вода в тыкве уже
высохла, пальма тихо шевелила листвой, рдеющие плоды срывались и падали у
самых ног мудреца, но он оставлял их лежать на земле. Он уже почти
освободился от жажды и голода. Его уже не грело полуденное солнце и не
охлаждала свежесть ночи. Наконец он перестал отличать дневной свет от
ночного мрака.
Тогда перед внутренним взором Дарну явилось давно ожидаемое откровение.
Из его живота стал расти зеленый ствол бамбука и завершился узлом, как
обыкновенный тростник. Из узла выросло следующее колено и так, поднимаясь
кверху, ствол вырастал до пятидесятого колена, что соответствовало числу лет
мудреца. На самой верхушке, вместо листа и соцветия, воссело нечто, имевшее
образ идола, стоявшего в храме. И это нечто смотрело на Дарну с злою
насмешкой.
- Бедный Дарну,- сказало оно наконец.- Зачем, с таким трудом, пришел ты
сюда? Что тебе нужно, бедный Дарну?
- Я ищу истину,- ответил мудрец.
- Так смотри на меня, я то - что ты искал. Но я вижу, что взору твоему
я неприятно и противно.
- Ты непонятно,- сказал опять Дарну.
- Слушай, Дарну. Ты видишь пятьдесят колен тростника.
- Пятьдесят колен тростника - мои годы,- сказал мудрец.
- А я восседаю на их вершине, потому что я "Необходимость", владычица
всяких движений. Все творения, все дыхания, все существующее, все живущее -
немощно, бессильно, безвластно; под влиянием необходимости достигает оно
цели своего бытия, которое есть смерть. Это я управляла всеми пятьюдесятью
коленами твоей жизни от колыбели до настоящего мгновения. Ты не сделал
ничего во всю твою жизнь: ни одного доброго и ни одного злого дела... Ты не
подал ни одной лепты нищему в порыве сожаления, не нанес ни одного удара в
злобе своего сердца... ты не вырастил ни одной розы в монастырском саду и не
срубил ни одного дерева в роще... ты не вскормил ни одного животного и не
убил ни одного комара, сосущего твою кровь... Ты не сделал ни одного
движения во всю твою жизнь, которое не было бы вперед рассчитано мною...
Потому что я - Необходимость... Ты гордился своими поступками или погружался
в глубокое раскаяние о своем грехе. Твое сердце трепетало от любви или от
злобы, а я - я смеялась над тобою, потому что я - Необходимость, и все было
предписано мною. Когда ты выходил на площадь, чтобы учить таких же глупцов,
что они должны делать и чего избегать,- я смеялась и говорила себе: вот
сейчас мудрец Дарну провозгласит свою мудрость наивным глупцам и поделится
своею святостию с грешниками. И это не потому, что Дарну мудр и свят, а
потому, что я, Необходимость, подобна потоку, а Дарну подобен листу, который
увлекается потоком. Бедный Дарну, ты думал, что тебя привело сюда искание
истины... А между тем на этих стенах среди моих вычислений записан день и
час, когда ты переступил этот порог. Потому что я - Необходимость... Бедный
мудрец!
- Ты мне противна,- сказал мудрец с отвращением.
- Знаю. Потому что ты считал себя свободным, а я - Необходимость,
владычица твоих движений.
Тогда Дарну рассердился, схватил все пятьдесят колен тростника, изломал
их и отбросил далеко от себя.
- Так,- сказал он,- поступаю я со всеми пятьюдесятью коленами своей
жизни, потому что все пятьдесят лет я был лишь игралищем Необходимости.
Теперь я освобождаюсь, потому что я узнал ее, и хочу скинуть ее ярмо.
Но Необходимость, невидимая во мраке, окружавшем тусклые .взоры
мудреца, засмеялась и сказала опять:
- Нет, бедный Дарну, ты все-таки мой, потому что я - Необходимость.
Тогда Дарну с трудом открыл глаза и сразу почувствовал, что ноги у него
отекли и болят. Он хотел подняться, но тотчас же опять опустился. Потому что
теперь смысл всех надписей в храме стал для него ясен, и стали ясны все
вычисления. И как только он захотел расправить свои члены, он увидел, что
его желание уже записано на стене.
И ему послышался, как бы из другого мира, голос Необходимости:
- Ну, что же, подымись, бедный Дарну, ведь у тебя отекли члены. Ты
видишь: 999998 из тьмы твоих братьев делают это. Это - необходимо.
Дарну с досадой остался в прежнем положении, которое теперь причиняло
ему еще более страдания. Но он сказал себе: я буду тем одним из тьмы,
который не подчинится необходимости, потому что я - свободен.

Между тем солнце поднялось на средину неба и, заглянув в отверстие
кровли, стало сильно жарить его плохо защищенное тело. Дарну протянул руку к
своей тыкве.
Но тотчас же он увидел, что и это записано на стене в числе 999998, а
Необходимость опять сказала:
- Бедный мудрец, тебе необходимо напиться. И Дарну оставил тыкву на
месте, сказав:
- Не стану пить, потому что я свободен. Кто-то опять засмеялся в
отдаленном углу храма, а в это время один из плодов на смоковнице отяжелел и
упал у самой руки мудреца. И тотчас же на стене изменилась одна цифра...
Дарну понял, что это - новое покушение Необходимости на его внутреннюю
свободу.
- Не стану есть,- сказал он,- потому что я свободен. И опять кто-то
засмеялся в глубине храма, а в журчании ручья ему послышалось:
- Бедный Дарну!
Мудрец окончательно рассердился. Он оставался недвижим, не глядя на
плоды, от времени до времени срывавшиеся с веток, не слушая соблазнительного
журчания воды, и все только твердил про себя одно слово: я свободен,
свободен, свободен! И чтобы плод как-нибудь, вопреки его свободе, не попал
ему в рот, он сжал его и крепко стиснул зубы.
Так он сидел долго, освободившись от голода и жажды и стараясь
распространить на все четыре страны света уверенность в своей внутренней
свободе. Он исхудал, он высох, он одеревенел, он потерял меру времени и
пространства, он не различал дня и ночи и все твердил про себя, что он
свободен. По истечении некоторого времени птицы, свыкшиеся с его
неподвижностью, прилетали и садились на него, а потом пара диких горлиц
устроили себе гнездо на голове свободного мудреца и беззаботно вывели детей
в складках его тюрбана.
"О, глупые птицы! - думал мудрый Дарну, когда сначала воркование
супругов, а потом писк птенцов достигал до его сознания...- Все это они
делают потому, что не свободны и подчиняются законам необходимости". И даже,
когда плечи его стали покрываться налетом птичьего помета,- он опять говорил
себе:
- Глупые! И это тоже они делают потому, что не свободны.
Себя же он почитал свободным в высочайшей степени и даже близким к
богам.
Снизу, из почвы, потянулись тонкие стебельки ползучих растений и стали
обвивать его неподвижные члены...

IV

Раз только мудрый Дарну был отчасти выведен из полной бессознательности
и даже ощутил где-то в отдаленном уголке души чувство легкого изумления.
Это было вызвано появлением мудреца Пураны.
Мудрец Пурана, точь-в-точь как и Дарну, подошел к храму, прочитал
надпись над входом и, войдя внутрь, стал рассматривать начертание на стенах.
Мудрец Пурана мало походил на своего сурового товарища. Он был благодушен и
круглолиц. Средина его туловища представляла округленности, приятные для
взгляда, глаза светились, а губы улыбались. В своей мудрости он никогда не
был строптив, как Дарну, и искал скорее блаженного покоя, чем свободы.
Обойдя храм, он подошел к нише, поклонился божеству и, увидев ручей и
смоковницу, сказал:
- Вот божество с приятной улыбкой, а вот ручей сладкой воды и
смоковница. Что еще нужно человеку для приятного созерцания? А вот и Дарну.
Он уже блажен до такой степени, что птицы вьют на нем свои гнезда...
Вид мудрого товарища был не особенно радостен, но Пурана, с
благоговением поглядев на него, сказал себе:
- Без сомнения, он блажен; но он всегда прибегал к слишком суровым
способам созерцания. Я же воздержусь от высших степеней блаженства и надеюсь
рассказать землякам то, что увижу на ступенях низших.
И затем, обильно насладившись питьем и самыми сочными плодами, он
уселся поудобнее, невдалеке от Дарну, и тоже приступил к приемам созерцания,
согласно правилам: то есть обнажив живот и устремив взгляд на то же место,
как и первый мудрец.
Так проходило время, медленнее, чем у Дарну, потому что благодушный
Пурана нередко прерывал созерцание, чтобы освежиться водой и сочными
плодами. Но, наконец, из чрева второго мудреца тоже поднялся ствол бамбука и
тоже завершился пятьюдесятью коленами, соответствовавшими годам его жизни.
На вершине опять воссела "Необходимость", но ему, в тумане полубытия,
казалось, что она приятно улыбается, и он отвечал ей не менее приятными
улыбками.
- Кто ты, о приятное божество? - спросил он.
- Я - Необходимость, управлявшая всеми пятьюдесятью коленами твоей
жизни... Все, что ты делал, делал не ты, а я, ибо ты не более, как листок,
уносимый потоком, а я владычица всех движений.

- Будь же благословенна,- сказал Пурана,- я вижу, что недаром пришел к
тебе. Продолжай и на будущее время исполнять свое дело за себя и за меня, а
я в приятном созерцании буду наблюдать за тобою.
И он погрузился в дремоту, с блаженною улыбкою на устах. Так продолжал
он свое приятное созерцание, от времени до времени протягивая тыкву к воде
или подымая плод, упадавший к ногам. Но каждый раз он делал это с меньшим
удовольствием, так как созерцательная дремота одолевала его все сильнее, а
ближайшие плоды были уже съедены, и чтобы достать их с дерева, нужно было
делать усилия.
Наконец, однажды, он сказал себе:
- Я суетный человек, слишком удалившийся от истины, и потому предаюсь
суетным заботам. Не оттого ли доброе божество не торопится со своими
откровениями? Вот передо мною на дереве зрелый плод, а мой желудок пуст...
Но разве закон необходимости не гласит: где есть голодный желудок и где есть
плод,- последний необходимо влечется к желудку... Итак, о, добрая
Необходимость, я отдаюсь твоей власти... Не в этом ли высшее блаженство?
И вот он погрузился уже в полное созерцание, как и Дарну, и стал ждать,
пока необходимость осуществит себя сама. А чтобы несколько облегчить ей
задачу, он раскрыл свой рот по направлению к смоковнице...
Он ждал день, другой и третий... Постепенно улыбка застывала на его
лице, тело исхудало, исчезла приятная округлость стана, жир под его кожей
истощился и из-под нее выступили сухожилия. Когда, наконец, время плода
приспело и он упал, ударив Пурану по носу,- то мудрец уже не слышал падения
и не ощутил удара... Другая пара горлиц свила гнездо в складках его тюрбана,
в гнезде скоро защебетали птенцы, и плечи Пураны обильно покрылись птичьим
пометом. Когда же буйная поросль перекинулась также на него, то вскоре
нельзя уже было отличить Пурану от его товарища - строптивого мудреца,
боровшегося с Необходимостью, от мудреца благодушного, который ей всецело
покорился.
И в храме водворилась полная тишина, среди которой блестящий идол
смотрел на обоих мудрецов со своей загадочной и странной улыбкой.
Срывались и падали плоды с деревьев, журчал ручей, белые облака
проносились по синему небу, заглядывая во внутренность храма, а мудрецы все
сидели без признаков жизни - один в блаженстве отрицания, другой в
блаженстве подчинения Необходимости...

V

Вечная ночь уже распростерла над обоими свои черные крылья, и никто из
живущих никогда не узнал бы, какая истина являлась двум мудрецам на вершине
пятидесяти колен тростника... Но прежде чем угас последний луч, светившийся
в сумерках сознания мудрого Дарну, ему все-таки опять послышался прежний
голос: Необходимость смеялась в наступающем мраке, и этот хохот, молчаливый
и беззвучный, пронизал Дарну предчувствием смерти...
- Бедный Дарну,- говорило неумолимое божество,- жалкий мудрец! Ты думал
уйти от меня, ты надеялся скинуть мое ярмо и, превратившись в неподвижный
чурбан, купить этим сознание внутренней свободы...
- Да, я свободен,- мысленно ответил упрямый мудрец.- Я один из тьмы
твоих слуг не исполняю заветов необходимости...
- Смотри же сюда, бедный Дарну...
И внезапно перед внутренним взором его открылся опять смысл всех
надписей и всех вычислений на стенах храма. Цифры тихо изменялись, росли или
убывали сами собою, и одна из них особенно привлекла его взоры. Это была
цифра 999998... И пока он смотрел на нее, внезапно еще две единицы пали на
стену, и длинный итог стал тихо превращаться. Дарну внутренне содрогнулся, а
Необходимость опять засмеялась.
- Понял ли ты, бедный мудрец? На сто тысяч слепых моих слуг всегда
приходится один упрямец, как ты, и один ленивец, как Пурана... И вы пришли
сюда оба... Привет вам, мудрецы, завершающие мои вычисления...
Тогда из потускневших глаз мудреца выкатились две слезинки, тихо
покатились по иссохшим щекам и упали на землю, как два зрелых плода с древа
его долголетней мудрости.
А за стенами храма все шло по-старому. Светило солнце, веяли ветры,
люди в долине предавались заботам, в небе набирались тучи... Проходя над
горами, они отяжелели и обессилели. В горах разразилась гроза...
И опять, как это бывало в старые времена,- глупый пастух соседнего
склона пригнал свое стадо, а с другой стороны пригнала свое стадо юная и
глупая пастушка. Они встретились у ручья и пиши, из которой на них глядело
божество с странной улыбкой, и, пока шумела гроза, они обнимались и
ворковали совершенно так, как это делали 999999 пар в таком же положении. И
если бы мудрый Дарну мог их видеть и слышать, он, наверное, сказал бы в
высокомерии своей мудрости:
- Глупые,- они делают это не для себя, а в угоду Необходимости.
Между тем гроза прошла, солнечный свет опять заиграл в зелени, еще
покрытой блестящими каплями дождя, и осветил потемневшую было внутренность
храма.

- Посмотри,- сказала пастушка,- вот два новых изваяния, которых здесь
прежде не было.
- Молчи,- ответил пастух.- Старики говорят, что это поклонники древнего
божества. Впрочем, они не могут сделать вреда... Останься с ними, а я пойду
отыщу твоих пропавших овец.
И он ушел, а она осталась с идолом и двумя мудрецами. А так как ей было
немного страшно и, кроме того, она была еще полна молодой любви и восторга,
то она не могла оставаться на месте, а ходила по храму и громко пела песни
любви и радости. Когда же гроза совсем прошла и края темной тучи скрылись за
дальними вершинами горной цепи, она нарвала еще влажных цветов и убрала ими
идола. А чтобы скрыть его неприятную улыбку, она. воткнула ему в рот плод
горного ореха с веткой и листьями.
После этого она взглянула на него и громко засмеялась. Но и этого ей
было мало. Она захотела убрать цветами также и старцев. Но так как на добром
Пуране было еще гнездо с птенцами, то она обратила внимание на сурового
Дарну, гнездо которого уже опустело. Она сняла пустое гнездо, очистила
тюрбан, волосы и плечи старца от птичьего помета, потом обмыла его лицо
ключевой водой. Она думала, что этим она платит богам за их покровительство
ее счастью. А так как и этого ей показалось мало, то, все еще переполненная
своей радостью, она наклонилась, и вдруг блаженный Дарну, стоявший на самом
пороге Нирваны, ощутил на своих сухих губах крепкий поцелуй глупой
женщины...
Вскоре после этого вернулся пастух с найденной овечкой, и оба ушли,
распевая веселую песню.

VI

Между тем искра, едва не угасшая в сознании мудрого Дарну, затлелась
опять и стала разгораться все сильнее. Прежде всего в нем, как в доме, где
все спят, проснулась мысль и стала беспокойно метаться в темноте. Мудрый
Дарну думал целый час и надумал одну только фразу:
- Они подчинялись Необходимости... Еще через час:
- Но, в конце концов, и я тоже ей подчинился... Третий час принес новую
посылку:
- Срывая плод - я исполнял закон необходимости. Четвертый:
- Но и отказываясь - я исполняю ее расчеты. Пятый:
- Они, глупые, живут и любят, а мы с мудрым Пураной умираем. Шестой:
- В этом есть, может быть, необходимость, но очень мало смысла.
После этого проснувшаяся мысль окончательно поднялась и стала будить
другие спавшие способности:
- Если мы с Пураной умрем,- сказал себе мудрец Дарну,- это будет
неизбежно, но глупо. Если мне удастся спасти себя и товарища,- это будет
тоже необходимо, но умно. Итак, будем спасаться. Для этого нужна воля и
усилие.
Он отыскал в себе маленькую искорку воли, которая еще не угасла. Он
заставил ее поднять свои отяжелевшие веки.
Дневной свет ворвался в его сознание, как врывается он в помещение по
открытии ставень. И прежде всего ему представилась безжизненная фигура
товарища, с застывшим лицом и с предсмертной слезой на щеке. Тогда в сердце
Дарну шевельнулась такая жалость к злополучному спутнику его мудрости, что
воля забегала в нем еще шибче. Она кинулась в его руки, и они стали
двигаться, потом уже руки помогли ногам... На все это понадобилось времени
гораздо больше, чем ушло его на размышления. Однако уже следующее утро
застало тыкву Дарну, полную свежей воды, у самых уст Пураны, а кусок сочного
плода попал, наконец, в раскрытый рот благодушного мудреца.
Тогда челюсти Пураны пришли сами собой в движение, и он подумал: "О,
благодетельная Необходимость. Я вижу, ты уже начинаешь исполнять свое
обещание". Но затем, убедясь, что около него хлопочет не божество, а его
товарищ Дарну, он несколько обиделся и сказал:
- Восемь горных хребтов и семь морей, солнце и святых богов, тебя,
меня, вселенную - всех движет Необходимость... Зачем ты разбудил меня,
Дарну? Я стоял уже на пороге блаженного покоя.
- Но ты был подобен мертвецу, друг Пурана.
- Кто, подобно слепому, не видит, подобно глухому, не слышит, подобно
древу, бесчувствен и недвижим,- о том знай, что он достиг покоя... Дай мне
еще напиться, друг Дарну...
- Пей, Пурана. Я вижу еще слезу на твоей щеке. Не блаженство ли покоя
выжало ее из твоих глаз?
После этого мудрые старцы еще три недели приучали свои уста к питью и
пище, а члены к движению, и в течение трех недель спали в храме, согреваясь
взаимно теплотой своих тел, пока к ним вернулись силы.
В начале четвертой недели они стояли у порога разрушенного храма.
Внизу, у их ног, зеленели склоны гор, сбегавшие уступами в долину... Далеко
в долине виднелись изгибы реки, белели домики деревень и городов, где люди
жили обычной жизнию, предаваясь заботам, страстям, любви, гневу и ненависти,
где радость сменяется горем, и горе залечивается новой радостию, и где среди
гремящего потока жизни люди подымают глаза к небу, отыскивая там путеводные
звезды... Мудрецы стояли и глядели на картину жизни с порога старого храма.

- Куда нам идти, друг Дарну? - спросил ослепленный Пурана.- Нет ли
указаний на стенах храма?
- Оставь в покое и храм, и его божество,- ответил Дарну.- Пойдем ли мы
направо, это будет согласно с Необходимостию. Пойдем ли мы налево, это тоже
с нею согласно. Разве ты не понял, друг Пурана, что это божество признает
своими законами все то, что решит наш выбор. Необходимость - не хозяин, а
только бездушный счетчик наших движений. Счетчик отмечает лишь то, что было.
А то, что еще должно быть - будет только через нашу волю...
- Значит...
- Значит,- предоставим Необходимости заботиться о своих расчетах, как
она знает. А сами выберем путь, который ведет нас туда, где живут наши
братья.
И оба мудреца веселыми ногами стали спускаться с горных высей в долину,
туда, где жизнь людей протекает среди забот, любви и горя, где раздается
смех и льются слезы...
- ...И где ваш домоправитель, о, Кассапа, покрывает рубцами спину раба
Джеваки,- прибавил мудрый Дарну с улыбкой укоризны.
Вот что рассказал веселый старец Улайя юному сыну раджи Личави,
впавшему в бездействие уныния... Дарну и Пурана улыбались, не отрицая и не
подтверждая, а Кассапа выслушал рассказ и удалился в раздумий по направлению
к дому отца своего, могучего раджи Личави.

1898

ПРИМЕЧАНИЯ
Рассказ "Необходимость" был закончен в 1898 году. На черновике рассказа
имеются даты: "ноябрь 1894 г." и ниже карандашом: "сентябрь 98". Рассказ
напечатан в журнале "Русское богатство" в 1898 году, кн. 11. В последующих
изданиях автор вносил в него только незначительные стилистические изменения.
Идея этого рассказа была первоначально высказана Короленко в небольшом
наброске, относящемся к 1880 году, без заглавия, который сохранился
неполностью В наброске идет речь о мудром и богобоязненном факире, пришедшем
к тем же выводам относительно роли необходимости в жизни человека, к каким
пришли и старцы Дарну и Пурана в рассказе "Необходимость". Отрывок этот
носит полемический характер и направлен против приверженцев "неизменных
законов природы".
Стр. 375. Шастры (санскр.) - так называются в древнеиндийской
литературе книги, имеющие признанный божественный авторитет, или сборники
законов. Веды - древнейшие памятники индийской литературы, написанные до
возникновения буддизма.
В.Г.Короленко.
Лес шумит
Полесская легенда

---

Книга: В.Г.Короленко. Собрание сочинений. Том 2. Повести и рассказы
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1954
Взято с сайта: http://textsharik.narod.ru/

---

Подготовка текста и примечания: С.Л.КОРОЛЕНКО и Н.В.КОРОЛЕНКО-ЛЯХОВИЧ
"Было и быльем поросло.
Лес шумел..."

I

В этом лесу всегда стоял шум - ровный, протяжный, как отголосок
дальнего звона, спокойный и смутный, как тихая песня без слов, как неясное
воспоминание о прошедшем. В нем всегда стоял шум, потому что это был старый,
дремучий бор, которого не касались еще пила и топор лесного барышника.
Высокие столетние сосны с красными могучими стволами стояли хмурою ратью,
плотно сомкнувшись вверху зелеными вершинами. Внизу было тихо, пахло смолой;
сквозь полог сосновых игол, которыми была усыпана почва, пробились яркие
папоротники, пышно раскинувшиеся причудливою бахромой и стоявшие недвижимо,
не шелохнув листом. В сырых уголках тянулись высокими стеблями зеленые
травы; белая кашка склонялась отяжелевшими головками, как будто в тихой
истоме. А вверху, без конца и перерыва, тянул лесной шум, точно смутные
вздохи старого бора.
Но теперь эти вздохи становились все глубже, сильнее. Я ехал лесною
тропой, и, хотя неба мне не было видно, но по тому, как хмурился лес, я
чувствовал, что над ним тихо подымается тяжелая туча. Время было не раннее.

Между стволов кое-где пробивался еще косой луч заката, но в чащах
расползались уже мглистые сумерки. К вечеру собиралась гроза.
На сегодня нужно было уже отложить всякую мысль об охоте; впору было
только добраться перед грозой до ночлега. Мой конь постукивал копытом в
обнажившиеся корни, храпел и настораживал уши, прислушиваясь к гулко
щелкающему лесному эхо. Он сам прибавлял шагу к знакомой лесной сторожке.
Залаяла собака. Между поредевшими стволами мелькают мазаные стены.
Синяя струйка дыма вьется под нависшею зеленью; покосившаяся изба с лохматою
крышей приютилась под стеной красных стволов; она как будто врастает в
землю, между тем как стройные и гордые сосны высоко покачивают над ней
своими головами. Посредине поляны, плотно примкнувшись друг к другу, стоит
кучка молодых дубов.
Здесь живут обычные спутники моих охотничьих экскурсий - лесники Захар
и Максим. Но теперь, повидимому, обоих нет дома, так как никто не выходит на
лай громадной овчарки. Только старый дед, с лысою головой и седыми усами,
сидит на завалинке и ковыряет лапоть. Усы у деда болтаются чуть не до пояса,
глаза глядят тускло, точно дед все вспоминает что-то и не может припомнить.
- Здравствуй, дед. Есть кто-нибудь дома?
- Эге! - мотает дед головой.- Нет ни Захара, ни Максима, да и Мотря
побрела в лес за коровой... Корова куда-то ушла,- пожалуй, медведи...
задрали... Вот оно как, нет никого!
- Ну, ничего. Я с тобой посижу, обожду.
- Обожди, обожди,- кивает дед, и пока я подвязываю лошадь к ветви дуба,
он всматривается -в меня слабыми и мутными глазами. Плох уж старый дед:
глаза не видят и руки трясутся.
- А кто ж ты такой, хлопче? - спрашивает он, когда я подсаживаюсь на
завалинке.
Этот вопрос я слышу в каждое свое посещение.
- Эге, знаю теперь, знаю,- говорит старик, принимаясь опять за
лапоть.Вот старая голова, как решето, ничего не держит. Тех, что давно
умерли, помню,- ой, хорошо помню! А новых людей все забываю... Зажился на
свете.
- А давно ли ты, дед, живешь в этом лесу?
- Эге, давненько! Француз приходил в царскую землю, я уже был.
- Много же ты на своем веку видел. Чай, есть чего рассказать.
Дед смотрит на меня с удивлением.
- А что же мне видеть, хлопче? Лес видел... Шумит лес, шумит и днем, и
ночью, зимою шумит и летом... И я, как та деревина, век прожил в лесу и не
заметил... Вот и в могилу пора, а подумаю иной раз, хлопче, то и сам
смекнуть не могу: жил я на свете или нет... Эге, вот как! Может, и вовсе не
жил...
Край темной тучи выдвинулся из-за густых вершин над лесною поляной;
ветви замыкавших поляну сосен закачались под дуновением ветра, и лесной шум
пронесся глубоким усилившимся аккордом. Дед поднял голову и прислушался.
- Буря идет,- сказал он через минуту.- Это вот я знаю. Ой-ой, заревет
ночью буря, сосны будет ломать, с корнем выворачивать станет!.. Заиграет
лесной хозяин...- добавил он тише.
- Почему же ты знаешь, дед?
- Эге, это я знаю! Хорошо знаю, как дерево говорит... Дерево, хлопче,
тоже боится... Вот осина, проклятое дерево, все что-то лопочет,- и ветру
нет, а она трясется. Сосна на бору в ясный день играет-звенит, а чуть
подымется ветер, она загудит и застонет. Это еще ничего... А ты вот слушай
теперь. Я хоть глазами плохо вижу, а ухом слышу: дуб зашумел, дуба уже
трогает на поляне... Это к буре.
Действительно, куча невысоких коряжистых дубов, стоявших посредине
поляны и защищенных высокою стеною бора, помахивала крепкими ветвями, и от
них несся глухой шум, легко отличаемый от гулкого звона сосен.
- Эге! слышишь ли, хлопче? - говорит дед с детски-лукавой улыбкой.- Я
уже знаю: тронуло этак вот дуба, значит хозяин ночью пойдет, ломать будет...
Да нет, не сломает! Дуб - дерево крепкое, не под силу даже хозяину... вот
как!
- Какой же хозяин, деду? Сам же ты говоришь: буря ломает.
Дед закивал головой с лукавым видом.
- Эге, я ж это знаю!.. Нынче, говорят, такие люди пошли, что уже ничему
не верят. Вот оно как! А я же его видел, вот как тебя теперь, а то еще
лучше, потому что теперь у меня глаза старые, а тогда были молодые. Ой-ой,
как еще видели мои глаза смолоду!..
- Как же ты его видел, деду, скажи-ка?
- А вот, все равно, как и теперь: сначала сосна застонет на бору... То
звенит, а то стонать начнет: о'-ох-хо-о... о'-хо-о! - и затихнет, а потом
опять, потом опягь, да чаще, да жалостнее. Эге, потому что много ее повалит
хозяин ночью. А потом дуб заговорит. А к вечеру все больше, а ночью и пойдет
крутить: бегает по лесу, смеется и плачет, вертится, пляшет и все на дуба
налегает, все хочется вырвать... А я раз осенью и посмотрел в оконце; вот
ему это и не по сердцу: подбежал к окну, тар-рах в него сосновою корягой;
чуть мне все лицо не искалечил, чтоб ему было пусто; да я не дурак -
отскочил. Эге, хлопче, вот он какой сердитый!..

- А каков же он с виду?
- Ас виду он все равно, как старая верба, что стоит на болоте. Очень
похож!.. И волосы - как сухая омела, что вырастает на деревьях, и борода
тоже, а нос - как здоровенный сук, а морда корявая, точно поросла лишаями.
Тьфу, какой некрасивый! Не дай же бог ни одному крещеному на него
походить... Ей-богу! Я-таки в другой раз на болоте его видел, близко... А
хочешь, приходи зимой, так и сам увидишь его. Взойди туда, на гору,- лесом
та гора поросла,- и полезай на самое высокое дерево, на верхушку. Вот оттуда
иной день и можно его увидать: идет он белым столбом поверх лесу, так и
вертится сам, с горы в долину спускается. Побежит, побежит, а потом в лесу и
пропадет. Эге!.. А где пройдет, там след белым снегом устилает... Не веришь
старому человеку, так когда-нибудь сам посмотри.
Разболтался старик. Казалось, оживленный и тревожный говор леса и
нависшая в воздухе гроза возбуждали старую кровь. Дед кивал головой,
усмехался, моргал выцветшими глазами.
Но вдруг будто какая-то тень пробежала по высокому, изборожденному
морщинами лбу. Он толкнул меня локтем и сказал с таинственным видом:
- А знаешь, хлопче, что я тебе скажу?.. Он, конечно, лесной хозяин -
мерзенная тварюка, это правда. Крещеному человеку обидно увидать такую
некрасивую харю... Ну, только надо о нем правду сказать: он зла не делает...
Пошутить с человеком пошутит, а чтоб лихо делать, этого не бывает.
- Да как же, дед, ты сам говорил, что он тебя хотел ударить корягой?
- Эге, хотел-таки! Так то ж он рассердился, зачем я в окно на него
смотрю, вот оно что! А если в его дела носа не совать, так и он такому
человеку никакой пакости не сделает. Вот он какой, лесовик!.. А знаешь, в
лесу от людей страшнее дела бывали... Эге, ей-богу!
Дед наклонил голову и с минуту сидел в молчании. Потом, когда он
посмотрел на меня, в его глазах, сквозь застлавшую их тусклую оболочку,
блеснула как будто искорка проснувшейся памяти.
- Вот я тебе расскажу, хлопче, лесную нашу бывальщину. Было тут раз, на
самом этом месте, давно... Помню, я, ровно сон, а как зашумит лес погромче,
то и все вспоминаю .. Хочешь, расскажу тебе, а?
- Хочу, хочу, деду! Рассказывай.
- Так и расскажу же, эге! Слушай вот!

II

У меня, знаешь, батько с матерью давно померли, я еще малым хлопчиком
был... Покинули они меня на свете одного. Вот оно как со мною было, эге! Вот
громада и думает: "Что ж нам теперь с этим хлопчиком делать?" Ну, и пан тоже
себе думает... И пришел на этот раз из лесу лесник Роман, да и говорит
громаде: "Дайте мне этого хлопца в сторожку, я его буду кормить... Мне в
лесу веселее, и ему хлеб..." Вот он как говорит, а громада ему отвечает:
"Бери!" Он и взял. Так я с тех самых пор в лесу и остался.
Тут меня Роман и выкормил. Ото ж человек был какой страшный, не дай
господи!.. Росту большого, глаза черные, и душа у него темная из глаз
глядела, потому что всю жизнь этот человек в лесу один жил: медведь ему,
люди говорили, все равно, что брат, а волк-племянник. Всякого зверя он знал
и не боялся, а от людей сторонился и не глядел даже на них... Вот он какой
был - ей-богу, правда! Бывало, как он на меня глянет, так у меня по спине
будто кошка хвостом поведет... Ну, а человек был все-таки добрый, кормил
меня, нечего сказать, хорошо: каша, бывало, гречневая всегда у него с салом,
а когда утку убьет, так и утка. Что правда, то уже правда, кормил-таки.
Так мы и жили вдвоем. Роман в лес уйдет, а меня в сторожке запрет,
чтобы зверюка не съела. А после дали ему жинку Оксану.
Пан ему жинку дал. Призвал его на село, да и говорит: "Вот что,
говорит, Ромасю, женись!" Говорит пану Роман сначала: "А на какого же мне
бica жинка? Что мне в лесу делать с бабой, когда у меня уж и без того хлопец
есть? Не хочу я, говорит, жениться!" Не привык он с девками возиться, вот
что! Ну, да и пан тоже хитрый был... Как вспомню про этого пана, хлопче, то
и подумаю себе, что теперь уже таких нету,- нету таких панов больше -
вывелись... Вот хоть бы и тебя взять: тоже, говорят, и ты панского роду...
Может, оно и правда, а таки нет в тебе этого... настоящего... Так себе,
мизерный хлопчина, больше ничего.
Ну, а тот настоящий был, из прежних... Вот, скажу тебе, такое на свете
водится, что сотни людей одного человека боятся, да еще как!.. Посмотри ты,
хлопче, на ястреба и на цыпленка: оба из яйца вылупились, да ястреб сейчас
вверх норовит, эге! Как крикнет в небе, так сейчас не то что цыплята - и
старые петухи забегают... Вот же ястреб-панская птица, а курица-простая
мужичка...
Вот, помню, я малым хлопчиком был: везут мужики из лесу толстые бревна,
человек, может быть, тридцать. А пан один на своем конике едет да усы
крутит. Конек под ним играет, а он кругом смотрит. Ой-ой! завидят мужики
пана, то-то забегают, лошадей в снег сворачивают, сами шапки снимают. После
сколько бьются, из снега бревна вывозят, а пан себе скачет,- вот ему, видишь
ты, и одному на дороге тесно! Поведет пан бровью - уже мужики боятся,
засмеется - и всем весело, а нахмурится - все запечалятся. А чтобы кто пану
мог перечить, того, почитай, и не бывало.

Ну, а Роман, известно, в лесу вырос, обращения не знал, и пан на него
не очень сердился.
- Хочу,- говорит пан,- чтоб ты женился, а зачем, про то я сам знаю.
Бери Оксану.
- Не хочу я,- отвечал Роман,- не надо мне ее, хоть бы и Оксану! Пускай
на ней чорт женится, а не я... Вот как!
Велел пан принести канчуки, растянули Романа, пан его спрашивает:
- Будешь, Роман, жениться?
- Нет,- говорит,- не буду.
- Сыпьте ж ему,- говорит пан,- в мотню [Хохлы носят холщовые штаны
вроде мешка, раздвоенного только внизу. Этот-то мешок и называется "мотню"],
сколько влезет.
Засыпали ему-таки немало; Роман на что уж здоров был, а все ж ему
надоело.
- Бросьте уж,- говорит,- будет-таки! Пускай же ее лучше все черти
возьмут, чем мне за бабу столько муки принимать. Давайте ее сюда, буду
жениться!
Жил на дворе у пана доезжачий, Опанас Швидкий. Приехал он на ту пору с
поля, как Романа к женитьбе заохачивали. Услышал он про Романову беду - бух
пану в ноги. Таки упал в ноги, целует...
- Чем,- говорит,- вам, милостивый пан, человека мордовать, лучше я на
Оксане женюсь, слова не скажу...
Эге, сам-таки захотел жениться на ней. Вот какой человек был, ей-богу!
Вот Роман было обрадовался, повеселел. Встал на ноги, завязал мотню и
говорит:
- Вот,- говорит, -хорошо. Только что бы тебе, человече, пораньше
немного приехать? Да и пан тоже - всегда вот так!.. Не расспросить же было
толком, может, кто охотой женится. Сейчас схватили человека и давай ему
сыпать! Разве,- говорит,- это по-христиански так делать? Тьфу!..
Эге, он порой и пану спуску не давал. Вот какой был Роман! Когда уж
осердится, то к нему, бывало, не подступайся, хотя бы и пан. Ну, а пан был
хитрый! У него, видишь, другое на уме было. Велел опять Романа растянуть на
траве.
- Я,- говорит,- тебе, дураку, счастья хочу, а ты нос воротишь. Теперь
ты один, как медведь в берлоге, и заехать к тебе не весело... Сыпьте ж ему,
дураку, пока не скажет: довольно!.. А ты, Опанас, ступай себе к чертовой
матери. Тебя, говорит, к обеду не звали, так сам за стол не садись, а то
видишь, какое Роману угощенье? Тебе как бы того же не было.
А Роман уж и не на шутку осердился, эге! Его дуют-таки хорошо, потому
что прежние люди, знаешь, умели славно канчуками шкуру спускать, а он лежит
себе и не говорит: довольно! Долго терпел, а все-таки после плюнул:
- Не дождет ее батько, чтоб из-за бабы христианину вот так сыпали, да
еще и не считали. Довольно! Чтоб вам руки поотсыхали, б!сова дворня! Научил
же вас чорт канчуками работать! Да я ж вам не сноп на току, чтоб меня вот
так молотили. Коли так, так вот же, и женюсь.
А пан себе смеется.
- Вот,- говорит,- и хорошо! Теперь на свадьбе хоть сидеть тебе и
нельзя, зато плясать будешь больше...
Веселый был пан, ей-богу веселый, эге? Да только после скверное с ним
случилось, не дай бог ни одному крещеному. Право, никому такого не пожелаю.
Пожалуй, даже и жиду не следует такого желать. Вот я что думаю...
Вот так-то Романа и женили. Привез он молодую жинку в сторожку; сначала
все ругал да попрекал своими канчуками.
- И сама ты,- говорит,- того не стоишь, сколько из-за тебя человека
мордовали.
Придет, бывало, из лесу и сейчас станет ее из избы гнать:
- Ступай себе! Не надо мне бабы в сторожке! Чтоб и духу твоего не было!
Не люблю,- говорит,- когда у меня баба в избе спит. Дух,- говорит,-
нехороший.
Эге!
Ну, а после ничего, притерпелся. Оксана, бывало, избу выметет и вымажет
чистенько, посуду расставит; блестит все, даже сердцу весело. Роман видит:
хорошая баба,- помаленьку и привык. Да и не только привык, хлопче, а стал ее
любить, ей-богу, не лгу! Вот какое дело с Романом вышло. Как пригляделся
хорошо к бабе, потом и говорит:
- Вот спасибо пану. добру меня научил. Да и я ж таки неумный был
человек: сколько канчуков принял, а оно, как теперь вижу, ничего и дурного
нет. Еще даже хорошо. Вот оно что!
Вот прошло сколько-то времени, я и не знаю, сколько. Слегла Оксана на
лавку, стала стонать. К вечеру занедужилась, а наутро проснулся я, слышу:
кто-то тонким голосом "квилит" [Квилит - плачет, жалобно пищит]. "Эге!-думаю
я себе,-это ж, видно, "дитына" родилась". А оно вправду так и было.
Недолго пожила дитына на белом свете. Только а жила, что от утра до
вечера. Вечером и пищать перестала... Заплакала Оксана, а Роман и говорит:
- Вот и нету дитыны, а когда ее нету, то незачем теперь и попа звать.

Похороним под сосною.
Вот как говорит Роман, да не то, что говорит, а так как раз и сделал:
вырыл могилку и похоронил. Вон там старый пень стоит, громом его спалило...
Так то ж и есть та самая сосна, где Роман дитыну зарыл. Знаешь, хлопче, вот
же я тебе скажу: и до сих пор, как солнце сядет и звезда-зорька над лесом
станет, летает какая-то пташка, да и кричит. Ох, и жалобно квилит пташи'на,
аж сердцу больно! Так это и есть некрещеная душа,- креста себе просит. Кто
знающий человек, по книгам учился, то, говорят, может ей крест дать, и не
станет она больше летать... Да мы вот тут в лесу живем, ничего не знаем. Она
летает, она просит, а мы только и говорим: "Геть-геть, бедная душа, ничего
мы не можем сделать!" Вот заплачет и улетит, а потом и опять прилетает. Эх,
хлопче, жалко бедную душу!
Вот выздоровела Оксана, все на могилку ходила. Сядет на могилке и
плачет, да так громко, что по всему лесу, бывало, голос ее ходит. Это она
так свою диты'ну жалела, а Роман не жалел дитыну, а Оксану жалел. Придет,
бывало, из лесу, станет около Оксаны и говорит:
- Молчи уж, глупая ты баба! Вот было бы о чем плакать! Померла одна
дитына, то, может, другая будет. Да еще, пожалуй, и лучшая, эге! Потому что
та еще, может, и не моя была, я же таки и не знаю. Люди говорят... А это
будет моя.
Вот уже Оксана и не любила, когда он так говорил. Перестанет, бывало,
плакать и начнет его нехорошими словами "лаять". Ну, Роман на нее не
сердился.
- Да и что же ты,- спрашивает,- лаешься? Я же ничего такого не сказал,
а только сказал, что не знаю.
Потому и не знаю, что прежде ты не моя была и жила не в лесу, а на
свете, промежду людей. Так как же мне знать? Теперь вот ты в лесу живешь,
вот и хорошо. А таки говорила мне баба Федосья, когда я за нею на село
ходил: "Что-то у тебя, Роман, скоро дитына поспела!" А я говорю бабе: "Как
же мне-таки знать, скоро ли, или нескоро?.." Ну, а ты все же брось голосить,
а то я осержусь, то еще, пожалуй, как бы тебя и не побил.
Вот Оксана полает, полает его, да и перестанет. Она его, бывало, и
поругает, и по спине ударит, а как станет Роман сам сердиться, она и
притихнет,- боялась. Приласкает его, обоймет, поцелует и в очи заглянет...
Вот мой Роман и угомонится. Потому... видишь ли, хлопче... Ты, должно быть,
не знаешь, а я, старик, хотя сам не женивался, а все-таки видал на своем
веку: молодая баба дюже сладко целуется, какого хочешь сердитого мужика
может она обойти. Ой-ой!.. Я же таки знаю, каковы эти бабы. А Оксана была
гладкая такая молодица, что теперь я уже что-то таких больше не вижу.
Теперь, хлопче, скажу тебе, и бабы не такие, как прежде.
Вот раз в лесу рожок затрубил: тра-та, тара-тара-та-та-та!.. Так и
разливается по лесу, весело да звонко. Я тогда малый хлопчик был и не знал,
что это такое; вижу: птицы с гнезд подымаются, крылом машут, кричат, а где и
заяц пригнул уши на спину и бежит, что есть духу. Вот я и думаю: может, это
зверь какой невиданный так хорошо кричит. А то же не зверь, а пан себе на
конике лесом едет да в рожок трубит; за паном доезжачие верхом и собак на
сворах ведут. А всех доезжачих красивее Опанас Швидкий, за паном в синем
казакине гарцует, шапка на Опанасе с золотым верхом, конь под ним играет,
рушни'ца за плечами блестит, и бандура на ремне через плечо повешена. Любил
пан Опанаса, потому что Опанас хорошо на бандуре играл и песни был мастер
петь. Ух, и красивый же был парубок этот Опанас, страх красивый! Куда было
пану с Опанасом равняться: пан уже и лысый был, и нос у пана красный, и
глаза, хоть веселые, а все не такие, как у Опанаса. Опанас, бывало, как
глянет на меня,- мне, малому хлопчику, и то смеяться хочется, а я же не
девка. Говорили, что у Опанаса отцы и деды запорожские казаки были, в Сечи
казаковали, а там народ был все гладкий да красивый, да проворный. Да ты
сам, хлопче, подумай: на коне ли со "списой" [Списа - копье] по полю птицей
летать, или топором дерево рубить, это ж не одно дело...
Вот я выбежал из хаты, смотрю: подъехал пан, остановился, и доезжачие
стали; Роман из избы вышел, подержал пану стремя: ступил пан на землю. Роман
ему поклонился.
- Здорово! - говорит пан Роману.
- Эге,- отвечает Роман,- да я ж, спасибо, здоров, чего мне делается? А
вы как?
Не умел, видишь ты. Роман пану как следует ответить. Дворня вся от его
слов засмеялась, и пан тоже.
- Ну, и слава богу, что ты здоров,- говорит пан.- А где ж твоя жинка?
- Да где ж жинке быть? Жинка, известно, в хате...
- Ну, мы и в хату войдем,- говорит пан,- а вы, хлопцы, пока на траве
ковер постелите да приготовьте нам все, чтобы было чем молодых на первый раз
поздравить.
Вот и пошли в хату: пан, и Опанас, и Роман без шапки за ним, да еще
Богдан - старший доезжачий, верный панский слуга. Вот уж и слуг таких теперь
тоже на свете нету: старый был человек, с дворней строгий, а перед паном как
та собака. Никого у Богдана на свете не было, кроме пана. Говорят, как
померли у Богдана батько с матерью, попросился он у старого пана на тягло и
захотел жениться. А старый пан не позволил, приставил его к своему паничу:
тут тебе, говорит, и батько, и мать, и жинка. Вот выносил Богдан панича, и
выходил, и на коня выучил садиться, и из ружья стрелять. А вырос панич, сам
стал пановать, старый Богдан все за ним следом ходил, как собака. Ох, скажу
тебе правду: много того Богдана люди проклинали, много на него людских слез
пало... все из-за пана. По одному панскому слову Богдан мог бы, пожалуй,
родного отца в клочки разорвать...

А я, малый хлопчик, тоже за ними в избу побежал: известное дело,
любопытно. Куда пан повернулся, туда и я за ним.
Гляжу, стоит пан посередь избы, усы гладит, смеется.
Роман тут же топчется, шапку в руках мнет, а Опанас плечом об стенку
уперся, стоит себе, бедняга, как тот молодой дубок в непогодку. Нахмурился,
невесел...
И вот они трое повернулись к Оксане. Один старый Богдан сел в углу на
лавке, свесил чуприну, сидит, пока пан чего не прикажет. А Оксана в углу у
печки стала, глаза опустила, сама раскраснелась вся, как тот мак середь
ячменю. Ох, видно, чуяла небога, что из-за нее лихо будет. Вот тоже скажу
тебе, хлопче: уже если три человека на одну бабу смотрят, то от этого
никогда добра не бывает - непременно до чуба дело дойдет, коли не хуже. Я ж
это знаю, потому что сам видел.
- Ну, что, Ромасю,- смеется пан,- хорошую ли я тебе жинку высватал?
- А что ж?-Роман отвечает.-Баба, как баба, ничего!
Повел тут плечом Опанас, поднял глаза на Оксану и говорит про себя:
- Да,-говорит,-баба! Хоть бы и не такому дурню досталась.
Роман услыхал это слово, повернулся к Опанасу и говорит ему:
- А чем бы это я, пан Опанас, вам за дурня показался? Эге, скажите-ка!
- А тем,- говорит Опанас,- что не сумеешь жинку свою уберечь, тем и
дурень...
Вот какое слово сказал ему Опанас! Пан даже ногою топнул, Богдан
покачал головою, а Роман подумал с минуту, потом поднял голову и посмотрел
на пана.
- А что ж мне ее беречь? - говорит Опанасу, а сам все на пана
смотрит.Здесь, кроме зверя, никакого чорта и нету, вот разве милостивый пан
когда завернет. От кого же мне жинку беречь? Смотри ты, вражий казаче, ты
меня не дразни, а то я, пожалуй, и за чуприну схвачу.
Пожалуй-таки и дошло бы у них дело до потасовки, да пан вмешался:
топнул ногой,- они и замолчали.
- Тише вы,- говорит,- бiсовы дети! Мы же сюда не для драки приехали.
Надо молодых поздравлять, а потом, к вечеру, на болото охотиться. Аида за
мной!
Повернулся пан и пошел из избы; а под деревом доезжачие уж и закуску
сготовили. Пошел за паном Богдан, а Опанас остановил Романа в сенях.
- Не сердись ты на меня братику,- говорит казак.- Послушай, что тебе
Опанас скажет: видел ты, как я у пана в ногах валялся, сапоги у него
целовал, чтоб он Оксану за меня отдал? Ну, бог с тобой, человече... Тебя поп
окрутил, такая, видно, судьба! Так не стерпит же мое сердце, чтоб лютый
ворог опять и над ней, и над тобой потешался. Гей-гей! Никто того не знает,
что у меня на душе... Лучше же я и его, и ее из рушницы вместо постели уложу
в сырую землю...
Посмотрел Роман на казака и спрашивает;
- А ты, казаче, часом "с глузду не съехал?" ["С глузду съехать" - сойти
с ума] Не слыхал я, что Опанас на это стал Роману тихо в сенях говорить,
только слышал, как Роман его по плечу хлопнул.
- Ох, Опанас, Опанас! Вот какой на свете народ злой да хитрый! А я же
ничего того, живучи в лесу, и не знал. Эге, пане, пане, лихо ты на свою
голову затеял!..
- Ну,- говорит ему Опанас,- ступай теперь и не показывай виду, пуще
всего перед Богданом. Неумный ты человек, а эта панская собака хитра. Смотри
же: панской горелки много не пей, а если отправит тебя с доезжачими на
болото, а сам захочет остаться, веди доезжачих до старого дуба и покажи им
объездную дорогу, а сам, скажи, прямиком пойдешь по лесу... Да поскорее сюда
возвращайся.
- Добре,- говорит Роман.- Соберусь на охоту, рушницу не дробью заряжу и
не "леткой" {Прим. стр. 79} на птицу, а доброю пулей на медведя.
Вот и они вышли. А уж пан сидит на ковре, велел подать фляжку и чарку,
наливает в чарку горелку и потчевает Романа. Эге, хороша была у пана и
фляжка, и чарка, а горелка еще лучше. Чарочку выпьешь-душа радуется, другую
выпьешь - сердце скачет в груди, а если человек непривычный, то с третьей
чарки и под лавкой валяется, коли баба на лавку не уложит.
Эге, говорю тебе, хитрый был пан! Хотел Романа напоить своею горелкой
допьяна, а еще такой и горелки но бывало, чтобы Романа свалила. Пьет он из
панских рук чарку, пьет и другую, и третью выпил, а у самого только глаза,
как у волка, загораются, да усом черным поводит. Пан даже осердился:
- Вот же вражий сын, как здорово горелку хлещет, а сам и не моргнет
глазом! Другой бы уж давно заплакал, а он, глядите, добрые люди, еще
усмехается-Знал же вражий пан хорошо, что если уж человек с горелки
заплакал, то скоро и совсем чуприну на стол свесит. Да на тот раз не на
такого напал.
- Ас чего ж мне,-Роман ему отвечает,-плакать?. Даже, пожалуй, это
нехорошо бы было. Приехал ко мне милостивый пан поздравлять, а я бы-таки и
начал реветь, как баба. Слава богу, не от чего мне еще плакать, пускай лучше
мои вороги плачут...

- Значит,- спрашивает пан,- ты доволен?
- Эге! А чем мне быть недовольным?
- А помнишь, как мы тебя канчуками сватали?
- Как-таки не помнить! Ото ж и говорю, что неумный человек был, не
знал, что горько, что сладко. Канчук горек, а я его лучше бабы любил. Вот
спасибо вам, милостивый пане, что научили меня, дурня, мед есть.
- Ладно, ладно,- пан ему говорит.- Зато и ты мне услужи: вот пойдешь с
доезжачими на болото, настреляй побольше птиц, да непременно глухого
тетерева достань.
- А когда ж это пан нас на болото посылает? - спрашивает Роман.
- Да вот выпьем еще. Опанас нам песню споет, да и с богом.
Посмотрел Роман на него и говорит пану:
- Вот уж это и трудно: пора не ранняя, до болота далеко, а еще,
вдобавок, и ветер по лесу шумит, к ночи будет буря. Как же теперь такую
сторожкую птицу убить?
А уж пан захмелел, да во хмелю был крепко сердитый. Услышал, как дворня
промеж себя шептаться стала, говорят, что, мол, "Романова правда, загудет
скоро буря",- и осердился. Стукнул чаркой, повел глазами,- все и стихли.
Один Опанас не испугался; вышел он, по панскому слову, с бандурой песни
петь, стал бандуру настраивать, сам посмотрел сбоку на пана и говорит ему:
- Опомнись, милостивый пане! Где же это видано, чтобы к ночи, да еще в
бурю, людей по темному лесу за птицей гонять?
- Вот он какой был смелый! Другие, известное дело, панские "крепаки",
боятся, а он - вольный человек, казацкого рода. Привел его небольшим хлопцем
старый казак-бандурист с Украины. Там, хлопче, люди что-то нашумели в городе
Умани. Вот старому казаку выкололи очи, обрезали уши и пустили его такого по
свету. Ходил он, ходил после того по городам и селам и забрел в нашу сторону
с поводырем, хлопчиком Опанасом. Старый пан взял его к себе, потому что
любил хорошие песни. Вот старик умер,- Опанас при дворе и вырос. Любил его
новый пан тоже и терпел от него порой такое слово, за которое другому
спустили бы три шкуры.
Так и теперь: осердился было сначала, думали, что он казака ударит, а
после говорит Опанасу:
- Ой, Опанас, Опанас. Умный ты хлопец, а того, видно, не знаешь, что
меж дверей не надо носа совать, чтобы как-нибудь не захлопнули...
Вот он какую загадал загадку! А казак-таки сразу и понял. И ответил
казак пану песней. Ой, кабы и пан понял казацкую песню, то, может быть, его
пани над ним не разливалась слезами.
- Спасибо, пане, за науку,- сказал Опанас,- вот же я тебе за то спою, а
ты слушай.
И ударил по струнам бандуры.
Потом поднял голову, посмотрел на небо, как в небе орел ширяет, как
ветер темные тучи гоняет. Наставил ухо, послушал, как высокие сосны шумят.
И опять ударил по струнам бандуры.
Эй, хлопче, не довелось тебе слышать, как играл Опанас Швидкий, а
теперь уж и не услышишь! Вот же и не хитрая штука бандура, а как она у
знающего человека хорошо говорит. Бывало, пробежит по ней рукою, она ему все
и скажет: как темный бор в непогоду шумит, и как ветер звенит в пустой степи
по бурьяну, и как сухая травинка шепчет на высокой казацкой могиле.
Нет, хлопче, не услыхать уже вам настоящую игру! Ездят теперь сюда
всякие люди, такие, что не в одном Полесье бывали, но и в других местах, и
по всей Украине: и в Чигирине, и в Полтаве, и в Киеве, и в Черкасах.
Говорят, вывелись уж бандуристы, не слышно их уже на ярмарках и на базарах.
У меня еще на стене в хате старая бандура висит. Выучил меня играть на ней
Опанас, а у меня никто игры не перенял. Когда я умру,- а уж это скоро,- так,
пожалуй, и нигде уже на широком свете не слышно будет звона бандуры. Вот оно
что!
И запел Опанас тихим голосом песню. Голос был у Опанаса негромкий, да
"сумный" [Украинское слово сумный совмещает в себе понятия, передаваемые
по-русски словами: грустный и задумчивый],- так, бывало, в сердце и льется.
А песню, хлопче, казак, видно, сам для пана придумал. Не слыхал я ее никогда
больше, и когда после, бывало, к Опанасу пристану, чтобы спел, он все не
соглашался.
- Для кого,-говорит,-та песня пелась, того уже нету на свете.
В той песне казак пану всю правду сказал, что с паном будет, и пан
плачет, даже слезы у пана текут по усам, а все же ни слова, видно, из песни
не понял.
Ох, не помню я эту песню, помню только немного.
Пел казак про пана, про Ивана:
Ой, пане, ой, Иване!..
Умный пан много знает...
Знает, что ястреб в небе летает, ворон побивает...
Ой, пане, ой, Иване!..
А того ж пан не знает,
Как на свете бывает, Что у гнезда и ворона ястреба побивает...

Вот же, хлопче, будто и теперь я эту песню слышу и тех людей вижу:
стоит казак с бандурой, пан сидит на ковре, голову свесил и плачет; дворня
кругом столпилась, поталкивают один другого локтями; старый Богдан головой
качает... А лес, как теперь, шумит, и тихо да сумно звенит бандура, а казак
поет, как пани плачет над паном, над Иваном:
Плачет пани, плачет, А над паном, над Иваном черный ворон крячет.
Ох, не понял пан песни, вытер слезы и говорит:
- Ну, собирайся, Роман! Хлопцы, садитесь на коней! И ты, Опанас,
поезжай с ними,- будет уж мне твоих песен слушать!.. Хорошая песня, да
только никогда того, что в ней поется, на свете не бывает.
А у казака от песни размякло сердце, затуманились очи.
- Ох, пане, пане,- говорит Опанас,- у нас говорят старые люди: в сказке
правда и в песне правда. Только в сказке правда - как железо: долго по свету
из рук в руки ходило, заржавело... А в песне правда - как золото, что
никогда его ржа не ест... Вот как говорят старые люди!
Махнул пан рукой.
- Ну, может, так в вашей стороне, а у нас не так... Ступай, ступай,
Опанас,- надоело мне тебя слушать.
Постоял казак с минуту, а потом вдруг упал перед паном на землю:
- Послушай меня, пане! Садись на коня, поезжай к своей пани: у меня
сердце недоброе чует.
Вот уж тут пан осердился, толкнул казака, как собаку, ногой.
- Иди ты от меня прочь! Ты, видно, не казак, а баба! Иди ты от меня, а
то как бы с тобой не было худо... А вы что стали, хамово племя? Иль я не пан
вам больше? Вот я вам такое покажу, чего и ваши батьки от моих батьков не
видали!..
Встал Опанас на ноги, как темная туча, с Романом переглянулся. А Роман
в стороне стоит, на рушницу облокотился, как ни в чем не бывало.
Ударил казак бандурой об дерево! - бандура вдребезги разлетелась,
только стон пошел от бандуры по лесу.
- А пускай же,- говорит,- черти на том свете учат такого человека,
который разумную раду не слушает- Тебе, пане, видно, верного слуги не надо.
Не успел пан ответить, вскочил Опанас в седло и поехал. Доезжачие тоже
на коней сели. Роман вскинул рушницу на плечи и пошел себе, только, проходя
мимо сторожки, крикнул Оксане:
- Уложи хлопчика, Оксана! Пора ему спать. Да и пану сготовь постелю.
Вот скоро и ушли все в лес вон по той дороге; и пан в хату ушел, только
панский конь стоит себе, под деревом привязан. А уж и темнеть начало, по
лесу шум идет, и дождик накрапывает, вот-таки совсем, как теперь... Уложила
меня Оксана на сеновале, перекрестила на ночь... Слышу я, моя Оксана плачет.
Ох, ничего-то я тогда, малый хлопчик, не понимал, что кругом меня
творится! Свернулся на сене, послушал, как буря в лесу песню заводит, и стал
засыпать.
Эге! Вдруг слышу, "то-то около сторожки ходит... подошел к дереву,
панского коня отвязал. Захрапел конь, ударил копытом; как пустится в лес,
скоро и топот затих... Потом слышу, опять кто-то по дороге скачет, уже к
сторожке. Подскакал вплоть, соскочил с седла на землю и прямо к окну.
- Пане, пане! - кричит голосом старого Богдана.- Ой, пане, отвори
скорей! Вражий казак лихо задумал, видно: твоего коня в лес отпустил.
Не успел старик договорить, кто-то его сзади схватил. Испугался я,
слышу - что-то упало...
Отворил пан двери, с рушницей выскочил, а уж в сенях Роман его
захватил, да прямо за чуб, да об землю...
Вот видит пан, что ему лихо, и говорит:
- Ой, отпусти, Ромасю! Так-то ты мое добро помнишь?
А Роман ему отвечает:
- Помню я, вражий пане, твое добро и до меня, и до моей жинки. Вот же я
тебе теперь за добро заплачу... А пан говорит опять:
- Заступись, Опанас, мой верный слуга! Я ж тебя любил, как родного
сына. А Опанас ему отвечает:
- Ты своего верного слугу прогнал, как собаку. Любил меня так, как
палка любит спину, а теперь так любишь, как спина палку... Я ж тебя просил и
молил,ты не послушался...
Вот стал пан тут и Оксану просить:
- Заступись ты, Оксана, у тебя сердце доброе. Выбежала Оксана,
всплеснула руками:
- Я ж тебя, пане, просила, в ногах валялась: пожалей мою девичью красу,
не позорь меня, мужнюю жену. Ты же не пожалел, а теперь сам просишь... Ох,
лишенько мне, что же я сделаю?
- Пустите,- кричит опять пан,- за меня вы все погибнете в Сибири...
- Не печалься за нас, пане,- говорит Опанас.- Роман будет на болоте
раньше твоих доезжачих, а я, по твоей милости, один на свете, мне о своей
голове думать недолго. Вскину рушницу за плечи и пойду себе в лес... Наберу
проворных хлопцев и будем гулять... Из лесу станем выходить ночью на дорогу,
а когда в село забредем, то прямо в панские хоромы. Эй, подымай, Ромасю,
пана, вынесем его милость на дождик.

Забился тут пан, закричал, а Роман только ворчит про себя, как медведь,
а казак насмехается. Вот и вышли.
А я испугался, кинулся в хату и прямо к Оксане. Сидит моя Оксана на
лавке-белая, как стена...
А по лесу уже загудела настоящая буря: кричит бор разными голосами, да
ветер воет, а когда и гром полыхнет. Сидим мы с Оксаной на лежанке, и вдруг
слышу я, кто-то в лесу застонал. Ох, да так жалобно, что я до сих пор, как
вспомню, то на сердце тяжело станет, а ведь уже тому много лет...
- Оксано,- говорю,- голубонько, а кто ж это там в лесу стонет?
А она схватила меня на руки и качает.
- Спи,- говорит,- хлопчику, ничего! Это так... лес шумит...
А лес и вправду шумел, ох, и шумел же! Просидели мы еще сколько-то
времени, слышу я: ударило по лесу будто из рушницы.
- Оксано,- говорю,- голубонько, а кто ж это из рушницы стреляет?
А она, небо'га, все меня качает и все говорит:
- Молчи, молчи, хлопчику, то гром божий ударил в лесу.
А сама все плачет и меня крепко к груди прижимает, баюкает: "Лес шумит,
лес шумит, хлопчику, лес шумит..."
Вот я лежал у нее на руках и заснул...
А наутро, хлопче, прокинулся, гляжу: солнце светит, Оксана одна в хате
одетая спит. Вспомнил я вчерашнее и думаю: это мне такое приснилось.
А оно не приснилось, ой, не приснилось, а было на-правду. Выбежал я из
хаты, побежал в лес, а в лесу пташки щебечут, и роса на листьях блестит. Вот
добежал до кустов, а там и пан, и доезжачий лежат себе рядом. Пан спокойный
и бледный, а доезжачий седой, как голубь, и строгий, как раз будто живой. А
на груди и у пана, и у доезжачего кровь.
x x x
- Ну, а что же случилось с другими? - спросил я, видя, что дед опустил
голову и замолк.
- Эге! Вот же все так и сделалось, как сказал казак Опанас. И сам он
долго в лесу жил, ходил с хлопцами по большим дорогам да по панским
усадьбам. Такая казаку судьба на роду была написана: отцы гайдамачили, и ему
то же на долю выпало. Не раз он, хлопче, приходил к нам в эту самую хату, а
чаще всего, когда Романа не бывало дома. Придет, бывало, посидит и песню
споет, и на бандуре сыграет. А когда и с другими товарищами заходил,- всегда
его Оксана и Роман принимали. Эх, правду тебе, хлопче, сказать, таки и не
без греха тут было дело. Вот придут скоро из лесу Максим и Захар, посмотри
ты на них обоих: я ничего им не говорю, а только кто знал Романа и Опанаса,
тому сразу видно, который на которого похож, хотя они уже тем людям не сыны,
а внуки... Вот же какие дела, хлопче, бывали на моей памяти в этом лесу...
А шумит же лес крепко,- будет буря!

III

Последние слова рассказа старик говорил как-то устало. Очевидно, его
возбуждение прошло и теперь сказывалось утомлением: язык его заплетался,
голова тряслась, глаза слезились.
Вечер спустился уже на землю, в лесу потемнело, бор волновался вокруг
сторожки, как расходившееся море; темные вершины колыхались, как гребни волн
в грозную непогоду.
Веселый лай собак возвестил приход хозяев. Оба лесника торопливо
подошли к избушке, а вслед за ними запыхавшаяся Мотря пригнала затерявшуюся
было корову. Наше общество было в сборе.
Через несколько минут мы сидели в хате; в печи весело трещал огонь;
Мотря собрала "вечерять".
Хотя я не раз видел прежде Захара и Максима, но теперь я взглянул на
них с особенным интересом. Лицо Захара было темно, брови срослись над крутым
низким лбом, глаза глядели угрюмо, хотя в лице можно было различить
природное добродушие, присущее силе. Максим глядел открыто, как будто
ласкающими серыми глазами; по временам он встряхивал своими курчавыми
волосами, его смех звучал как-то особенно заразительно.
- А чи не рассказывал вам старик,- спросил Максим,- старую бывалыцину
про нашего деда?
- Да, рассказывал,- отвечал я.
- Ну, он всегда вот так! Лес зашумит покрепче, ему старое и
вспоминается. Теперь всю ночь никак не заснет.
- Совсем мала дитына,-добавила Мотря, наливая старику щей.
Старик как будто не понимал, что речь идет именно о нем. Он совсем
опустился, по временам бессмысленно улыбался, кивая головой; только когда
снаружи налетал на избушку порыв бушевавшего по лесу ветра, он начинал
тревожиться и наставлял ухо, прислушиваясь к чему-то с испуганным видом.
Вскоре в лесной избушке все смолкло. Тускло светил угасающий каганец
[Каганец - черепок, в который наливают сало и кладут светильню], да сверчок
звонил свою однообразно-крикливую песню... А в лесу, казалось, шел говор
тысячи могучих, хотя и глухих голосов, о чем-то грозно перекликавшихся во
мраке. Казалось, какая-то грозная сила ведет там, в темноте, шумное
совещание, собираясь со всех сторон ударить на жалкую, затерянную в лесу
хибарку. По временам смутный рокот усиливался, рос, приливал, и тогда дверь
вздрагивала, точно кто-то, сердито шипя, напирает на нее снаружи, а в трубе
ночная вьюга с жалобною угрозой выводила за сердце хватающую ноту. Потом на
время порывы бури смолкали, роковая тишина томила робеющее сердце, пока
опять подымался гул, как будто старые сосны сговаривались сняться вдруг с
своих мест и улететь в неведомое пространство вместе с размахами ночного
урагана.

Я забылся на несколько минут смутною дремотой, но, кажется, ненадолго.
Буря выла в лесу на разные голоса и тоны. Каганец вспыхивал по временам,
освещая избушку. Старик сидел на своей лавке и шарил вокруг себя рукой, как
будто надеясь найти кого-то поблизости. Выражение испуга и почти детской
беспомощности виднелось на лице бедного деда.
- Оксано, голубонько,- расслышал я его жалобный ропот,- а кто же это
там в лесу стонет?
Он тревожно пошарил рукой и прислушался.
- Эге! - говорил он опять,- никто не стонет. То буря в лесу шумит...
Больше ничего, лес шумит, шумит...
Прошло еще несколько минут. В маленькие окна то и дело заглядывали
синеватые огни молнии, высокие деревья вспыхивали за окном призрачными
очертаниями и опять исчезали во тьме среди сердитого ворчания бури. Но вот
резкий свет на мгновение затмил бледные вспышки каганца, и по лесу
раскатился отрывистый недалекий удар.
Старик опять тревожно заметался на лавке.
- Оксано, голубонько, а кто ж это в лесу стреляет?
- Спи, старик, спи,- послышался с печки спокойный голос Мотри.- Вот
всегда так: в бурю по ночам все Оксану зовет. И забыл, что Оксана уж давно
на том свете. Ох-хо!
Мотря зевнула, прошептала молитву, и вскоре опять в избушке настала
тишина, прерываемая лишь шумом леса да тревожным бормотанием деда:
- Лес шумит, лес шумит... Оксано, голубонько...
Вскоре ударил тяжелый ливень, покрывая шумом дождевых потоков и
порывание ветра, и стоны соснового бора...

1886

ПРИМЕЧАНИЯ
Рассказ написан в январе 1886 года и напечатан в том же году в журнале
"Русская мысль", No 1.
"...Рассказ этот написан совсем-таки по заказу,- сообщал Короленко
своему брату Юлиану в письме от 23 января 1886 года,- объявления о нем в
газетах появились, когда он еще не был окончен, и мне пришлось
порядочно-таки испортить себе крови срочной работой. Если рецензенты его
"распушат", то это будет иметь основание, это, собственно, художественная
безделка".
Мелодия лесного шума, которой проникнут весь рассказ, впервые поразила
Короленко в годы его раннего детства. В "Истории моего современника" он
передает воспоминание о своей первой прогулке в сосновом бору в раннем
детстве: "Здесь меня положительно заворожил протяжный шум лесных верхушек, и
я остановился как вкопанный на дорожке... Я, кажется, чувствовал, что "один
в лесу" - это, в сущности, страшно, но, как заколдованный, не мог ни
двинуться, ни произнести звука, и только слушал то тихий свист, то звон, то
смутный говор и вздохи леса, сливавшиеся в протяжную, глубокую, нескончаемую
и осмысленную гармонию, в которой улавливались одновременно и общий гул, и
отдельные голоса живых гигантов, и колыхания, и тихие поскрипывания красных
стволов... Все это как бы проникало в меня захватывающей могучей волной... Я
переставал чувствовать себя отдельно от этого моря жизни, и это было так
сильно, что когда меня хватились и брат матери вернулся за мной, то я стоял
на том же месте и не откликался... Впоследствии эта минута часто вставала в
моей душе, особенно в часы усталости, как первообраз глубокого, но живого
покоя..." На фоне этого лесного шума и ведет свое повествование
дед-украинец. В одном из писем Короленко говорит, что черновик рассказа был
так испещрен украинскими оборотами и словами, что его пришлось сильно
выправлять при переписке (см. в настоящем томе примечание к "Судному дню",
стр. 470).
Стр. 79. Летка - ружейная картечь.
В.Г.Короленко.
Ночью
Очерк

---

Книга: В.Г.Короленко. Собрание сочинений. Том 2. Повести и рассказы
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1954
Взято с сайта: http://textsharik.narod.ru/

---

Подготовка текста и примечания: С.Л.КОРОЛЕНКО и Н.В.КОРОЛЕНКО-ЛЯХОВИЧ

I

Было около полуночи. В комнате слышалось глубокое дыхание спящих детей.

В углу комнаты, на полу, стоял медный таз. На дне его было немного воды
и стояла сальная свеча в подсвечнике. Свеча сильно нагорела, фитиль покрылся
темною шапкой и тихо потрескивал. Кроме того, на стене стучал маятник, а на
полу, в освещенном кружке около таза, разместились несколько тараканов.
Сдавшись на задние лапки и подняв голову кверху, они смотрели на огонь и
шевелили усами.
На дворе бушевала непогода.
Дождь стучал по крыше, трепал листья в саду, плескался на дворе в
лужах. По временам он стихал и уносился вдаль, в темную глубину ночи, но
после этого прилетал к дому с новой силой, бушевал еще больше, сильнее
обливал крышу, хлестал по ставням, и порой казалось даже, что он струится и
плещет уже в самой комнате... Тогда в ней водворялось какое-то беспокойство:
маятник как будто смолкал, свеча готовилась погаснуть, с потолка сползали
тени, тараканы тревожно водили усами и, видимо, собирались бежать.
Но бурные порывы непогоды продолжались недолго. Казалось, дождь решил
про себя никогда уже не прекращаться, и когда ветер оставлял его в покое, он
принимался гудеть широко и ровно - и на дворе, и в саду, и в переулке, и в
пустыре по полям... Гул этот, просачиваясь сквозь запертые ставни, стоял в
комнате то ровным жужжанием, то тихими всплесками.
Тогда маятник принимался опять отчеканивать свои удары с резким
упрямством, свеча тихо кряхтела, тараканы успокаивались, хотя, повидимому,
упрямство дождя наводило на них грустное раздумье.
Все это слышал и глядел на все это из-под своего одеяла один из двух
братьев-погодков, которые спали в освещенной комнате. Старшего звали Васей,
младшего - Марком. В семействе был обычай давать шутливые прозвища. У Васи
было очень большая голова, которою он в раннем детстве постоянно стукался об
пол, поэтому его прозвали Голованом. Марк был некрасив и смотрел несколько
исподлобья, отчего получил название Мордика.
Мордик сладко спал, а Голован уже с полминуты прислушивался к шуму
дождя.
Он был большой фантазер и часто думал о том, что происходит на свете,
когда все спят: и он, и Марк, и девочки, и старая нянька,- и, значит, некому
смотреть... Неужели комната остается все такая же, и маятник продолжает
стучать, хотя его никто не слушает, и свеча продолжает светить, хотя светить
некому, и тараканы только бессмысленно сидят на полу, уставившись на
огонь?.. Не раз уже просыпаясь с этою мыслью, он осторожно выглядывал из-под
одеяла... На этот раз он сам не заметил, когда проснулся, и ему показалось,
что, наконец-то, он застигнет комнату врасплох. Вот уже с полминуты он
смотрит на нее, не шевелясь, полуприщуренным глазом, а в ней все
продолжается какая-то особенная, таинственная жизнь, которая прячется
обыкновенно, когда на нее смотрят.
Все в ней живо, удивительно, необычно и страшно... Дождь мечется и
злится снаружи, отбиваясь от ветра, маятник спорит с шумом дождя, свеча
уныло кряхтит, тараканы хранят разумный вид, как будто сейчас только
разговаривали между собой и решили единогласно, что положение свечи
действительно жалкое, а дождь буянит совершенно напрасно. Кроме того, Вася
сознавал, что все они вместе - вся комната со всеми предметами - смотрят
недоброжелательно на детей, которые спят, ничего не подозревая, в своих
постелях.
Однако было и еще что-то самое странное, что Голован никак не мог
уловить. Когда же он раскрыл совсем глаза и шевельнулся,- все сразу исчезло.
Маятник застучал тише и без особенного выражения, свеча просто трещала,
а не кряхтела, комната спохватилась и приняла обычный, будничный вид.
А между тем он все же чувствовал, что что-то такое странно... в нем
самом, или в комнате, или, может, от этого шума. Нет, это простой дождь -
шумит вовсе не громко, точно бормочет кто-то вяло и неразборчиво. Что-то
струится и каплет, точно кто плачет под стеной, и чьи-то вздохи проносятся
по деревьям сада... А в саду теперь темно меж деревьев, и в беседку ни один
человек не решился бы пойти в полночь, да еще в дождь. Марк хвастался раз,
что пошел бы, если б ему позволили... Но и то, конечно, не в такую
ненастную, бурную ночь...
По спине у Васи пробежали мурашки, он припал к подушке и завернулся с
головой в одеяло.
Тогда ему показалось, что где-то в стене, или за стеной, или под полом
происходит странное движение и говор. Слышались чьи-то голоса и шум чьих-то
шагов.
Что это такое? Он высунул голову, чтобы яснее слышать, но тогда звуки
опять исчезли. Ему казалось, что он должен бы знать, что это такое, и тогда
он понял бы и то, отчего ему кажется странно. Но он забыл и не может
вспомнить, потому что во сне ему снилось совсем другое.
Тогда им стала овладевать тревога.
- А знаешь, Маркуша, что я скажу тебе? - сказал он вкрадчиво, обращаясь
к спящему брату.

Но Марк ответил только продолжительным храпом.

II

В детской существовали некоторые традиции. Каждую ночь около часу оба
мальчика просыпались и сходились у таза со свечой. Это было нечто вроде
ночного клуба, который иногда посещался и девочками. Последнее случалось не
часто: для этого девочкам недостаточно было проснуться во-время,- нужно было
еще обмануть бдительность старой няньки, спавшей с ними в соседней темной
комнате. Если это удавалось, то старшая, иногда при [241]
помощи братьев, вынимала из постельки самую младшую, Шурочку, и обе
они, жмурясь и протирая глаза, появлялись в дверях и бежали на огонь свечи.
Тогда тараканы совсем удалялись от таза и только издали сердито уставлялись
своими усищами на детвору, которая, как и они, выползала из углов и
отвоевывала у них место.
Тогда начинались долгие и очень занимательные разговоры. Никогда детям
не говорилось так дружно и хорошо: казалось, тихий ночной час придавал
беседе особую прелесть мечты и фантастической неопределенности, а общая
забота о том, чтобы не разбудить няньку, сплачивала мальчиков и девочек в
тесный кружок ночных заговорщиков.
Впрочем, девочки говорили очень мало: они прихватывали с собой одеяла,
простыни, платья и напяливали все это на себя как попало. Старшая помогала
младшей, а та беспрекословно повиновалась. Чем эта костюмировка бывала
нелепее, тем больше доставляла наслаждения. В особенности, если удавалось
прихватить нянькины башмаки и ее красный, с большими цветами, головной
платок, тогда обе девочки замирали в молчаливом самосозерцании. Протянув
ножонки в огромных башмаках, не шевеля головой в фантастическом уборе, Шура
сидела солидно и молча, а старшая, Маша, делала какие-то гримасы. Она
воображала себя большою дамой, а мальчики в одних рубашонках казались ей
кавалерами во фраках.
Старая нянька много воевала с этою привычкой, но окончательно победить
ее не могла. Путем многих столкновений между обеими сторонами установилось
нечто вроде компромисса. Никто не имел права будить других. Но, проснувшись
самостоятельно, мальчики могли сходиться у таза, лишь бы вести себя тихо. С
девочками история была сложнее. Заслышав малейший шорох в их кроватках,
нянька, как-то даже не давая себе труда окончательно проснуться, схватывала
беглянку и укладывала обратно. Тогда дело считалось проигранным и вторичная
попытка - нечестной. Пойманная вскоре засыпала.
Но если беглянке удавалось уже сойти на пол и добежать до порога, тогда
няньке приходилось махнуть рукой. Когда она пускалась в погоню, подымался
страшный рев, мальчики вскакивали и бежали на защиту, крича, что Маня уже
вошла в их комнату, что нянька почему-то "не имеет права" и т. д. Происходил
страшный кавардак, и обе воюющие стороны подвергались опасности высшего
вмешательства. Беда, если шум достигал до слуха отца. Но если даже одна мать
замечала возню в детской, она на следующее утро призывала детей и няньку.
- Что у вас там было опять? - спрашивала она с выражением
неудовольствия, которое огорчало всех даже больше отцовского гнева.- Никогда
больше не смейте собираться у свечки!-говорила она детям и тотчас же,
обратясь к няньке, прибавляла: - И вечно ты... старая.
Эти последние слова почему-то совершенно уничтожали в глазах детей
смысл первого запрещения.
- Ну, что взяла, с-с-старая?! -тихо, но с чрезвычайною язвительностью
дразнили они ее, возвращаясь гурьбой в детскую. Нянька сердито возражала:
- Вечно мне за вас достанется, за баловников.
- А ты зачем поймала ее в нашей комнате?
- Неправда, я ее схватила в темной, а она вырвалась.
- Ах, неправда! Вот уже неправда!-горячо протестовала Маша.- Вовсе я
была уже за порогом.
Няньке приходилось сдаться, тем более что спросонок она, по совести, не
могла утверждать точно, где именно схватила беглянку. Вообще разбирательство
возвращало весь вопрос на почву компромисса, который опять укреплялся и
который дети исполняли вообще довольно честно.

III

Теперь Вася хитрил: он показывал вид, что не будит Марка, а считает его
проснувшимся.
- Знаешь, что я скажу тебе?
Но ответом был лишь вздох и сонное бормотанье. Старуха тоже бормотала в
соседней комнате. Дождь все лил, хотя немного тише. Теперь яснее слышались
струйки, падавшие с крыши и с водосточных труб.
Глаза Голована стали невольно обращаться к темной комнате. Он всегда
удивлялся, как это девочки не боятся спать в темноте, в которой ему всегда
чудились странные фигуры. Некоторые- из этих фигур были ему давно знакомы и
теперь начинали уже роиться, хотя еще не были видны. Казалось, пока только
еще шевелится сама темнота, переполненная начинающими определяться
призраками.

Тихое всхрапывание няньки вспугивало их, они вздрагивали, смешивались и
исчезали, но тотчас же возникали опять, каждый раз с большею настойчивостью.
Это было очень мучительно, и Головану становилось даже легче, когда,
наконец, они появлялись яснее...
Прежде других появился, как и всегда, высокий щеголеватый господин,
весь в зеленом, с ослепительно белыми воротничками и манжетами. Лица у него
не было, и это-то казалось особенно страшно. Кроме того, он не имел
выпуклостей, а как-то странно отграничивался от темноты, как будто темная
пустота просто окрасилась в зеленый цвет. Иногда же Васе казалось, что
господин вырезан из зеленого и белого картона, что не мешало ему
прохаживаться очень чопорно и с большою важностью "фигурять", как выражались
дети, которым Вася днем передразнивал его походку.
В первые мгновения зеленый господин появлялся в глубине комнаты, чуть
видный. Он проходил по круговой линии, точно его кто передвигал на пружине,
скрывался в левом углу и мгновенно опять появлялся у правой стороны, чтоб
опять пройти по кругу, но уже ближе и яснее. Тогда-то Вася начинал его
бояться. Сначала он старался не видеть зеленого господина, потом с
язвительною иронией уверял себя, что господин вырезан из картона. Но когда
он подходил каждый раз все ближе, Васе становилось все страшнее: а что, если
у него окажется лицо и он взглянет прямо? Тогда уже придется окончательно
отказаться от предположений о картоне...
Вместе с тем, около зеленого господина начинало шевелиться еще что-то
маленькое и беспокойное. Оно уже вовсе не имело никакой формы и казалось
просто комком темноты, которая копошилась и производила разные движения,
смешные на вид, но, в сущности, страшные. Вася подозревал тут враждебную
хитрость: сначала кажется смешным, чтобы привлечь внимание, а потом вдруг и
у этого окажется лицо,- что тогда?
Окликнув еще раз Мордика и опять не получив ответа, Голован решил, что
если он будет все лежать и смотреть в темноту, то ничего хорошего из этого
не выйдет. Нужно было отряхнуться от душевного застоя, из которого возникал
кошмар, поэтому он встал и подошел к свечке. Тараканы, торопливо .семеня
ножками, перебежали на другую сторону таза.
Это заняло Голована на время, потом он стал прислушиваться к шуму
дождя.
Дождь заметно потерял силу. Шопот его то стихал, то опять повышался,
точно сонное дыхание. Зато подымался ветер, пробегал по вершинам деревьев, и
тогда слышался резкий шелест. Вася представлял, как деревья клонятся среди
ночной темноты и лепечут листвой; но потом он говорил себе, что это вовсе не
деревья и не ветер, а гигантский лист бумаги кто-то ворочает на дворе,
отчего и слышен шелест. Ему очень нравилось, что тотчас же выходило именно
так, и даже самый звук менялся и, вместо шороха влажной листвы, слышалось
сухое шуршание бумаги. Потом он опять менял предположение: это среди ночи
кто-то сыплет зерно из громадного мешка в гигантскую бочку. И тоже выходило.
Когда ветер стихал, Голован говорил себе: "Пошел за новым мешком, сейчас
принесет". И действительно, тотчас же опять слышалось ясно, как зерно
сыплется, шуршит, падает на дно и бьется о стенки.
Хотя от этих произвольно изменяемых предположений ощущение, что есть
что-то странное в доме, не прошло, но зато Головану удалось забыть о зеленом
господине. Весь его кругозор теперь ограничивался освещенною частью пола,
тазом, свечкой и тараканами, дремавшими напротив. Это однообразие наводило и
на него дремоту. От пламени свечки потянулись лучами к его глазу золотые
нити; свеча стала расплываться.

IV

Но в эту минуту он вдруг почувствовал, что теперь он не один в комнате.
Он вздрогнул, обернулся и увидел, что Марк стоит на своей кровати, опершись
о стенку, и смотрит перед собой таким взглядом, точно он не совсем еще
проснулся. Но когда Вася радостно обратился к нему, он тотчас вспомнил, что
днем они поссорились из-за колоды карт. Поэтому он быстро лег в кровать и
уткнулся в подушку. Васю это огорчило.
- Ты разве не пойдешь к свечке? - спросил он упавшим голосом
- Не пойду! - решительно ответил Марк.
- Отчего?
- Ага, отчего? А карты помнишь?..
- Ну, выходи, завтра отдам.
- Врешь?
- Право, отдам. И еще дам трубу, играть до обеда.
- Ей-богу?
- Ну, ей-богу.
- Скажи три раза.
- Оставь.
- Нет, скажи три раза, а то сейчас засну.
В душе Васи подымалась глухая досада: разве мало одной клятвы? Но Марк
был задира и иногда любил поломаться, а теперь, вдобавок, вымещал вчерашнюю
досаду, сознавая, что Голован в его руках и исполнит его бесцельное
требование. Действительно, покраснев от стыда, Вася скороговоркой произнес
трижды: "ей-богу, дам карты".

Тогда Мордик вылез из кровати и подошел к свечке, к большой радости
брата.
Обыкновенно Вася просыпался первым, и промежуток одиночества казался
ему ужасно долгим. Пока он старался не глядеть никуда по сторонам и ни о чем
не думать, кроме свечи, тараканов и таза,- ему казалось, будто кто-то
склоняется над ним, кто-то ходит сзади, кто-то глядит на него и дышит.
Воображение чутко настраивалось, и он чувствовал себя совершенно одиноким в
освещенном пространстве, точно это была вершина горы, а кругом раскинулась
темная и враждебная бездна.
Зато, когда неробкий и положительный Марк подходил к свету, призраки
тотчас же исчезали, и воображение направлялось в другую сторону: теперь в
нем являлись другие образы, более спокойные и доставлявшие Васе величайшее
наслаждение. По большей части это были рассказы из семейных преданий,
которые Голован схватывал из отрывочных воспоминаний матери и отца в
каком-нибудь беглом разговоре с гостями, в зале. Он ловил эти отрывки с
бессознательною жадностью, и в ночные часы, у свечки, когда напуганное
призраками воображение несколько успокаивалось, странное вдохновение
охватывало юного сказочника: обрывки семейных преданий соединялись в
стройное целое непонятным для него самого образом. Как это выходило, он не
знал. Он не знал также, откуда брались некоторые подробности, которых никто
ему не рассказывал, но только он был уверен, что все это истинная правда. Он
говорил легко и свободно о том, что было с отцом и матерью, "когда нас еще
не было", а порой - что было и с ним самим, когда его еще не было. Мать и
отец в этих рассказах, правда, и самому Васе, и его слушателям казались не
совсем такими, как теперь. Они были те же, но немножко иные. Ведь, в
сущности, все должно было быть немножко иное, "когда нас не было". Трудно,
например, представить себе, что мама когда-то была такая же маленькая, как
Шура, и играла куклами, а папа - было время - вовсе не ездил в должность, а
скакал верхом на палке, в бумажном колпаке. Это было так странно и
удивительно, что девочки хохотали, а самая младшая хлопала даже в ладоши,
рискуя разбудить няньку. После этого ничто уже не казалось удивительным, и
Голован свободно распоряжался событиями этого мира, с которыми дети
свыкались, как свыкаешься, глядя в цветные стеклышки, с тем, что небо
кажется красным, и деревья тоже, и красный кучер погоняет красную лошадь,
причем красные колеса подымают красную пыль по дороге... У мамы был тогда
большой козел, который всех убивал насмерть рогами, а мама водила его на
ленточке, как собачонку. И когда папа задумал жениться на маме, то маме было
еще только четырнадцать лет, и козел чуть не убил папу насмерть. Но папа
все-таки украл маму из окна и женился. А потом, когда Вася был уже на свете,
маму хотели у папы отнять, отдать в монастырь и чтоб они опять были не
женаты, а Васи тогда опять не было бы, потому что у неженатых никогда не
бывает детей. И все это он помнит. Ему кажется также, что он помнит, как
папа украдывал маму из окна. Он в это время привстал в кроватке. Отец раз
назвал его за этот рассказ дураком. Когда же он рассказал, какая была
кроватка, и где она стояла, и какая была комната, то отец назвал его дураком
вторично, потому что его тогда не было на свете, а в кроватке, которую он
описывает, спала сама мама, когда еще была маленькой девочкой, и комната
была та, где мама жила девочкой, а отец женился на ней в другом городе. И,
должно быть, мама ему рассказывала о своей комнате, а он теперь врет, что
сам ее видел. Все выходило как будто и так, и отец оказывался прав; но Вася
с горечью думал про себя, что взрослые всегда оказываются правы, а в
сущности это не так: стоило ему зажмурить глаза, и перед ним являлась
какая-то комната, и окно, и папа несет из окна маму. При этом луна светила
как-то странно, потому что и луна была, конечно, немножко иная, как и люди.
Все это и многое другое оживало ночью, и каждый раз, всматриваясь в эти
картины, Вася открывал в них все новые подробности. Каждый раз новооткрытая
мелочь срасталась с прежними так крепко, что при следующем рассказе ее уже
нельзя было отделить, и Васе казалось, что он все это непременно видел и
помнит. Это обстоятельство подавало иногда повод к недоразумениям: Марк,
скептический и положительный, напоминал порой, что раньше Вася рассказывал
иначе, и начинал утверждать, что все это враки и "не может быть". Вася
страдал и старался смягчить Марка мягкостью и заискиванием; но иногда это не
действовало, и Мордик, со свойственными ему упрямством и жестокостью,
начинал отрицать все. Во-первых, он утверждал, что он все-таки был бы, если
бы даже папу с мамой сделали опять неженатыми. Он все-таки был бы себе, да и
только, знать бы ничего не хотел... Мало ли что!.. Потом он говорил, что
Вася не видал, как папа украдывал маму через окно, потому что Васи тогда не
было; папа с мамой были еще не женаты, а сам же Вася говорит, что у
неженатых не бывает детей. Потом он шел еще дальше и подвергал сомнению
самый факт "украдывания". Женятся всегда днем и выходят прямо в двери; он
видел, как на соседнем дворе женился лакей. Он сошел с крыльца и сел на
извозчика, а горничная, которая тоже с ним женилась, села в барскую коляску.

- Ну врешь... ну вот и врешь! - горячо вступалась за Васю Маша.- Я сама
слышала, папа говорил в гостиной, что мама - краденая и что ее хотели
отнять.
- Нет, не краденая... нет, не краденая! - упрямо твердил Мордик.
- Значит, по-твоему, папа солгал, скажи: солгал? - наступала горячо
Маша.
- Папа смеялся, а вы, дураки, верите!.. Что взяла?.. И козла не было,-
все это одни выдумки и враки и не может быть...
- Нет, не враки, нет не "не может быть", а ты - противный спорщик,
гадкий Мордик!..
- Враки, враки, враки!..-твердил Марк с холодным озлоблением.
- Не враки, не враки, не враки!..- старалась переспорить его Маша, а
маленькая Шура, всегдашняя сторонница сестры, начинала плакать.
Шум будил няньку... Но если даже этого не случалось, беседа все же была
совершенно испорчена. Дети в эту минуту ненавидели Мордика, как и тогда,
когда они с трудом возводили карточные домики, а он упрямо стрелял в них
каждый раз из угла бумажными шариками.
Фантастические домики Голована тоже рушились от скептического
прикосновения, и дети расходились от свечки в кислом и охлажденном
настроении. Вася огорчался до слез, тем более, что он понимал, в сущности,
что Мордик, пожалуй, прав. Но только дело-то не в этом. И Вася тоже прав, и
он вовсе не лгун. И потом: как же не было козла, когда козел был наверное, и
мама сама говорила?..

V

Подойдя теперь к свече, Марк первым делом изловчился и щелкнул одного
из тараканов так ловко, что тот несколько раз перевернулся в воздухе и, как
шальной, побежал в угол.
Марк держался смело и свободно. Не особенно красивые черты производили
впечатление уверенности и некоторой положительности. Вася был любимцем
матери, Марк - отца, который любил его за положительность и храбрость. Он не
боялся темной комнаты, не боялся холодной воды, кидался в реку так же
свободно, как и взбирался на полок жарко натопленной бани. Между тем
воображение у Васи настраивалось уже заранее; заранее он пожимался от
холода, и от этого, казалось, самая кожа делалась у него чувствительнее; он
дрожал от холода там, где Марку было только прохладно, и обжигался тогда,
когда Марк утверждал, стоя во весь рост на полке, что ему "ничего не жарко".
Впрочем, исключая случаи, вроде вышеприведенного, братья были очень дружны и
понимали друг друга с полуслова, а иногда и без слов.
- Ну, что, видел опять? - спросил Мордик.
- Зеленого? - видел.
- Врешь, я думаю.
- Ей-богу, видел.
- Ну?
- Ничего не лгу! Видел, больше ничего... Без лица.
- Из бумаги?
- Как будто... не надо говорить.
- Вот глупости! Я не боюсь. Чего же бояться, если он из картона? Ну,
ты, зеленый, выходи! - храбрился он, повернувшись к дверям. Однако вид
черной темноты подействовал и на него; он отвернулся и добавил уже тише: - Я
бы его разодрал, больше ничего.
Вася поспешил переменить разговор.
- А тебе кажется странно? - спросил он. Мордик подумал.
- В самом деле, кажется. А тебе?
- И мне кажется. Отчего бы это?
- Оттого, что... на дворе ветер,- сказал Мордик, прислушиваясь к
шелесту листьев.
- И дождь шел большой. И теперь еще идет, но поменьше. Но это не
оттого. А кажется тебе,- живо прибавил он,- что это шелестят листом
бумаги... о-о-ог-ромным?
Мордик прислушался и сказал:
- Нет, не кажется.
- А кажется тебе, что это сыплют зерно в бочку? Мордик опять послушал.
- Вовсе не кажется, потому что это ветер.
- А мне иногда кажется. Но, все-таки, сегодня странно не от этого.
- А отчего?
- Не знаю. Знал, да забыл. Теперь не знаю.
- И я не знаю. Оба помолчали.
В это время на другой половине дома, отделенной длинным коридором,
скрипнула быстро отворенная дверь.
Ей отозвалась в детской оконная рама, пламя свечи колыхнулось, и дверь
опять захлопнулась.
- Слышал? - спросил Вася.
- Да, слышал... Постой-ка.

Действительно, в несколько мгновений, пока дверь открывалась и
закрывалась, с другой половины донеслись каким-то комком смешанные звуки.
Очевидно, там не спали и, пожалуй, не ложились всю ночь. Чей-то голос
требовал воды, кто-то даже голосил и плакал, кто-то стонал... При последнем
звуке у мальчиков сердца забились тревожно.
- Знаешь, что это там? - живо спросил Вася.
- Знаю. У мамы скоро родится девочка.
- А может, мальчик
- Н-ну... может и мальчик.
Мордик помнил два случая рождения, и оба раза это были девочки. Потому
ему и теперь казалось, что должна родиться непременно девочка. Впрочем, так
как он помнил рождение девочек, а своего и Васина не помнил, то порой ему
приходила в голову неосновательная идея, что рождались только девочки,
потому было время, когда их вовсе не было. А они, мальчики, никогда не
родились и всегда были. Он не особенно верил сам в эту теорию, но она
возвышала его в собственном мнении и давала преимущество перед девочками,
которые тоже хотели бы "всегда быть", но должны были смириться перед
недавностью факта рождения Шуры.
- Вот отчего и кажется странно...- сказал опять Вася.
- Вре-ешь...- протянул было Мордик, но потом согласился: - а пожалуй,
твоя правда.
- Конечно, от этого. Видишь, там никто не ложился. И потом ведь это
всегда бывает странно... Оба задумались.
- Вдруг не было девочки, вдруг есть...- сказал Голован.
- Да,- повторил и Мордик,- вдруг не было, вдруг есть... Странно: откуда
берутся?.. Постой, я знаю,-поторопился он с открытием: - подкидывают!
Объяснение было просто, но не удовлетворительно.
- Нет,- сказал Голован.
- Отчего это нет?
- Оттого что... оттого... вот отчего нет: потому что откуда же тот
человек возьмет, который подкинет?
- Он у другого.
- А другой?
- Еще у кого-нибудь.
- А еще кто-нибудь где возьмет?
- Н-не знаю... Няня говорит: меня под лопухом нашли. Пустяки, я думаю.
- Конечно, глупости. Кто туда положит ребенка? И насчет золотой
нитки... будто на золотой нитке спускают,- тоже глупости.
- Уж эта старая скажет!.. Ну, а как по-твоему: откуда?
- Конечно, с того света.
Мордик задумался. Мысль показалась ему очень простой и ясной...
Понятно: на этот свет попадают с того света.
- Ну, а как?
- Может быть, приносят ангелы.
- Ангелов, может, еще и нет.
- Ну, уж это ты не говори. Это грех. Уж это все знают, что есть.
- А дядя Михаил...
- Мало ли что. Когда люди видели...
- Кто видел?
- Многие видели. Я тоже видел... во сне...
- Какой он?
- Белый-белый. Летел от сада Выговских, все с дерева на дерево, а потом
перелетел через огород, через площадь. А я смотрю, где он сядет. Сел на
крышу на лавчонке Мошка и стал трепыхать крыльями. Потом снялся и полетел
далеко-далеко.
- Хорошо летает?
- Отлично. Я потом говорю Мошку: я видел во сне, что на твоей крыше
сидел ангел.
- А Мошко что?
- А Мошко говорит: ай-вай, какая важность! У меня каждый шабаш бывают в
доме ангелы, а черти насядут на крышу, все равно как галки на старую
тополю...
- Хвастает.
- Н-нет, едва ли. У евреев многое бывает. А помнишь Юдка?

VI

Юдка был огромный жид, с громадною бородой и страшными полупомешанными
глазами. Он разносил по домам лучшие сорта муки и продавал ее в розницу.
Отмерив муку гарнцами, он потом прикидывал еще по щепотке - "для деток, для
кухарки, для няньки, для кошки, для мышки". При этом его борода тряслась, а
глаза вращались в орбитах. Как только его громадная фигура с мешком на
согнутой спине являлась в воротах, детьми овладевало ощущение ужаса и
любопытства. Они дрожали перед Юдкой, но не могли себе отказать в
удовольствии посмотреть, как Юдка будет прикидывать "на кошку, на мышку". Он
ходил каждую неделю и каждый раз производил на детей чрезвычайно сильное
впечатление.

Как-то однажды Юдка вдруг исчез и не являлся несколько недель И мать, и
дети сильно недоумевали и думали, что старый жид умер. Оказалось другое, а
именно в судный день Юдку схватил жидовский чорт, известный в народе под
именем Хапуна. На кухне рассказывали историю со всеми подробностями. В
судный день евреи собираются к вечеру в синагогу, оставляя "патынки" (туфли)
у входа. Потом зажигают множество свечей, закрывают глаза и начинают жалобно
кричать от страха. В это время Хапун на них налетает, как коршун, и хватает
одного. Потом, когда выходят из синагоги, все разбирают свои патынки, но
одна пара всегда остается. В этот раз остались громадные патынки старого
Юдки, а потому все узнали, что Юдку схватил Хапун.
Потом Юдка вдруг опять появился, но он хромал и казался разбитым, а
дети его стали бояться еще больше. Оказалось, что Юдку спас его приягель
мельник из Кодни. Мельник этот вышел вечером на свою греблю и стоял
спокойно, почесывая брюхо и слушая, как вода шумит в потоках и бугай бухает
в очеретах. А вечер был ясный. Вдруг видит: летит "какое-то" по небу.
Присмотрелся, а это Хапун тащит огромного жида. "Ну,-думает мельник,-
другого такого крупного жида не найти. Не иначе только Хапун моего
покупателя, старого Юдку, на этот раз сцапал". Конечно, если бы не то, что
Юдка всегда брал у мельника муку, никогда мельник не стал бы вмешиваться в
это дело. Но тут он-таки пожалел старого знакомого.
Поэтому, затопав ногами, он крикнул вдруг во весь голос:
"Кинь, это мое!" Хапун выпустил ношу и взвился кверху, трепыхая
крыльями, как молодой шуляк, по которому выстрелили из ружья (голос у
коднинского мельника-таки мое почтение!). А бедный жид со всего размаху
шлепнулся на греблю и сильно расшибся.
Юдка был налицо, и все видели, что он действительно хромал после этого
происшествия. Поэтому и Мордик не стал спорить: действительно, у евреев
многое бывает. Кроме того, напоминание об Юдке и вообще рассеяло в нем
зачатки скептического упрямства.
- Да, так вот тогда Мошко много мне рассказывал... и то, как родятся
дети.
- Ну?
- Он говорит, у бога есть два ангела: один вынимает из людей душу, а
другой приносит новые души с того света. Вот когда надо у кого-нибудь
родиться ребенку, та женщина делается больна.
- Отчего?
- А оттого, что бог посылает обоих ангелов: марш оба на землю к
таким-то людям и ждите моего приказа. Если на тех людей бог не серди гея, то
говорит: положите ребенка около матери и ступайте оба назад. Тогда мать
опять выздоравливает. А иногда говорит: возьми ты, смерть, душу у матери. И
тогда мать умирает. А иногда говорит: возьми и мать, и ребенка,- тогда оба
умирают.
- А знаешь что,- добавил Голован,- может, это и правда, потому что
всегда боятся, когда надо ребенку родиться, и мама недавно говорила: а
может, я умру.
- А тетя Катя и умерла.
- Ну, вот видишь.
- Должно быть, этот ангел страшный?
- Нет, зачем... я думаю, не очень страшный. Ведь он не по своей воле.
Думаешь, ему очень приятно, когда через него все плачут? Да что ж ему
делать? Бог велит,- он должен слушаться. Он ведь не от себя.
- А заметил ты, после того как Катя умерла, какие у Генриха глаза
стали?
- Темные.
- Нет, не темные,- большие.
- Большие и темные. И никогда он с нами так не шалит, как бывало.
- И все ссорится и спорит с Михаилом.
- Я знаю, отчего он сердится. Я слышал, как они сильно ссорились.
Михаил говорил: когда человек умрет, то из него сделается порошок, и
человека нет вовсе. А Генрих говорит, что человек уходит на тот свет и
смотрит оттуда, и жалеет...
- Так что? за что ж тут сердиться?
- Э! видишь: если из человека делается порошок, то, значит, и из Кати
тоже. А он этого не хочет... Он ее любит.
- Как же любит, когда ее нету?..
- Любит...
Оба помолчали. Так как ни одному из них не приходило в голову снять со
свечи, то она нагорела так сильно, что фитиль стал словно гриб. Придавленное
пламя тянулось кверху языками, точно ветки дерева с обстриженною верхушкой;
от этого освещенное пространство стало еще ограниченнее. Не было видно ни
стен, ни потолка, ни окон. Темнота шатром нависла над мальчиками, и шатер
этот вздрагивал и колебался. А плеск дождевых капель и шорох деревьев
теперь, казалось, проникли в самую комнату и раздавались в ее темноте. И оба
мальчика чувствовали, что такой странной ночи не было еще никогда.
Теперь оба уже уяснили себе содержание этого ощущения странности.

Нездоровье матери и ее предчувствие, тревожная нежность отца, воспоминание о
смерти тети Кати, потом это необычайное движение, говор и топот шагов на той
половине, и чей-то плач, и чьи-то стоны - все это было сведено к одному и
получило форму. Несмотря на сомнительный авторитет лавочника Мошка, даже
скептический Марк не находил возражений против теории, только что развитой
Голованом. Новая жизнь готовилась войти в их дом, а идущая с ней об руку
смерть простерла над домом свои темные крылья; вместе с слабым стоном
матери, ее веяние пахнуло в детские души сострадание"! и ужасом.
- Слушай!-тихо сказал Марк.
- Что? - еще тише спросил Вася.
Марк наклонился к нему, как будто боясь, чтобы звук его слов не проник
туда, за темный купол над их головами.
- Слушай... ведь если это правда, то, значит, оба они...
- Да... где-нибудь тут...- Оба почувствовали внезапную дрожь.
- Разбудим девочек.
- И няньку... ступай разбуди.
- Я... боюсь.
- И... и я тоже,- признался бесстрашный Марк, Оба брата инстинктивно
подвинулись друг к другу и свечке. Темнота, до сих пор нависавшая сверху,
теперь поглотила и печку, и стену, и кровати, и соседнюю комнату с девочками
и нянькой, и даже самое воспоминание о них отодвинулось куда-то далеко. А
шорох и шопот окончательно вошли со двора, и кто-то тихо говорил над
головами двух братьев что-то непонятное, но очень важное.
Так прошло несколько минут. Может быть, прошло бы и больше, если бы
Марку не пришло в голову снять нагар со свечки. Но как только он сделал это,
пламя сразу выровнялось, купол над головами быстро раздвинулся, открывая
потолок, стены, знакомую старую печку с задымленным отдушником, кровати с
измятыми подушками и брошенными на пол одеялами и дверь в соседнюю спальню
девочек. Вместе с тем шорох ушел из комнаты и, вместо важного голоса,
слышался плеск разрозненных струек на дворе.
- Пойду разбужу,- сказал Мордик, подымаясь и направляясь в комнату
девочек.- Нянька, нянька, вставай! - тормошил он старуху.
Нянька быстро села на своей постели, с выпученными, удивленными
глазами.
- А что? Разве уже? - спросила она испуганно.- Ах я, старая, проспала!
Она поправила на голове кичку, из-под которой выбились седые космы, и,
быстро надев башмаки, накинула на плечи свитку.
- Кыш у меня!.. Сидите от-тут смирно. Я скоро приду. И старуха
торопливо вышла в коридор. Вскоре ее шаги смолкли, и Марк смотрел на брата в
печальном разочаровании.
- Ушла!.. Вот дура! - сказал он.
- Да, лучше было не будить. Как же теперь мы одни?
- Разбудим девочек.
Но девочки, разбуженные возней, проснулись сами.
Слышно было, как старшая помогает младшей выбраться из кроватки, и
вскоре обе они появились в дверях, держась за руки.
- Здравствуйте, судари, вот и мы! - сказала Маша весело и немного
жеманясь. Заметив, что няньки нет, она говорила радостно и громко.
- Тише, дура! - оборвал ее Марк.- У мамы родится новая девочка, а ты
тут кричишь.
- Тише, все! - сказал старший, к чему-то прислушиваясь. Девочки смирно
уселись около свечи и тоже смолкли.

VII

Дождь, очевидно, совсем перестал. Прежний непрерывный шум разорвался, и
из-за него яснее выступили дальние звуки: колыхание древесных верхушек, лай
сонной собаки и еще какой-то тихий гул, который, начавшись где-то очень
далеко, на самом краю света, теперь понемногу вырастал и подкатывался все
ближе.
- Кто-то едет,- сказал Мордик.
- Далеко, в городе...
Среди сна и тишины ночи, нарушаемой только плеском воды из водосточных
труб да шелестом ветра, этот одинокий звук колес невольно приковывал
внимание. Кто едет, куда, в эту странную ночь?.. Вася задумался. Ему
представилась в отдалении катящаяся по темным и пустым улицам маленькая
коляска, непременно маленькая, с маленькими коваными колесиками, потому что
и этот мелодичный рокот казался маленьким и тихим, хотя долетал ясно.
Маленькие лошадки быстро отбивают дробь копытами по мостовой, и маленький
кучер заносит руку с кнутом. Кто же это едет в поздний час по улицам спящего
города?
Колеса рокотали, катились ближе, быстрее... Потом шум сразу оборвался,
и послышалось только тихое тарахтение по мокрой немощеной дороге; то лязг
обода о камешек, то скрип деревянного кузова прорывались время от времени и
каждый раз все ближе...

- Полем едет... к нам,- сказал Мордик. Дом стоял на краю города, рядом
с широким пустырем, заросшим бурьянами и травой. Кто же это мог ехать к ним
ночью, да еще в такую ночь, когда все так странно и у них должен родиться
ребеночек? И сразу этот стук подъезжавшего экипажа присоединился ко всему,
что было необычно, что творилось у них только в одну эту ночь...
Затаив дыхание, дети слушали, как отворились ворота, как колеса шуршат
по двору и подъезжают к крыльцу. После этого суетня усилилась, участилось
хлопанье дверей и движенье на той половине.
- Это привезли ребеночка? - спросила Маня.
- Молчи!..
Вася прислушался, и в его воображении рисовалась странная картина:
ангелы вылезли из коляски. Они бережно несут ребеночка, отдают его маме и
поздравляют:
все слава богу, все слава богу! Берите его себе, все будут живы...
Но только странно: в доме все так тихо, и никто не радуется. Суета
смолкла, двери перестали хлопать. Кто-то осторожно подошел в коридоре к
ближайшей двери, где жила старая тетка, никогда не выходившая из своей
комнаты, и Вася слышал разговор:
- Слава богу, приехал! Теперь все будет хорошо.
- Ох, барыня, погодите радоваться! Сама-то в обмороке... Боже мой, как
трудно...
Потом дверь скрипнула, и все стихло. Еще через минуту в детскую вбежала
нянька. Космы седых волос окончательно выбились из-под головного платка, по
сморщенному лицу текли слезы. Не обращая внимания на детей, она пошарила в
сундуке, потом забралась к себе на постель, и, когда она опять выбежала,
дети увидели в спальной красноватый отблеск. Перед иконой тихо разгоралась
"страшная свеча", "громница"...
Девочки ничего не понимали и только смотрели перед собой широко
открытыми глазами. Братья смотрели друг на друга и ждали: кто из них
заплачет первый. Тогда детская сразу переполнилась бы неудержимым ревом...
Но было слишком страшно... На дворе кто-то гудел протяжно и сердито, и дети
уже не узнавали в этом гудении голос ветра, пролетавшего над садом.
Но вдруг дальняя дверь опять отворилась, и чей-то странно спокойный,
уверенный голос сказал громко:
- Отлично, отлично! Поздравляю! - и долгий облегченный вздох, какого
никогда в жизни не приводилось слышать детям, тихо пронесся по всему дому и
угас...
Васе вдруг стало как-то радостно, хотя в голове путалось еще больше...
Он не знал, что значит этот странный голос, и ему казалось, что он засыпает.
Напряжение этой ночи брало свое, Шура дремала сидя, и дети не замечали, как
идет время...
- А я знаю, кто приехал,- сказал вдруг Марк, не поддавшийся дремоте, но
слова замерли у него на устах. Дверь опять отворилась, но теперь никаких
звуков не было слышно, кроме детского плача. Плакал маленький ребеночек
каким-то особенным, тонким, захлебывающимся голосом, но упрямо и громко...
Это было так неожиданно, и плач слышался так ясно, что даже маленькая
Шура очнулась, подняла голову и сказала:
- Де'тинька... па'цит.
Впрочем, ее это, повидимому, нисколько не удивило. Зато все остальные
повскакали с мест. Маша захлопала в ладоши, а Марк кинулся к дверям.
- Пойдем туда!
Вася пошел за ним, но у порога остановился.
- А заругают?
- Ну, один раз ничего...- успокоил Марк. Он хотел сказать, что именно
этот раз, в эту ночь, все позволительно.- А вы, девочки, оставайтесь...
Но Маша думала иначе:
- Вот какой умный! Оставайся сам, если хочешь... Пойдем, Шурочка,
пойдем, милая! - и она торопливо подняла Шуру.
- Пускай идут,- поддерживал Вася, понимавший хорошо, что он и сам ни за
что бы не остался.
Когда они открыли дверь в коридор, на них пахнуло теплым и влажным
ветром. Сверх ожидания, коридор оказался освещенным: в самом конце у входной
двери кто-то забыл сальную свечу в подсвечнике. Она вся оплыла, ветер
колыхал ее пламя, летучие тени бегали по всему коридору, то мелькая по
стенам, то скрываясь в углах, а черное отверстие печки, находившееся
посредине, тоже как будто шевелилось, перебегая с места на место. Вообще и
коридор в эту ночь стал совеем иной, необычный. В полуоткрытую дверь
виднелась часть синего ночного неба, и черные верхушки сада качались и
шумели.
Когда дета подошли к концу коридора, ветер обвеял их голые ноги.
Дверь "на ту половину" была недалеко от входа, направо. Марк шел
впереди и первый, поднявшись на цыпочки, тихо открыл эту дверь. Дети гуськом
шмыгнули в первую комнату.
Знакомые прежде, комнаты имели теперь совсем другой вид. Прежде всего
дети обратили внимание на дверь маминой спальни. Там было тихо, слабый свет
чуть-чуть брезжил и позволял видеть фигуру отца, нежно склонившегося к
изголовью кровати... Темная фигура незнакомой женщины порой проходила
неясною тенью по спальне.

Марк дернул Васю за рукав.
- Видишь теперь, кто это приехал?
- Кто?
- Смотри: дядя Генрих и... Михаил.
Вася отвел глаза от дальней двери и взглянул в среднюю комнату,
отделявшую переднюю от спальной. Это была прежде гостиная, но теперь в ней
все было переставлено по-иному. Дядя Генрих сидел задумчиво на стуле, под
висячей лампой, и на его бледном лице выделялись одни глаза, которые,
казалось детям, стали еще больше. Михаил без сюртука, с засученными рукавами
вытирал полотенцем руки.
- Что теперь делать? - спросил растерянно Вася. Во всех практических
начинаниях он предоставлял первенство Марку.
- Не знаю,- ответил тот, отодвигаясь в тень. Дети последовали за ним.
Присутствие Генриха и Михаила их озадачило. Генрих прежде был весельчак,
играл с детьми, щекотал их и вертел в воздухе. Около двух лет назад у него
родилась Шура, а жена умерла. С тех пор он уехал в другой город и редко
навещал их, а когда приезжал, то дети замечали, что он сильно переменился.
Он был с ними попрежнему ласков, но они чувствовали себя с ним не
попрежнему: что-то смущало их, и им не было с ним весело. Теперь он глубоко
задумался, и в глазах его было особенно много печали.
Михаил был гораздо моложе брата. У него были голубые глаза, белокурые
волосы в мелких кудрях и очень белое, правильное, веселое лицо. Вася знал
его еще гимназистом, с красным воротником и медными пуговицами, но это,
все-таки, было давно. Потом он появлялся из Киева в синем студенческом
мундире и при шпаге. Старшие говорили тогда между собой, что он становится
совсем взрослый, влюбился в барышню, сделал раз "операцию" и уже не верит в
бога. Все студенты перестают верить в бога, потому что режут трупы и ничего
уже не боятся. Но когда приходит старость, то опять верят и просят у бога
прощения. А иногда и не просят прощения, но тогда и бывает им плохо, как
доктору Войцеховскому... Такие всегда умирают скоропостижно, и у них
лопается живот, как у Войцеховского...
Михаил никогда не обращал на детей внимания, и детям всегда казалось,
что он презирает их по двум причинам: во-первых, за то, что они еще не
выросли, а во-вторых - за то, что сам он вырос еще недавно и что у него еще
почти не было усов. Впрочем, когда теперь он подошел к лампе и надел совсем
новый мундир, дети удивились, как он переменился: у него были порядочные
усики и даже бородка, и он стал на самом деле взрослый. Лицо у него было
довольное и даже гордое. Глаза блестели, а губы улыбались, хотя он старался
сохранить важный вид... Надев мундир, он-таки не вытерпел и, крутя папиросу,
сказал Генриху:
- Ну, что скажешь, Геня, каково я справился?.. А случай трудный, и этот
старый осел, Рудницкий, наверное отправил бы на тот свет или мать, или
ребенка, а может быть, и обоих вместе...
Генрих отвел глаза от стены и ответил:
- Молодец, Миша!.. Да, мы приехали с тобой вовремя. Может быть, если бы
два года назад... у моей Кати...
Но тут голос его стал глуше... Он отвернулся.
- А все-таки,- сказал он,- рождение и смерть... так близко... рядом...
Да, это великая, тайна!.. Михаил пожал плечами.
- Эту тайну мы, брат, проследили чуть не до первичной клеточки...
Дети недоумевали и не знали, на что решиться. Во-первых, все оказалось
слишком будничным, во-вторых, они поняли, что и в эту ночь им может
достаться за смелый набег, как и всегда; а даже выговор в присутствии
Михаила был бы им в высшей степени неприятен. Неизвестно, как разрешилось бы
их двусмысленное положение, если бы не вмешался неожиданный случай.
Входная дверь скрипнула, приотворилась, и кто-то заглянул в щелку. Дети
подумали, что это няня, наконец, хватилась их и пришла искать. Но щель
раздвинулась шире, и в ней показалась незнакомая голова с мокрыми волосами и
бородой. Голова робко оглянулась, и затем какой-то чужой мужик тихонько
вошел в переднюю. Он был одет в белой свитке, за поясом торчал кнут, а на
ногах были громадные сапожищи. Дети прижались к стене у сундука.
Мужик потоптался на месте и слегка кашлянул, но будто нарочно так тихо,
что его никто не услыхал в спальной. Все его движения обличали крайнюю
робость, и дверь он оставил полуоткрытой, как будто обеспечивая себе
отступление. Кашлянув еще раз и еще тише, он стал почесывать затылок. Глаза
у него были голубые, бородка русая, а выражение чрезвычайной робости и почти
отчаяния внушало детям невольную симпатию к пришельцу.
Отчасти тревожный шопот детей, отчасти привычка к полутьме передней
указали незнакомому пришельцу его соседей. Он, видимо, не удивился, и в его
лице появилось выражение доверчивой радости. Тихонько на цыпочках, хотя
очень неуклюже, он подошел к сундуку.
- А что мне... коней распрягать прикажут? - спросил он с видом такого
почти детского доверия к их "приказу", что дети окончательно ободрились.

- А это вы привезли маленького ребеночка? - спросила Маша.
- Э! какого ребеночка? Я привез пана с паничом... А что мне, не знаете
ли, коней распрягать или как?
- Не знаем мы,- сказал Мордик.
- А ты вот что: ты, паничку, поди в ту комнату, да и спытай у панича, у
Михаила, что он скажет тебе?
- Сходи сам.
- Да я, видите ли, боюсь... Мне того, мне не того... А вы бы
сходили-таки, вам-таки лучше сходить. Не бог знает, что с вами сделают.
- Ас тобой?
- Э, какой же ты, хлопчику, беспонятный. Иди-бо, иди...
Он выдвинул Марка из угла и двинул к дверям. Марк предпочел бы лучше
провалиться сквозь землю, чем предстать теперь перед всеми - и в особенности
перед Михаилом - в одной рубашке и так неожиданно. Но рука незнакомца твердо
направляла его вперед.
- Что это, откуда-то дует...- послышался тихий голос матери. Тогда
Михаил повернулся на стуле, и Марк понял, что участь его решена. Поэтому он
со злобой отмахнул руку незнакомца и храбро выступил перед удивленными
зрителями.
- Он говорит, вот этот...- заговорил Марк громко и с очевидным желанием
свалить на мужика целиком вину своего неожиданного появления,- узнай,
говорит, что, мне лошадей распрягать или не надо?..
- Кто? где? - спрашивал отец, повернувшийся на говор.
- Там вот, мужик.
Но мужик в это время предательски отодвинулся к выходной двери и,
наполовину скрывшись за ней, политично ожидал конца сцены. Маша, увидев этот
маневр, пришла в негодование.
- А ты зачем прячешься? Вот видишь какой: вытолкнул Маркушу, а сам
спрятался!..
Это вмешательство выдало всех. Михаил взял с комода свечку, поднял ее
над головой и осветил детей.
- Эге,- сказал он,- тут их целый выводок. И дурень Хведько с ними.
Хведько, это ты там, что ли?
- А никто, только я. Я бо спрашиваю, чи распрягать мне коней?
- Дурень, запирай двери! - крикнул Михаил.- Да не уходи пока! Погоди
там в передней. Мужик с большой неохотой повиновался.
- Ну, теперь расправа: как вы сюда попали, пострелята? Ты зачем их
привел, Хведько?
- А какой их бес приводил... Я вошел спытать, чи распрягать мне коней.
Гляжу, а их там напхано целый угол. Вот что! А мне что? Вот и маленькая
панночка говорит:
"Ты ребеночка привез"... Какого ребенка, чудное дело...
Все засмеялись.
- Ну, теперь вы говорите: как сюда попали? Оба мальчика угрюмо
потупились... Они ждали чего-то необычайного, а вместо того попали на
допрос, да еще к Михаилу.
- Мы услышали, что ребеночек плачет,- ответила одна Маша.
- Ну, так что?
- Нам любопытно,- угрюмо ответил Марк,- откуда такое?
- Ого, ото! - сказал на это Генрих, который, между тем, взял на руки
свою Шуру.- Вот что называется вопрос! Спросите у него,- кивнул он на
Михаила,- он все знает.
Михаил поправил свои очки с видом пренебрежения.
- Под лопухом нашли,- сказал он, отряхивая свои кудри.
Пренебрежение Михаила задело Марка за живое.
- Глупости,- сказал он с раздражением.- Мы знаем, что это не может
быть. На дворе дождик, она бы простудилась.
- Ну вот, одна гипотеза отвергнута,- засмеялся Генрих,- подавай, Миша,
другую...
- Спустили прямо с неба на ниточке.
- Рассказывайте...- возразил Марк, входя все в больший азарт.- Видно,
сами не знаете. А мы вот знаем!
- Любопытно. Верно, от старой дуры, няньки?
- Нет, не от няньки.
- А от кого?
- От... от жида Мошка.
- Еще лучше! А что вам сказал мудрец Мошко?
- Расскажи, Вася,- обратился Марк к Головану.
- Нет, рассказывай сам.- Вася был очень сконфужен и чувствовал себя
совершенно уничтоженным насмешливым тоном Михайловых вопросов. Марк же не
так легко подчинялся чужому настроению.
- И расскажу, что ж такое? - задорно сказал он, выступая вперед.- У
бога два ангела...
И он бойко изложил теорию Мошка, изукрашенную Васиной фантазией. По
мере того как он рассказывал, его бодрость все возрастала, потому что он
заметил, как возрастало всеобщее внимание. Даже мать позвала отца и
попросила сказать, чтобы Марк говорил громче. Генрих перестал ласкать Шуру и
уставился на Марка своими большими глазами; отец усмехнулся и ласково кивал
головой. Даже Михаил, хотя и покачивал правою ногой, заложенною за левую, с
видом пренебрежения, но сам, видимо, был заинтересован.

- Что же, это все... правда? - спросил Марк, кончив рассказ.
- Все правда, мальчик, все это правда!-сказал серьезно Генрих.
Тогда Михаил, еще за минуту перед тем утверждавший, что ребят находят
под лопухом, нетерпеливо повернулся на стуле.
- Не верь, Марк! Все это - глупости, глупые Мошкины сказки...
Охота,повернулся он к Генриху,- забивать детскую голову пустяками!
- А ты сейчас не забивал ее лопухом?
- Это не так вредно: это - очевидный абсурд, от которого им отделаться
легче.
- Ну, расскажи им ты, если можешь...
- Ты знаешь, что я мог бы рассказать...
- Что?
Михаил звонко засмеялся.
- Физиологию... разумеется, в популярном изложении... Надеюсь, это была
бы правда.
- Напрасно надеешься...
- То есть?
- Ты знаешь немногое, а думаешь, что знаешь все... А они чувствуют
тайну и стараются облечь ее в образы... По-моему, они ближе к истине.
Михаил нетерпеливо вскочил со стула.
- А! Я сказал бы тебе, Геня!.. Ну, да теперь не время. А только вот
тебе лучшая мерка: попробуйте вы все, с вашею... или, вернее, с Мошкиной
теорией сделать то, что, как ты сейчас видел, мы делаем с физиологией... Вы
будете умиляться, молиться и ждать ангелов, а больная умрет...
- Ну, умирают и с физиологией, я знаю это по близкому опыту...- сказал
Генрих глухо.
- Частный факт, и физиология плохая...
- Этот частный факт для меня - пойми ты - общее всех твоих обобщений.
Погоди, ты поймешь когда-нибудь, что значит смерть любимого человека, и
частный ли это факт.
- Истина выше личного чувства! - сказал Михаил и смолк. Он понял, что с
Генрихом нельзя теперь продолжать этот разговор.

VIII

В комнате стало тихо. Дети недоумевали. Они не поняли ни слова из того,
что говорилось, но ощутили одно: это спорность их теории. Они были смущены и
нерадостны.
В это время Хведько, о котором все забыли, высунул опять голову из-за
косяка двери.
- А что, мне распрягать коней, чи нет? - произнес он с глубокою тоской
в голосе.
Это вмешательство показалось всем очень кстати. Михаил весело
засмеялся.
- Ага! - сказал он,- вот еще один мудрец. Попробуем сейчас маленькую
индукцию... Как ты думаешь, Хведор, куда мы с тобой ехали?
- Да я ж думаю никуда, только сюда. Он внимательно, не отрывая
выпученных глаз, смотрел на Михаила, как будто боялся его шутливых
расспросов.
- Ну?
- А что ну?
- Ну, приехали мы сюда или нет?
- Э, вы бо все смеетесь. Чего бы я спрашивал, когда оно само видно?
- Так зачем же лошадям стоять на дожде, дурню?
- От и я так думал,- обрадовался Хведько.- Оно хоть дождя уже нет, а
таки лошадям стоять не для чего. Пойду распрягать. Так и говорили бы
сразу...
И он поторопился уйти с видимым облегчением.
- Ну, и вы тоже... марш обратно! - сказал отец.
- А... а деточку? - сказала Маша печально. Виновница всей кутерьмы
находилась в спальне. Мать тихо сказала что-то, и вскоре бабка вынесла ее на
руках в хорошеньком белом свивальнике.
Среди кучи белья виднелась маленькая головка. Глаза смотрели прямо, на
лице было то странно сознательное выражение, которое порой делает лица детей
почти старческими. Девочка зевала и потягивалась.
- Гордячка какая! - неизвестно почему решила про нее Маша, поднимаясь
на цыпочки.
Если б мама была здорова, она, наверное, вспомнила бы, что детям нужно
принести платье. Но теперь никто не обратил внимания на то, что они вышли,
как и вошли, в одних рубашонках, Шура осталась на руках отца.
Выйдя в коридор. Маша тотчас же побежала в детскую, но мальчики
замешкались. Марк увидел в наружную дверь, что около конюшни стоит бричка, а
Хведько распряг уже лошадей и ведет их под навес. Это его заинтересовало, и
он юркнул на крыльцо; Вася пошел за ним.
Хведько привязал лошадей, потом его белая свита замелькала около
брички, и он вынес оттуда громадный чемодан. Втащив его на крыльцо и
поставив на верхней ступеньке, он, по-своему, с наивною фамильярностью
обратился к Марку:
- А то, видно, у вас родилось тут что-то?

- Не что-то, а девочка.
- Вот и я говорю. А о чем это паничи спорились?
- А это, видишь ты... Мы говорим: у бога два ангела...
- Ну-ну, не два,- много... Мало ли их у бога... богато...
- Правда? А Михаил говорит: глупости!
- Но!.. Молодой панич иной раз скажет, так будет над чем посмеяться! -
И он сам засмеялся. Дети почувствовали к нему полное доверие.
- А правда, что детей приносят ангелы?
- Оно... того... так надо сказать, что детей приносят бабы... таки не
кто другой... А душу ангелы приносят. Вот уж это так ваша правда. Вот что,
хлопчики: душу... Ну, а мне, хлопчики мои, надо сундук нести, вот что. А то
я бы тут вам все это отлично рассказал...
И Хведько взвалил себе на плечи тяжелый чемодан. Мальчики очень жалели
об этой необходимости. Там, в кабинете, их теория, успешно выдержавшая в
детской их собственную критику, как-то помутилась. Они чувствовали
недоумение и растерянность. Здесь же короткая беседа с Хведьком опять
восстановила ее в прежнем порядке и стройности.
И оба они посмотрели на небо в одно время. Только теперь они обратили
внимание, что и на дворе тоже все странно. Первая странность состояла,
конечно, в том, что они стоят на крыльце босые и неодетые, в такую пору, и
что их обдувает прохладный и сырой ветер. Кроме того, на дворе, там и сям,
странно светились лужи, каким-то особенным, загадочным отблеском ночного
неба, а сад все колыхался, точно он еще не мог окончательно успокоиться
после волнений ночи. Небо светлело, но тем резче выделялись на нем крупные,
тяжелые и будто взъерошенные облака. Точно кто-то пролетел по небу, все
раскидал, все перерыл, и теперь так трудно привести все в порядок до
наступления утра. А между тем всюду заметна была торопливость. Одно тонкое
облако, вытянувшееся до самой середины неба громадным столбом, быстро
наклонялось, столб ломался и закрывал одни звезды, между тем как из-за него
бойко выглядывали другие. Какие-то раскиданные по небу лохмотья стягивались
к одному месту, в сплошную тучу, которая все оседала книзу; и по мере того
как туча спадала, становилось светлее, и можно было разглядеть, как осина в
саду то и дело меняется от ветра, взмахивая своими, белыми снизу, листьями.
И детям чудился в светлеющем небе неуловимый полет светлого ангела,
между тем как другой распростер темные крылья там далеко, под низкими
тучами. Обоим мальчикам хотелось встретить тут восход солнца,-это так
любопытно,- и они простояли бы еще долго, если бы нянька, наконец, не
спохватилась. Ворча, в каком-то исступлении, она неслась по коридору с
совершенно несвойственною старым ногам быстротой. Однако она не добежала до
крыльца, а остановилась в трех шагах от дверей, отстранившись к стенке, так
что осталось узкое место для прохода детей.
- А кыш, а кыш! - кричала она.- Ах, проклятые гультяи, куда забрались,
нет на вас холеры великой!.. А кыш!..
Мальчики охотно не пошли бы опасным проходом, но они понимали, что их
поступок выходил совершенно из рамок всякого компромисса и что нянька имеет
право на возмездие. Оставалось только надеяться на свою ловкость.
Голован был любимец няньки, и хотя бежал первым, но получил удар
снисходительный. Зато шлепок, отпущенный Марку, отдался по всему коридору.
Тем не менее, отбежав на середину коридора, он остановился и сказал довольно
равнодушно:
- Думаешь, очень больно? Ничего не больно, только громко.
Через полчаса все в доме успокоилось, хотя спали далеко не все.
Отец думал о том, что прибавились еще расходы, а жалованья и так
нехватает. Мать думала о том же. Она велела поднести к себе девочку,
смотрела на нее и плакала, потому что она не знала, можно ли ей радоваться
новой жизни при таких маленьких средствах. Михаил начинал дремать и в
дремоте думал о жизни, что она хороша. А Генрих не спал, смотрел в темноту и
думал о смерти: что же она такое?
Только дети спали безмятежно и крепко.

1888

ПРИМЕЧАНИЯ
Очерк написан в 1888 году и в том же году напечатан в журнале "Северный
вестник", No 12. Очерк носит автобиографический характер и воспроизводит в
значительной степени атмосферу и отношения, которые были в действительности
в семье Короленко. В лице "фантазера" Васи писатель изобразил самого себя,
каким был он в годы детства,- с сильно развитым воображением (до
галлюцинаций) и впечатлительностью. Большая голова ("Голован")- была
особенностью Короленко. В лице "Мордика" зарисован образ его меньшего брата
- Иллариона; нянька - портрет старухи, смотревшей за детьми в семье
Короленко; "дядя Генрих" - любимый дядя Владимира Галактионовича, Генрих
Скуревич, брат его матери. Разговоры детей о том, что "маму хотели у папы
отнять, отдать в монастырь..." являются отражением действительной угрозы
расторжения брака, нависшей одно время над родителями Короленко (см.

"История моего современника", кн. I, ч. I, гл. III - "Отец и мать").
В.Г.Короленко.
В дурном обществе
Из детских воспоминаний моего приятеля

---

Книга: В.Г.Короленко. Собрание сочинений. Том 2. Повести и рассказы
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1954
Взято с сайта: http://textsharik.narod.ru/

---

Подготовка текста и примечания: С.Л.КОРОЛЕНКО и Н.В.КОРОЛЕНКО-ЛЯХОВИЧ
I. РАЗВАЛИНЫ
Моя мать умерла, когда мне было шесть лет. Отец, весь отдавшись своему
горю, как будто совсем забыл о моем существовании. Порой он ласкал мою
маленькую сестру и по-своему заботился о ней, потому что в ней были черты
матери. Я же рос, как дикое деревцо в поле,- никто не окружал меня особенною
заботливостью, но никто и не стеснял моей свободы.
Местечко, где мы жили, называлось Княжье-Вено, или, проще,
Княж-городок. Оно принадлежало одному захудалому, но гордому польскому роду
и представляло все типические черты любого из мелких городов Юго-западного
края, где, среди тихо струящейся жизни тяжелого труда и мелко-суетливого
еврейского гешефта, доживают свои печальные дни жалкие останки гордого
панского величия.
Если вы подъезжаете к местечку с востока, вам прежде всего бросается в
глаза тюрьма, лучшее архитектурное украшение города. Самый город раскинулся
внизу над сонными, заплесневшими прудами, и к нему приходится спускаться по
отлогому шоссе, загороженному традиционною "заставой". Сонный инвалид,
порыжелая на солнце фигура, олицетворение безмятежной дремоты, лениво
поднимает шлагбаум, и - вы в городе, хотя, быть может, не замечаете этого
сразу. Серые заборы, пустыри с кучами всякого хлама понемногу перемежаются с
подслеповатыми, ушедшими в землю хатками. Далее широкая площадь зияет в
разных местах темными воротами еврейских "заезжих домов", казенные
учреждения наводят уныние своими белыми стенами и казарменно-ровными
линиями. Деревянный мост, перекинутый через узкую речушку, кряхтит,
вздрагивая под колесами, и шатается, точно дряхлый старик. За мостом
потянулась еврейская улица с магазинами, лавками, лавчонками, столами
евреев-менял, сидящих под зонтами на тротуарах, и с навесами калачниц. Вонь,
грязь, кучи ребят, ползающих в уличной пыли. Но вот еще минута и - вы уже за
городом. Тихо шепчутся березы над могилами кладбища, да ветер волнует хлеба
на нивах и звенит унылою, бесконечною песней в проволоках придорожного
телеграфа.
Речка, через которую перекинут упомянутый мост, вытекала из пруда и
впадала в другой. Таким образом, с севера и юга городок ограждался широкими
водяными гладями и топями. Пруды год от году мелели, зарастали зеленью, и
высокие густые камыши волновались, как море, на громадных болотах. Посредине
одного из прудов находится остров. На острове - старый, полуразрушенный
замок.
Я помню, с каким страхом я смотрел всегда на это величавое дряхлое
здание. О нем ходили предания и рассказы один другого страшнее. Говорили,
что остров насыпан искусственно, руками пленных турок. "На костях
человеческих стоит старое замчи'ще,- передавали старожилы, и мое детское
испуганное воображение рисовало под землей тысячи турецких скелетов,
поддерживающих костлявыми руками остров с его высокими пирамидальными
тополями и старым замком. От этого, понятно, замок казался еще страшнее, и
даже в ясные дни, когда, бывало, ободренные светом и громкими голосами птиц,
мы подходили к нему поближе, он нередко наводил на нас припадки панического
ужаса,- так страшно глядели черные впадины давно выбитых окон; в пустых
залах ходил таинственный шорох: камешки и штукатурка, отрываясь, падали
вниз, будя гулкое эхо, и мы бежали без оглядки, а за нами долго еще стояли
стук, и топот, и гоготанье.
А в бурные осенние ночи, когда гиганты-тополи качались и гудели от
налетавшего из-за прудов ветра, ужас разливался от старого замка и царил над
всем городом. "Ой-вей-мир!" [О горе мне (евр.)] - пугливо произносили евреи;
богобоязненные старые мещанки крестились, и даже наш ближайший сосед,
кузнец, отрицавший самое существование бесовской силы, выходя в эти часы на
свой дворик, творил крестное знамение и шептал про себя молитву об упокоении
усопших.
Старый, седобородый Януш, за неимением квартиры приютившийся в одном из
подвалов замка, рассказывал нам не раз, что в такие ночи он явственно
слышал, как из-под земли неслись крики. Турки начинали возиться под
островом, стучали костями и громко укоряли панов в жестокости. Тогда в залах
старого замка и вокруг него на острове брякало оружие, и паны громкими
криками сзывали гайдуков. Януш слышал совершенно ясно, под рев и завывание
бури, топот коней, звяканье сабель, слова команды. Однажды он слышал даже,
как покойный прадед нынешних графов, прославленный на вечные веки своими
кровавыми подвигами, выехал, стуча копытами своего аргамака, на середину
острова и неистово ругался:
"Молчите там, лайдаки [Бездельники (польск.)], пся вяра!"
Потомки этого графа давно уже оставили жилище предков. Большая часть
дукатов и всяких сокровищ, от которых прежде ломились сундуки графов,
перешла за мост, в еврейские лачуги, и последние представители славного рода
выстроили себе прозаическое белое здание на горе, подальше от города. Там
протекало их скучное, но все же торжественное существование в
презрительно-величавом уединении.

Изредка только старый граф, такая же мрачная развалина, как и замок на
острове, появлялся в городе на своей старой английской кляче. Рядом с ним, в
черной амазонке, величавая и сухая, проезжала по городским улицам его дочь,
а сзади почтительно следовал шталмейстер. Величественной графине суждено
было навсегда остаться девой. Равные ей по происхождению женихи, в погоне за
деньгами купеческих дочек за границей, малодушно рассеялись по свету,
оставив родовые замки или продав их на слом евреям, а в городишке,
расстилавшемся у подножия ее дворца, не было юноши, который бы осмелился
поднять глаза на красавицу-графиню. Завидев этих трех всадников, мы, малые
ребята, как стая птиц, снимались с мягкой уличной пыли и, быстро рассеявшись
по дворам, испуганно-любопытными глазами следили за мрачными владельцами
страшного замка.
В западной стороне, на горе, среди истлевших крестов и провалившихся
могил, стояла давно заброшенная униатская часовня. Это была родная дочь
расстилавшегося в долине собственно обывательского города. Некогда в ней
собирались, по звону колокола, горожане в чистых, хотя и не роскошных
кунтушах, с палками в руках, вместо сабель, которыми гремела мелкая шляхта,
тоже являвшаяся на зов звонкого униатского колокола из окрестных деревень и
хуторов.
Отсюда был виден остров и его темные громадные тополи, но замок сердито
и презрительно закрывался от часовни густою зеленью, и только в те минуты,
когда юго-западный ветер вырывался из-за камышей и налетал на остров, тополи
гулко качались, и из-за них проблескивали окна, и замок, казалось, кидал на
часовню угрюмые взгляды. Теперь и он, и она были трупы. У него глаза
потухли, и в них не сверкали отблески вечернего солнца; у нее кое-где
провалилась крыша, стены осыпались, и, вместо гулкого, с высоким тоном,
медного колокола, совы заводили в ней по ночам свои зловещие песни.
Но старая, историческая рознь, разделявшая некогда гордый панский замок
и мещанскую униатскую часовню, продолжалась и после их смерти: ее
поддерживали копошившиеся в этих дряхлых трупах черви, занимавшие уцелевшие
углы подземелья, подвалы. Этими могильными червями умерших зданий были люди.
Было время, когда старый замок служил даровым убежищем всякому бедняку
без малейших ограничений. Все, что не находило себе места в городе, всякое
выскочившее из колеи существование, потерявшее, по той или другой причине,
возможность платить хотя бы и жалкие гроши за кров и угол на ночь и в
непогоду,- все это тянулось на остров и там, среди развалин, преклоняло свои
победные головушки, платя за гостеприимство лишь риском быть погребенными
под грудами старого мусора. "Живет в замке" - эта фраза стала выражением
крайней степени нищеты и гражданского падения. Старый замок радушно принимал
и покрывал и перекатную голь, и временно обнищавшего писца, и сиротливых
старушек, и безродных бродяг. Все эти существа терзали внутренности дряхлого
здания, обламывая потолки и полы, топили печи, что-то варили, чем-то
питались,- вообще, отправляли неизвестным образом свои жизненные функции.
Однако настали дни, когда среди этого общества, ютившегося под кровом
седых руин, возникло разделение, пошли раздоры. Тогда старый Януш, бывший
некогда одним из мелких графских "официалистов" {Прим. стр. 11}, выхлопотал
себе нечто вроде владетельной хартии и захватил бразды правления. Он
приступил к преобразованиям, и несколько дней на острове стоял такой шум,
раздавались такие вопли, что по временам казалось, уж не турки ли вырвались
из подземных темниц, чтоб отомстить утеснителям. Это Януш сортировал
население развалин, отделяя овец от козлищ. Овцы, оставшиеся попрежнему в
замке, помогали Янушу изгонять несчастных козлищ, которые упирались,
выказывая отчаянное, но бесполезное сопротивление. Когда, наконец, при
молчаливом, но, тем не менее, довольно существенном содействии будочника,
порядок вновь водворился на острове, то оказалось, что переворот имел
решительно аристократический характер. Януш оставил в замке только "добрых
христиан", то есть католиков, и притом преимущественно бывших слуг или
потомков слуг графского рода. Это были все какие-то старики в потертых
сюртуках и "чамарках" {Прим. стр. 11}, с громадными синими носами и
суковатыми палками, старухи, крикливые и безобразные, но сохранившие на
последних ступенях обнищания свои капоры и салопы. Все они составляли
однородный, тесно сплоченный аристократический кружок, взявший как бы
монополию признанного нищенства. В будни эти старики и старухи ходили, с
молитвой на устах, по домам более зажиточных горожан и среднего мещанства,
разнося сплетни, жалуясь на судьбу, проливая слезы и клянча, а по
воскресеньям они же составляли почтеннейших лиц из той публики, что длинными
рядами выстраивалась около костелов и величественно принимала подачки во имя
"пана Иисуса" и "панны Богоматери".

Привлеченные шумом и криками, которые во время этой революции неслись с
острова, я и несколько моих товарищей пробрались туда и, спрятавшись за
толстыми стволами тополей, наблюдали, как Януш, во главе целой армии
красноносых старцев и безобразных мегер, гнал из замка последних,
подлежавших изгнанию, жильцов. Наступал вечер. Туча, нависшая над высокими
вершинами тополей, уже сыпала дождиком. Какие-то несчастные темные личности,
запахиваясь изорванными донельзя лохмотьями, испуганные, жалкие и
сконфуженные, совались по острову, точно кроты, выгнанные из нор
мальчишками, стараясь вновь незаметно шмыгнуть в какое-нибудь из отверстий
замка. Но Януш и мегеры с криком и ругательствами гоняли их отовсюду,
угрожая кочергами и палками, а в стороне стоял молчаливый будочник, тоже с
увесистою дубиной в руках, сохранявший вооруженный нейтралитет, очевидно,
дружественный торжествующей партии. И несчастные темные личности поневоле,
понурясь, скрывались за мостом, навсегда оставляя остров, и одна за другой
тонули в слякотном сумраке быстро спускавшегося вечера.
С этого памятного вечера и Януш, и старый замок, от которого прежде
веяло на меня каким-то смутным величием, потеряли в моих глазах всю свою
привлекательность. Бывало, я любил приходить на остров и хотя издали
любоваться его серыми стенами и замшенною старою крышей. Когда на утренней
заре из него выползали разнообразные фигуры, зевавшие, кашлявшие и
крестившиеся на солнце, я и на них смотрел с каким-то уважением, как на
существа, облеченные тою же таинственностью, которою был окутан весь замок.
Они спят там ночью, они слышат все, что там происходит, когда в огромные
залы сквозь выбитые окна заглядывает луна или когда в бурю в них врывается
ветер. Я любил слушать, когда, бывало, Януш, усевшись под тополями, с
болтливостью семидесятилетнего старика начинал рассказывать о славном
прошлом умершего здания. Перед детским воображением вставали, оживая, образы
прошедшего, и в душу веяло величавою грустью и смутным сочувствием к тому,
чем жили некогда понурые стены, и романтические тени чужой старины пробегали
в юной душе, как пробегают в ветреный день легкие тени облаков по светлой
зелени чистого поля.
Но с того вечера и замок, и его бард явились передо мной в новом свете.
Встретив меня на другой день вблизи острова, Януш стал зазывать меня к себе,
уверяя с довольным видом, что теперь "сын таких почтенных родителей" смело
может посетить замок, так как найдет в нем вполне порядочное общество. Он
даже привел меня за руку к самому замку, но тут я со слезами вырвал у него
свою руку и пустился бежать. Замок стал мне противен. Окна в верхнем этаже
были заколочены, а низ находился во владении капоров и салопов. Старухи
выползали оттуда в таком непривлекательном виде, льстили мне так приторно,
ругались между собой так громко, что я искренно удивлялся, как это строгий
покойник, усмирявший турок в грозовые ночи, мог терпеть этих старух в своем
соседстве. Но главное - я не мог забыть холодной жестокости, с которою
торжествующие жильцы замка гнали своих несчастных сожителей, а при
воспоминании о темных личностях, оставшихся без крова, у меня сжималось
сердце.
Как бы то ни было, на примере старого замка я узнал впервые истину, что
от великого до смешного один только шаг. Великое в замке поросло плющом,
повиликой и мхами, а смешное казалось мне отвратительным, слишком резало
детскую восприимчивость, так как ирония этих контрастов была мне еще
недоступна.
II. ПРОБЛЕМАТИЧЕСКИЕ НАТУРЫ
Несколько ночей после описанного переворота на острове город провел
очень беспокойно: лаяли собаки, скрипели двери домов, и обыватели, то и дело
выходя на улицу, стучали палками по заборам, давая кому-то знать, что они
настороже. Город знал, что по его улицам в ненастной тьме дождливой ночи
бродят люди, которым голодно и холодно, которые дрожат и мокнут; понимая,
что в сердцах этих людей должны рождаться жестокие чувства, город
насторожился и навстречу этим чувствам посылал свои угрозы. А ночь, как
нарочно, спускалась на землю среди холодного ливня и уходила, оставляя над
землею низко бегущие тучи. И ветер бушевал среди ненастья, качая верхушки
деревьев, стуча ставнями и напевая мне в моей постели о десятках людей,
лишенных тепла и приюта.
Но вот весна окончательно восторжествовала над последними порывами
зимы, солнце высушило землю, и вместе с тем бездомные скитальцы куда-то
схлынули. Собачий лай по ночам угомонился, обыватели перестали стучать по
заборам, и жизнь города, сонная и однообразная, пошла своею колеей. Горячее
солнце, выкатываясь на небо, жгло пыльные улицы, загоняя под навесы юрких
детей Израиля, торговавших в городских лавках; "факторы" лениво валялись на
солнцепеке, зорко выглядывая проезжающих; скрип чиновничьих перьев слышался
в открытые окна присутственных мест; по утрам городские дамы сновали с
корзинами по базару, а под вечер важно выступали под руку со своими
благоверными, подымая уличную пыль пышными шлейфами. Старики и старухи из
замка чинно ходили по домам своих покровителей, не нарушая общей гармонии.

Обыватель охотно признавал их право на существование, находя совершенно
основательным, чтобы кто-нибудь получал милостыню по субботам, а обитатели
старого замка получали ее вполне респектабельно.
Только несчастные изгнанники не нашли и теперь в городе своей колеи.
Правда, они не слонялись по улицам ночью; говорили, что они нашли приют
где-то на горе, около униатской часовни, но как они ухитрились пристроиться
там, никто не мог сказать в точности. Все видели только, что с той стороны,
с гор и оврагов, окружавших часовню, спускались в город по утрам самые
невероятные и подозрительные фигуры, которые в сумерки исчезали в том же
направлении. Своим появлением они возмущали тихое и дремливое течение
городской жизни, выделяясь на сереньком фоне мрачными пятнами. Обыватели
косились на них с враждебною тревогой, они, в свою очередь, окидывали
обывательское существование беспокойно-внимательными взглядами, от которых
многим становилось жутко. Эти фигуры нисколько не походили на
аристократических нищих из замка,-город их не признавал, да они и не просили
признания; их отношения к городу имели чисто боевой характер: они
предпочитали ругать обывателя, чем льстить ему, брать самим, чем
выпрашивать. Они или жестоко страдали от преследований, если были слабы, или
заставляли страдать обывателей, если обладали нужною для этого силой.
Притом, как это встречается нередко, среди этой оборванной и темной толпы
несчастливцев встречались лица, которые по уму и талантам могли бы сделать
честь избраннейшему обществу замка, но не ужились в нем и предпочли
демократическое общество униатской часовни. Некоторые из этих фигур были
отмечены чертами глубокого трагизма.
До сих пор я помню, как весело грохотала улица, когда по ней проходила
согнутая, унылая фигура старого "профессора". Это было тихое, угнетенное
идиотизмом существо, в старой фризовой шинели, в шапке с огромным козырьком
и почерневшею кокардой. Ученое звание, как кажется, было присвоено ему
вследствие смутного предания, будто где-то и когда-то он был гувернером.
Трудно себе представить создание более безобидное и смирное. Обыкновенно он
тихо бродил по улицам, невидимому без всякой определенной цели, с тусклым
взглядом и понуренною головой. Досужие обыватели знали за ним два качества,
которыми пользовались в видах жестокого развлечения. "Профессор" вечно
бормотал что-то про себя, но ни один человек не мог разобрать в этих речах
ни слова. Они лились, точно журчание мутного ручейка, и при этом тусклые
глаза глядели на слушателя, как бы стараясь вложить в его душу неуловимый
смысл длинной речи. Его можно было завести, как машину; для этого любому из
факторов, которому надоело дремать на улицах, стоило подозвать к себе
старика и предложить какой-либо вопрос. "Профессор" покачивал головой,
вдумчиво вперив в слушателя свои выцветшие глаза, и начинал бормотать что-то
до бесконечности грустное. При этом слушатель мог спокойно уйти или хотя бы
заснуть, и все же, проснувшись, он увидел бы над собой печальную темную
фигуру, все так же тихо бормочущую непонятные речи. Но, само по себе, это
обстоятельство не составляло еще ничего особенно интересного. Главный эффект
уличных верзил был основан на другой черте профессорского характера:
несчастный не мог равнодушно слышать упоминания о режущих и колющих орудиях.
Поэтому, обыкновенно в самый разгар непонятной элоквенции, слушатель, вдруг
поднявшись с земли, вскрикивал резким голосом: "Ножи, ножницы, иголки,
булавки!" Бедный старик, так внезапно пробужденный от своих мечтаний,
взмахивал руками, точно подстреленная птица, испуганно озирался и хватался
за грудь.
О, сколько страданий остаются непонятными долговязым факторам лишь
потому, что страдающий не может внушить представления о них посредством
здорового удара кулаком! А бедняга-"профессор" только озирался с глубокою
тоской, и невыразимая мука слышалась в его голосе, когда, обращая к мучителю
свои тусклые глаза, он говорил, судорожно царапая пальцами по груди:
- За сердце... за сердце крючком!.. за самое сердце!..
Вероятно, он хотел сказать, что этими криками у него истерзано сердце,
но, повидимому, это-то именно обстоятельство и способно было несколько
развлечь досужего и скучающего обывателя. И бедный "профессор" торопливо
удалялся, еще ниже опустив голову, точно опасаясь удара; а за ним гремели
раскаты довольного смеха, в воздухе, точно удары кнута, хлестали все те же
крики:
- Ножи, ножницы, иголки, булавки!
Надо отдать справедливость изгнанникам из замка: они крепко стояли друг
за друга, и если на толпу, преследовавшую "профессора", налетал в это время
с двумя-тремя оборванцами пан Туркевич или в особенности отставной
штык-юнкер Заусайлов, то многих из этой толпы постигала жестокая кара.

Штык-юнкер Заусайлов, обладавший громадным ростом, сизо-багровым носом и
свирепо выкаченными глазами, давно уже объявил открытую войну всему
живущему, не признавая ни перемирий, ни нейтралитетов. Всякий раз после
того, как он натыкался на преследуемого "профессора", долго не смолкали его
бранные крики; он носился тогда по улицам, подобно Тамерлану, уничтожая все,
попадавшееся на пути грозного шествия; таким образом он практиковал
еврейские погромы, задолго до их возникновения, в широких размерах;
попадавшихся ему в плен евреев он всячески истязал, а над еврейскими дамами
совершал гнусности, пока, наконец, экспедиция бравого штык-юнкера не
кончалась на съезжей, куда он неизменно водворялся после жестоких схваток с
бутарями {Прим. стр. 16}. Обе стороны проявляли при этом немало геройства.
Другую фигуру, доставлявшую обывателям развлечение зрелищем своего
несчастия и падения, представлял отставной и совершенно спившийся чиновник
Лавровский. Обыватели помнили еще недавнее время, когда Лавровского величали
не иначе, как "пан писарь", когда он ходил в вицмундире с медными
пуговицами, повязывал шею восхитительными цветными платочками. Это
обстоятельство придавало еще более пикантности зрелищу его настоящего
падения. Переворот в жизни пана Лавровского совершился быстро: для этого
стоило только приехать в Княжье-Вено блестящему драгунскому офицеру, который
прожил в городе всего две недели, но в это время успел победить и увезти с
собою белокурую дочь богатого трактирщика. С тех пор обыватели ничего не
слыхали о красавице Анне, так как она навсегда исчезла с их горизонта. А
Лавровский остался со всеми своими цветными платочками, но без надежды,
которая скрашивала раньше жизнь мелкого чиновника. Теперь он уже давно не
служит. Где-то в маленьком местечке осталась его семья, для которой он был
некогда надеждой и опорой; но теперь он ни о чем не заботился. В редкие
трезвые минуты жизни он быстро проходил по улицам, потупясь и ни на кого не
глядя, как бы подавленный стыдом собственного существования; ходил он
оборванный, грязный, обросший длинными, нечесаными волосами, выделяясь сразу
из толпы и привлекая всеобщее внимание; но сам он как будто не замечал
никого и ничего не слышал. Изредка только он кидал вокруг мутные взгляды, в
которых отражалось недоумение: чего хотят от него эти чужие и незнакомые
люди? Что он им сделал, зачем они так упорно преследуют его? Порой, в минуты
этих проблесков сознания, когда до слуха его долетало имя панны с белокурою
косой, в сердце его поднималось бурное бешенство; глаза Лавровского
загорались темным огнем на бледном лице, и он со всех ног кидался на толпу,
которая быстро разбегалась. Подобные вспышки, хотя и очень редкие, странно
подзадоривали любопытство скучающего безделья; немудрено поэтому, что, когда
Лавровский, потупясь, проходил по улицам, следовавшая за ним кучка
бездельников, напрасно старавшихся вывести его из апатии, начинала с досады
швырять в него грязью и каменьями.
Когда же Лавровский бывал пьян, то как-то упорно выбирал темные углы
под заборами, никогда не просыхавшие лужи и тому подобные экстраординарные
места, где он мог рассчитывать, что его не заметят. Там он садился, вытянув
длинные ноги и свесив на грудь свою победную головушку. Уединение и водка
вызывали в нем прилив откровенности, желание излить тяжелое горе, угнетающее
душу, и он начинал бесконечный рассказ о своей молодой загубленной жизни.
При этом он обращался к серым столбам старого забора, к березке,
снисходительно шептавшей что-то над его головой, к сорокам, которые с бабьим
любопытством подскакивали к этой темной, слегка только копошившейся фигуре.
Если кому-либо из нас, малых ребят, удавалось выследить его в этом
положении, мы тихо окружали его и слушали с замиранием сердечным длинные и
ужасающие рассказы. Волосы становились у нас дыбом, и мы со страхом смотрели
на бледного человека, обвинявшего себя во всевозможных преступлениях. Если
верить собственным словам Лавровского, он убил родного отца, вогнал в могилу
мать, заморил сестер и братьев. Мы не имели причин не верить этим ужасным
признаниям; нас только удивляло то обстоятельство, что у Лавровского было,
повидимому, несколько отцов, так как одному он пронзал мечом сердце, другого
изводил медленным ядом, третьего топил в какой-то пучине. Мы слушали с
ужасом и участием, пока язык Лавровского, все более заплетаясь, не
отказывался, наконец, произносить членораздельные звуки и благодетельный сон
не прекращал покаянные излияния. Взрослые смеялись над нами, говоря, что все
это враки, что родители Лавровского умерли своею смертью, от голода и
болезней. Но мы, чуткими ребячьими сердцами, слышали в его стонах искреннюю
душевную боль и, принимая аллегории буквально, были все-таки ближе к
истинному пониманию трагически свихнувшейся жизни.

Когда голова Лавровского опускалась еще ниже и из горла слышался храп,
прерываемый нервными всхлипываниями,- маленькие детские головки наклонялись
тогда над несчастным. Мы внимательно вглядывались в его лицо, следили за
тем, как тени преступных деяний пробегали по нем и во сне, как нервно
сдвигались брови и губы сжимались в жалостную, почти по-детски плачущую
гримасу.
- Уббью! - вскрикивал он вдруг, чувствуя во сне беспредметное
беспокойство от нашего присутствия, и тогда мы испуганною стаей кидались
врозь.
Случалось, что в таком положении сонного его заливало дождем, засыпало
пылью, а несколько раз, осенью, даже буквально заносило снегом; и если он не
погиб преждевременною смертью, то этим, без сомненья, был обязан заботам о
своей грустной особе других, подобных ему, несчастливцев и, главным образом,
заботам веселого пана Туркевича, который, сильно пошатываясь, сам разыскивал
его, тормошил, ставил на ноги и уводил с собою.
Пан Туркевич принадлежал к числу людей, которые, как сам он выражался,
не дают себе плевать в кашу, и в то время, как "профессор" и Лавровский
пассивно страдали, Туркевич являл из себя особу веселую и благополучную во
многих отношениях. Начать с того, что, не справляясь ни у кого об
утверждении, он сразу произвел себя в генералы и требовал от обывателей
соответствующих этому званию почестей. Так как никто не смел оспаривать его
права на этот титул, то вскоре пан Туркевич совершенно проникся и сам верой
в свое величие. Выступал он всегда очень важно, грозно насупив брови и
обнаруживая во всякое время полную готовность сокрушить кому-нибудь скулы,
что, повидимому, считал необходимейшею прерогативой генеральского звания.
Если же по временам его беззаботную голову посещали на этот счет какие-либо
сомненья, то, изловив на улице первого встречного обывателя, он грозно
спрашивал:
- Кто я по здешнему месту? а?
- Генерал Туркевич! - смиренно отвечал обыватель, чувствовавший себя в
затруднительном положении. Туркевич немедленно отпускал его, величественно
покручивая усы.
- То-то же!
А так как при этом он умел еще совершенно особенным образом шевелить
своими тараканьими усами и был неистощим в прибаутках и остротах, то не
удивительно, что его постоянно окружала толпа досужих слушателей и ему были
даже открыты двери лучшей "ресторации", в которой собирались за бильярдом
приезжие помещики. Если сказать правду, бывали нередко случаи, когда пан
Туркевич вылетал оттуда с быстротой человека, которого подталкивают сзади не
особенно церемонно; но случаи эти, объяснявшиеся недостаточным уважением
помещиков к остроумию, не оказывали влияния на общее настроение Туркевича:
веселая самоуверенность составляла нормальное его состояние, так же как и
постоянное опьянение.
Последнее обстоятельство составляло второй источник его благополучия,-
ему достаточно было одной рюмки, чтобы зарядиться на весь день. Объяснялось
это огромным количеством выпитой уже Туркевичем водки, которая превратила
его кровь в какое-то водочное сусло; генералу теперь достаточно было
поддерживать это сусло на известной степени концентрации, чтоб оно играло и
бурлило в нем, окрашивая для него мир в радужные краски.
Зато, если, по какой-либо причине, дня три генералу не перепадало ни
одной рюмки, он испытывал невыносимые муки. Сначала он впадал в меланхолию и
малодушие; всем было известно, что в такие минуты грозный генерал становился
беспомощнее ребенка, и многие спешили выместить на нем свои обиды. Его били,
оплевывали, закидывали грязью, а он даже не старался избегать поношений; он
только ревел во весь голос, и слезы градом катились у него из глаз по уныло
обвисшим усам. Бедняга обращался ко всем с просьбой убить его, мотивируя это
желание тем обстоятельством, что ему все равно придется помереть "собачьей
смертью под забором". Тогда все от него отступались. В таком градусе было
что-то в голосе и в лице генерала, что заставляло самых смелых
преследователей поскорее удаляться, чтобы не видеть этого лица, не слышать
голоса человека, на короткое время приходившего к сознанию своего ужасного
положения... С генералом опять происходила перемена; он становился ужасен,
глаза лихорадочно загорались, щеки вваливались, короткие волосы подымались
на голове дыбом. Быстро поднявшись на ноги, он ударял себя в грудь и
торжественно отправлялся по улицам, оповещая громким голосом:
- Иду!.. Как пророк Иеремия... Иду обличать нечестивых!
Это обещало самое интересное зрелище. Можно сказать с уверенностью, что
пан Туркевич в такие минуты с большим успехом выполнял функции неведомой в
нашем городишке гласности; поэтому нет ничего удивительного, если самые
солидные и занятые граждане бросали обыденные дела и примыкали к толпе,
сопровождавшей новоявленного пророка, или хоть издали следили за его
похождениями. Обыкновенно он прежде всего направлялся к дому секретаря
уездного суда и открывал перед его окнами нечто вроде судебного заседания,
выбрав из толпы подходящих актеров, изображавших истцов и ответчиков; он сам
говорил за них речи и сам же отвечал им, подражая с большим искусством
голосу и манере обличаемого. Так как при этом он всегда умел придать
спектаклю интерес современности, намекая на какое-нибудь всем известное
дело, и так как, кроме того, он был большой знаток судебной процедуры, то
немудрено, что в самом скором времени из дома секретаря выбегала кухарка,
что-то совала Туркевичу в руку и быстро скрывалась, отбиваясь от любезностей
генеральской свиты. Генерал, получив даяние, злобно хохотал и, с торжеством
размахивая монетой, отправлялся в ближайший кабак.

Оттуда, утолив несколько жажду, он вел своих слушателей к домам
"подсудков", видоизменяя репертуар соответственно обстоятельствам. А так как
каждый раз он получал поспектакльную плату, то натурально, что грозный тон
постепенно смягчался, глаза исступленного пророка умасливались, усы
закручивались кверху, и представление от обличительной драмы переходило к
веселому водевилю. Кончалось оно обыкновенно перед домом исправника Коца.
Это был добродушнейший из градоправителей, обладавший двумя небольшими
слабостями: во-первых, он красил свои седые волосы черною краской и,
во-вторых, питал пристрастие к толстым кухаркам, полагаясь во всем остальном
на волю божию и на добровольную обывательскую "благодарность". Подойдя к
исправницкому дому, выходившему фасом на улицу, Туркевич весело подмигивал
своим спутникам, кидал кверху картуз и объявлял громогласно, что здесь живет
не начальник, а родной его, Туркевича, отец и благодетель.
Затем он устремлял свои взоры на окна и ждал последствий. Последствия
эти были двоякого рода: или немедленно же из парадной двери выбегала толстая
и румяная Матрена с милостивым подарком от отца и благодетеля, или же дверь
оставалась закрытою, в окне кабинета мелькала сердитая старческая
физиономия, обрамленная черными, как смоль, волосами, а Матрена тихонько
задами прокрадывалась на съезжую. На съезжей имел постоянное местожительство
бутарь Микита, замечательно набивший руку именно в обращении с Туркевичем.
Он тотчас же флегматически откладывал в сторону сапожную колодку и подымался
со своего сиденья.
Между тем Туркевич, не видя пользы от дифирамбов, понемногу и осторожно
начинал переходить к сатире. Обыкновенно он начинал сожалением о том, что
его благодетель считает зачем-то нужным красить свои почтенные седины
сапожною ваксой. Затем, огорченный полным невниманием к своему красноречию,
он возвышал голос, подымал тон и начинал громить благодетеля за плачевный
пример, подаваемый гражданам незаконным сожитием с Матреной. Дойдя до этого
щекотливого предмета, генерал терял уже всякую надежду на примирение с
благодетелем и потому воодушевлялся истинным красноречием. К сожалению,
обыкновенно на этом именно месте речи происходило неожиданное постороннее
вмешательство; в окно высовывалось желтое и сердитое лицо Коца, а сзади
Туркевича подхватывал с замечательною ловкостью подкравшийся к нему Микита.
Никто из слушателей не пытался даже предупредить оратора об угрожавшей ему
опасности, ибо артистические приемы Микиты вызывали всеобщий восторг.
Генерал, прерванный на полуслове, вдруг как-то странно мелькал в воздухе,
опрокидывался спиной на спину Микиты - и через несколько секунд дюжий
бутарь, слегка согнувшийся под своей ношей, среди оглушительных криков
толпы, спокойно направлялся к кутузке. Еще минута, черная дверь съезжей
раскрывалась, как мрачная пасть, и генерал, беспомощно болтавший ногами,
торжественно скрывался за дверью кутузки. Неблагодарная толпа кричала Миките
"ура" и медленно расходилась.
Кроме этих выделявшихся из ряда личностей, около часовни ютилась еще
темная масса жалких оборванцев, появление которых на базаре производило
всегда большую тревогу среди торговок, спешивших прикрыть свое добро руками,
подобно тому, как наседки прикрывают цыплят, когда в небе покажется коршун.
Ходили слухи, что эти жалкие личности, окончательно лишенные всяких ресурсов
со времени изгнания из замка, составили дружное сообщество и занимались,
между прочим, мелким воровством в городе и окрестностях. Основывались эти
слухи, главным образом, на той бесспорной посылке, что человек не может
существовать без пищи; а так как почти все эти темные личности, так или
иначе, отбились от обычных способов ее добывания и были оттерты счастливцами
из замка от благ местной филантропии, то отсюда следовало неизбежное
заключение, что им было Необходимо воровать или умереть. Они не умерли,
значит... самый факт их существования обращался в доказательство их
преступного образа действий.
Если только это была правда, то уже не подлежало спору, что
организатором и руководителем сообщества не мог быть никто другой, как пан
Тыбурций Драб, самая замечательная личность из всех проблематических натур,
не ужившихся в старом замке.
Происхождение Драба было покрыто мраком самой таинственной
неизвестности. Люди, одаренные сильным воображением, приписывали ему
аристократическое имя, которое он покрыл позором и потому принужден был
скрыться, причем участвовал будто бы в подвигах знаменитого Кармелюка. Но,
во-первых, для этого он был еще недостаточно стар, а во-вторых, наружность
пана Тыбурция не имела в себе ни одной аристократической черты. Роста он был
высокого; сильная сутуловатость как бы говорила о бремени вынесенных
Тыбурцием несчастий; крупные черты лица были грубо-выразительны. Короткие,
слегка рыжеватые волосы торчали врозь; низкий лоб, несколько выдавшаяся
вперед нижняя челюсть и сильная подвижность личных мускулов придавали всей
физиономии что-то обезьянье; но глаза, сверкавшие из-под нависших бровей,
смотрели упорно и мрачно, и в них светились, вместе с лукавством, острая
проницательность, энергия и недюжинный ум. В то время, как на его лице
сменялся целый калейдоскоп гримас, эти глаза сохраняли постоянно одно
выражение, отчего мне всегда бывало как-то безотчетно жутко смотреть на
гаерство этого странного человека. Под ним как будто струилась глубокая
неустанная печаль.

Руки пана Тыбурция были грубы и покрыты мозолями, большие ноги ступали
по-мужичьи. Ввиду этого, большинство обывателей не признавало за ним
аристократического происхождения, и самое большее, что соглашалось
допустить, это - звание дворового человека какого-нибудь из знатных панов.
Но тогда опять встречалось затруднение: как объяснить его феноменальную
ученость, которая всем была очевидна. Не было кабака во всем городе, в
котором бы пан Тыбурций, в назидание собиравшихся в базарные дни хохлов, не
произносил, стоя на бочке, целых речей из
Цицерона, целых глав из Ксенофонта. Хохлы разевали рты и подталкивали
друг друга локтями, а пан Тыбурций, возвышаясь в своих лохмотьях над всею
толпой, громил Катилину или описывал подвиги Цезаря или коварство Митридата.
Хохлы, вообще наделенные от природы богатою фантазией, умели как-то влагать
свой собственный смысл в эти одушевленные, хотя и непонятные речи... И
когда, ударяя себя в грудь и сверкая глазами, он обращался к ним со словами:
"Patros conscripti" [Отцы сенаторы (лат.)] -они тоже хмурились и говорили
друг другу:
- Ото ж, вражий сын, як лается!
Когда же затем пан Тыбурции, подняв глаза к потолку, начинал
декламировать длиннейшие латинские периоды,- усатые слушатели следили за ним
с боязливым и жалостным участием. Им казалось тогда, что душа декламатора
витает где-то в неведомой стране, где говорят не по-христиански, а по
отчаянной жестикуляции оратора они заключали, что она там испытывает
какие-то горестные приключения. Но наибольшего напряжения достигало это
участливое внимание, когда пан Тыбурций, закатив глаза и поводя одними
белками, донимал аудиторию продолжительною скандовкой Виргилия или Гомера.
Его голос звучал тогда такими глухими загробными раскатами, что сидевшие по
углам и наиболее поддавшиеся действию жидовской горилки слушатели опускали
головы, свешивали длинные подстриженные спереди "чуприны" и начинали
всхлипывать:
- О-ох, матиньки, та и жалобно ж, хай ему бис! - И слезы капали из глаз
и стекали по длинным усам.
Нет поэтому ничего удивительного, что, когда оратор внезапно соскакивал
с бочки и разражался веселым хохотом, омраченные лица хохлов вдруг
прояснялись, и руки тянулись к карманам широких штанов за медяками.
Обрадованные благополучным окончанием трагических экскурсий пана Тыбурция,
хохлы поили его водкой, обнимались с ним, и в его картуз падали, звеня,
медяки.
Ввиду такой поразительной учености пришлось построить новую гипотезу о
происхождении этого чудака, которая бы более соответствовала изложенным
фактам" Помирились на том, что пан Тыбурций был некогда дворовым мальчишкой
какого-то графа, который послал его вместе со своим сыном в школу
отцов-иезуитов, собственно на предмет чистки сапогов молодого панича.
Оказалось, однако, что в то время, как молодой граф воспринимал
преимущественно удары трехвостной "дисциплины" святых отцов, его лакей
перехватил всю мудрость, которая назначалась для головы барчука.
Вследствие окружавшей Тыбурция тайны, в числе других профессий ему
приписывали также отличные сведения по части колдовского искусства. Если на
полях, примыкавших волнующимся морем к последним лачугам предместья,
появлялись вдруг колдовские "закруты" {Прим. стр. 25}, то никто не мог
вырвать их с большею безопасностью для себя и жнецов, как пан Тыбурций. Если
зловещий "пугач" [Филин] прилетал по вечерам на чью-нибудь крышу и громкими
криками накликал туда смерть, то опять приглашали Тыбурция, и он с большим
успехом прогонял зловещую птицу поучениями из Тита Ливия.
Никто не мог бы также сказать, откуда у пана Тыбурция явились дети, а
между тем, факт, хотя и никем не объясненный, стоял налицо... даже два
факта: мальчик лет семи, но рослый и развитой не по летам, и маленькая
трехлетняя девочка. Мальчика пан Тыбурций привел, или, вернее, принес с
собой с первых дней, как явился сам на горизонте нашего города. Что же
касается девочки, то, по-видимому, он отлучался, чтобы приобрести ее, на
несколько месяцев в совершенно неизвестные страны.
Мальчик, по имени Валек, высокий, тонкий, черноволосый, угрюмо шатался
иногда по городу без особенного дела, заложив руки в карманы и кидая по
сторонам взгляды, смущавшие сердца калачниц. Девочку видели только один или
два раза на руках пана Тыбурция, а затем она куда-то исчезла, и где
находилась - никому не было известно.
Поговаривали о каких-то подземельях на униатской горе около часовни, и
так как в тех краях, где так часто проходила с огнем и мечом татарщина, где
некогда бушевала панская "сваволя" (своеволие) и правили кровавую расправу
удальцы-гайдамаки, подобные подземелья очень нередки, то все верили этим
слухам, тем более, что ведь жила же где-нибудь вся эта орда темных бродяг. А
они обыкновенно под вечер исчезали именно в направлении к часовне. Туда
своею сонною походкой ковылял "профессор", шагал решительно и быстро пан
Тыбурций; туда же Туркевич, пошатываясь, провожал свирепого и беспомощного
Лавровского; туда уходили под вечер, утопая в сумерках, другие темные
личности, и не было храброго человека, который бы решился следовать за ними
по глинистым обрывам. Гора, изрытая могилами, пользовалась дурной славой. На
старом кладбище в сырые осенние ночи загорались синие огни, а в часовне сычи
кричали так пронзительно и звонко, что от криков проклятой птицы даже у
бесстрашного кузнеца сжималось сердце.

III. Я И МОЙ ОТЕЦ
- Плохо, молодой человек, плохо! - говорил мне нередко старый Януш из
замка, встречая меня на улицах города в свите пана Туркевича или среди
слушателей пана Драба.
И старик качал при этом своею седою бородой.
- Плохо, молодой человек,- вы в дурном обществе!.. Жаль, очень жаль
сына почтенных родителей, который не щадит семейной чести.
Действительно, с тех пор как умерла моя мать, а суровое лицо отца стало
еще угрюмее, меня очень редко видели дома. В поздние летние вечера я
прокрадывался по саду, как молодой волчонок, избегая встречи с отцом,
отворял посредством особых приспособлений свое окно, полузакрытое густою
зеленью сирени, и тихо ложился в постель. Если маленькая сестренка еще не
спала в своей качалке в соседней комнате, я подходил к ней, и мы тихо
ласкали друг друга и играли, стараясь не разбудить ворчливую старую няньку.
А утром, чуть свет, когда в доме все еще спали, я уж прокладывал
росистый след в густой, высокой траве сада, перелезал через забор и шел к
пруду, где меня ждали с удочками такие же сорванцы-товарищи, или к мельнице,
где сонный мельник только что отодвинул шлюзы и вода, чутко вздрагивая на
зеркальной поверхности, кидалась в "потоки" {Прим. стр. 27} и бодро
принималась за дневную работу.
Большие мельничные колеса, разбуженные шумливыми толчками воды, тоже
вздрагивали, как-то нехотя подавались, точно ленясь проснуться, но чрез
несколько секунд уже кружились, брызгая пеной и купаясь в холодных струях.
За ними медленно и солидно трогались толстые валы, внутри мельницы начинали
грохотать шестерни, шуршали жернова, и белая мучная пыль тучами поднималась
из щелей старого-престарого мельничного здания.
Тогда я шел далее. Мне нравилось встречать пробуждение природы; я бывал
рад, когда мне удавалось вспугнуть заспавшегося жаворонка или выгнать из
борозды трусливого зайца. Капли росы падали с верхушек трясунки, с головок
луговых цветов, когда я пробирался полями к загородной роще. Деревья
встречали меня шопотом ленивой дремоты. Из окон тюрьмы не глядели еще
бледные, угрюмые лица арестантов, и только караул, громко звякая ружьями,
обходил вокруг стены, сменяя усталых ночных часовых.
Я успевал совершить дальний обход, и все же в городе то и дело
встречались мне заспанные фигуры, отворявшие ставни домов. Но вот солнце
поднялось уже над горой, из-за прудов слышится крикливый звонок, сзывающий
гимназистов, и голод зовет меня домой к утреннему чаю.
Вообще все меня звали бродягой, негодным мальчишкой и так часто укоряли
в разных дурных наклонностях, что я, наконец, и сам проникся этим
убеждением. Отец также поверил этому и делал иногда попытки заняться моим
воспитанием, но попытки эти всегда кончались неудачей. При виде строгого и
угрюмого лица, на котором лежала суровая печать неизлечимого горя, я робел и
замыкался в себя. Я стоял перед ним, переминаясь, теребя свои штанишки, и
озирался по сторонам. Временами что-то как будто подымалось у меня в груди;
мне хотелось, чтоб он обнял меня, посадил к себе на колени и приласкал.
Тогда я прильнул бы к его груди, и, быть может, мы вместе заплакали бы -
ребенок и суровый мужчина - о нашей общей утрате. Но он смотрел на меня
отуманенными глазами, как будто поверх моей головы, и я весь сжимался под
этим непонятным для меня взглядом.
- Ты помнишь матушку?
Помнил ли я ее? О да, я помнил ее! Я помнил, как, бывало, просыпаясь
ночью, я искал в темноте ее нежные руки и крепко прижимался к ним, покрывая
их поцелуями. Я помнил ее, когда она сидела больная перед открытым окном и
грустно оглядывала чудную весеннюю картину, прощаясь с нею в последний год
своей жизни.
О да, я помнил ее!.. Когда она, вся покрытая цветами, молодая и
прекрасная, лежала с печатью смерти на бледном лице, я, как зверек, забился
в угол и смотрел на нее горящими глазами, перед которыми впервые открылся
весь ужас загадки о жизни и смерти. А потом, когда ее унесли в толпе
незнакомых людей, не мои ли рыдания звучали сдавленным стоном в сумраке
первой ночи моего сиротства?
О да, я ее помнил!.. И теперь часто, в глухую полночь, я просыпался,
полный любви, которая теснилась в груди, переполняя детское
сердце,просыпался с улыбкой счастия, в блаженном неведении, навеянном
розовыми снами детства. И опять, как прежде, мне казалось, что она со мною,
что я сейчас встречу ее любящую милую ласку. Но мои руки протягивались в
пустую тьму, и в душу проникало сознание горького одиночества. Тогда я
сжимал руками свое маленькое, больно стучавшее сердце, и слезы прожигали
горячими струями мои щеки.
О да, я помнил ее!.. Но на вопрос высокого, угрюмого человека, в
котором я желал, но не мог почувствовать родную душу, я съеживался еще более
и тихо выдергивал из его руки свою ручонку.

И он отворачивался от меня с досадою и болью. Он чувствовал, что не
имеет на меня ни малейшего влияния, что между нами стоит какая-то неодолимая
стена. Он слишком любил ее, когда она была жива, не замечая меня из-за
своего счастья. Теперь меня закрывало от него тяжелое горе.
И мало-помалу пропасть, нас разделявшая, становилась все шире и глубже.
Он все более убеждался, что я - дурной, испорченный мальчишка, с черствым,
эгоистическим сердцем, и сознание, что он должен, но не может заняться мною,
должен любить меня, но не находит для этой любви угла в своем сердце, еще
увеличивало его нерасположение. И я это чувствовал. Порой, спрятавшись в
кустах, я наблюдал за ним; я видел, как он шагал по аллеям, все ускоряя
походку, и глухо стонал от нестерпимой душевной муки. Тогда мое сердце
загоралось жалостью и сочувствием. Один раз, когда, сжав руками голову, он
присел на скамейку и зарыдал, я не вытерпел и выбежал из кустов на дорожку,
повинуясь неопределенному побуждению, толкавшему меня к этому человеку. Но
он, пробудясь от мрачного и безнадежного созерцания, сурово взглянул на меня
и осадил холодным вопросом:
- Что нужно?
Мне ничего не было нужно. Я быстро отвернулся, стыдясь своего порыва,
боясь, чтоб отец не прочел его в моем смущенном лице. Убежав в чащу сада, я
упал лицом в траву и горько заплакал от досады и боли.
С шести лет я испытывал уже ужас одиночества. Сестре Соне было четыре
года. Я любил ее страстно, и она платила мне такою же любовью; но
установившийся взгляд на меня, как на отпетого маленького разбойника,
воздвиг и между нами высокую стену. Всякий раз, когда я начинал играть с
нею, по-своему шумно и резво, старая нянька, вечно сонная и вечно дравшая, с
закрытыми глазами, куриные перья для подушек, немедленно просыпалась, быстро
схватывала мою Соню и уносила к себе, кидая на меня сердитые взгляды; в
таких случаях она всегда напоминала мне всклоченную наседку, себя я
сравнивал с хищным коршуном, а Соню - с маленьким цыпленком. Мне становилось
очень горько и досадно. Немудрено поэтому, что скоро я прекратил всякие
попытки занимать Соню моими преступными играми, а еще через некоторое время
мне стало тесно в доме и в садике, где я не встречал ни в ком привета и
ласки. Я начал бродяжить. Все мое существо трепетало тогда каким-то странным
предчувствием, предвкушением жизни. Мне все казалось, что где-то там, в этом
большом и неведомом свете, за старою оградой сада, я найду что-то; казалось,
что я что-то должен сделать и могу что-то сделать, но я только не знал, что
именно; а между тем, навстречу этому неведомому и таинственному, во мне из
глубины моего сердца что-то подымалось, дразня и вызывая. Я все ждал
разрешения этих вопросов и инстинктивно бегал и от няньки с ее перьями, и от
знакомого ленивого шопота яблоней в нашем маленьком садике, и от глупого
стука ножей, рубивших на кухне котлеты. С тех пор к прочим нелестным моим
эпитетам прибавились названия уличного мальчишки и бродяги; но я не обращал
на это внимания. Я притерпелся к упрекам и выносил их, как выносил внезапно
налетавший дождь или солнечный зной. Я хмуро выслушивал замечания и поступал
по-своему. Шатаясь по улицам, я всматривался детски-любопытными глазами в
незатейливую жизнь городка с его лачугами, вслушивался в гул проволок на
шоссе, вдали от городского шума, стараясь уловить, какие вести несутся по
ним из далеких больших городов, или в шелест колосьев, или в шопот ветра на
высоких гайдамацких могилах. Не раз мои глаза широко раскрывались, не раз
останавливался я с болезненным испугом перед картинами жизни. Образ за
образом, впечатление за впечатлением ложились на душу яркими пятнами; я
узнал и увидал много такого, чего не видали дети значительно старше меня, а
между тем то неведомое, что подымалось из глубины детской души, попрежнему
звучало в ней несмолкающим, таинственным, подмывающим, вызывающим рокотом.
Когда старухи из замка лишили его в моих глазах уважения и
привлекательности, когда все углы города стали мне известны до последних
грязных закоулков, тогда я стал заглядываться на видневшуюся вдали, на
униатской горе, часовню. Сначала, как пугливый зверек, я подходил к ней с
разных сторон, все не решаясь взобраться на гору, пользовавшуюся дурною
славой. Но по мере того как я знакомился с местностью, передо мною выступали
только тихие могилы и разрушенные кресты. Нигде не было видно признаков
какого-либо жилья и человеческого присутствия. Все было как-то смиренно,
тихо, заброшено, пусто. Только самая часовня глядела, насупившись, пустыми
окнами, точно думала какую-то грустную думу. Мне захотелось осмотреть ее
всю, заглянуть внутрь, чтобы убедиться окончательно, что и там нет ничего,
кроме пыли. Но так как одному было бы и страшно, и неудобно предпринимать
подобную экскурсию, то я навербовал на улицах города небольшой отряд из трех
сорванцов, привлеченных к предприятию обещанием булок и яблоков из нашего
сада.

IV. Я ПРИОБРЕТАЮ НОВОЕ ЗНАКОМСТВО
Мы вышли в экскурсию после обеда и, подойдя к горе, стали подыматься по
глинистым обвалам, взрытым лопатами жителей и весенними потоками. Обвалы
обнажали склоны горы, и кое-где из глины виднелись высунувшиеся наружу
белые, истлевшие кости. В одном месте деревянный гроб выставлялся истлевшим
углом, в другом - скалил зубы человеческий череп, уставясь на нас черными
впадинами глаз.
Наконец, помогая Друг Другу, мы торопливо взобрались на гору из
последнего обрыва. Солнце начинало склоняться к закату. Косые лучи мягко
золотили зеленую мураву старого кладбища, играли на покосившихся крестах,
переливались в уцелевших окнах часовни. Было тихо, веяло спокойствием и
глубоким миром брошенного кладбища. Здесь уже мы не видели ни черепов, ни
голеней, ни гробов. Зеленая свежая трава ровным, слегка склонявшимся к
городу пологом любовно скрывала в своих объятиях ужас и безобразие смерти.
Мы были одни; только воробьи возились кругом да ласточки бесшумно
влетали и вылетали в окна старой часовни, которая стояла, грустно понурясь,
среди поросших травою могил, скромных крестов, полуразвалившихся каменных
гробниц, на развалинах которых стлалась густая зелень, пестрели разноцветные
головки лютиков, кашки, фиалок.
- Нет никого,- сказал один из моих спутников.
- Солнце заходит,- заметил другой, глядя на солнце, которое не заходило
еще, но стояло над горою.
Дверь часовни была крепко заколочена, окна - высоко над землею; однако,
при помощи товарищей, я надеялся взобраться на них и взглянуть внутрь
часовни.
- Не надо! - вскрикнул один из моих спутников, вдруг потерявший всю
свою храбрость, и схватил меня за руку.
- Пошел ко всем чертям, баба! - прикрикнул на него старший из нашей
маленькой армии, с готовностью подставляя спину.
Я храбро взобрался на нее; потом он выпрямился, и я стал ногами на его
плечи. В таком положении я без труда достал рукой раму и, убедясь в ее
крепости, поднялся к окну и сел на него.
- Ну, что же там?-спрашивали меня снизу с живым интересом.
Я молчал. Перегнувшись через косяк, я заглянул внутрь часовни, и оттуда
на меня пахнуло торжественною тишиной брошенного храма. Внутренность
высокого, узкого здания была лишена всяких украшений. Лучи вечернего солнца,
свободно врываясь в открытые окна, разрисовывали ярким золотом старые,
ободранные стены. Я увидел внутреннюю сторону запертой двери, провалившиеся
хоры, старые, истлевшие колонны, как бы покачнувшиеся под непосильною
тяжестью. Углы были затканы паутиной, и в них ютилась та особенная тьма,
которая залегает все углы таких старых зданий. От окна до пола казалось
гораздо дальше, чем до травы снаружи. Я смотрел точно в глубокую яму и
сначала не мог разглядеть каких-то странных предметов, маячивших по полу
причудливыми очертаниями.
Между тем моим товарищам надоело стоять внизу, ожидая от меня известий,
и потому один из них, проделав ту же процедуру, какую проделал я раньше,
повис рядом со мною, держась за оконную раму.
- Престол,-сказал он, вглядевшись в странный предмет на полу.
- И паникадило.
- Столик для евангелия.
- А вон там что такое? - с любопытством указал он на темный предмет,
видневшийся рядом с престолом.
- Поповская шапка.
- Нет, ведро.
- Зачем же тут ведро?
- Может быть, в нем когда-то были угли для кадила.
- Нет, это действительно шапка. Впрочем, можно посмотреть. Давай,
привяжем к раме пояс, и ты по нем спустишься.
- Да, как же, так и спущусь!.. Полезай сам, если хочешь.
- Ну, что ж! Думаешь, не полезу?
- И полезай!
Действуя по первому побуждению, я крепко связал два ремня, задел их за
раму и, отдав один конец товарищу, сам повис на другом. Когда моя нога
коснулась пола, я вздрогнул; но взгляд на участливо склонившуюся ко мне
рожицу моего приятеля восстановил мою бодрость. Стук каблука зазвенел под
потолком, отдался в пустоте часовни, в ее темных углах. Несколько воробьев
вспорхнули с насиженных мест на хорах и вылетели в большую прореху в крыше.
Со стены, на окнах которой мы сидели, глянуло на меня вдруг строгое лицо, с
бородой, в терновом венце. Это склонялось из-под самого потолка гигантское
распятие.
Мне было жутко; глаза моего друга сверкали захватывающим дух
любопытством и участием.
- Ты подойдешь? - спросил он тихо.

- Подойду,- ответил я так же, собираясь с духом. Но в эту минуту
случилось нечто совершенно неожиданное.
Сначала послышался стук и шум обвалившейся на хорах штукатурки. Что-то
завозилось вверху, тряхнуло в воздухе тучею пыли, и большая серая масса,
взмахнув крыльями, поднялась к прорехе в крыше. Часовня на мгновение как
будто потемнела. Огромная старая сова, обеспокоенная нашей возней, вылетела
из темного угла, мелькнула, распластавшись на фоне голубого неба в пролете,
и шарахнулась вон.
Я почувствовал прилив судорожного страха.
- Подымай! - крикнул я товарищу, схватившись за ремень.
- Не бойся, не бойся! - успокаивал он, приготовляясь поднять меня на
свет дня и солнца.
Но вдруг лицо его исказилось от страха; он вскрикнул и мгновенно исчез,
спрыгнув с окна. Я инстинктивно оглянулся и увидел странное явление,
поразившее меня, впрочем, больше удивлением, чем ужасом.
Темный предмет нашего спора, шапка или ведро, оказавшийся в конце
концов горшком, мелькнул в воздухе и на глазах моих скрылся под престолом. Я
успел только разглядеть очертания небольшой, как будто детской руки.
Трудно передать мои ощущения в эту минуту. Я не страдал; чувство,
которое я испытывал, нельзя даже назвать страхом. Я был на том свете.
Откуда-то, точно из другого мира, в течение нескольких секунд доносился до
меня быстрою дробью тревожный топот трех пар детских ног. Но вскоре затих и
он. Я был один, точно в гробу, в виду каких-то странных и необъяснимых
явлений.
Времени для меня не существовало, поэтому я не мог сказать, скоро ли я
услышал под престолом сдержанный шопот.
- Почему же он не лезет себе назад?
- Видишь, испугался.
Первый голос показался мне совсем детским; второй мог принадлежать
мальчику моего возраста. Мне показалось также, что в щели старого престола
сверкнула пара черных глаз.
- Что же он теперь будет делать? - послышался опять шопот.
- А вот погоди,- ответил голос постарше.
Под престолом что-то сильно завозилось, он даже как будто покачнулся, и
в то же мгновение из-под него вынырнула фигура.
Это был мальчик лет девяти, больше меня, худощавый и тонкий, как
тростинка. Одет он был в грязной рубашонке, руки держал в карманах узких и
коротких штанишек. Темные курчавые волосы лохматились над черными
задумчивыми глазами.
Хотя незнакомец, явившийся на сцену столь неожиданным и странным
образом, подходил ко мне с тем беспечно-задорным видом, с каким всегда на
нашем базаре подходили друг к другу мальчишки, готовые вступить в драку, но
все же, увидев его, я сильно ободрился. Я ободрился еще более, когда из-под
того же престола, или, вернее, из люка в полу часовни, который он покрывал,
сзади мальчика показалось еще грязное личико, обрамленное белокурыми
волосами и сверкавшее на меня детски-любопытными голубыми глазами.
Я несколько отодвинулся от стены и, согласно рыцарским правилам нашего
базара, тоже положил руки в карманы. Это было признаком, что я не боюсь
противника и даже отчасти намекаю на мое к нему презрение.
Мы стали друг против друга и обменялись взглядами. Оглядев меня с
головы до ног, мальчишка спросил:
- Ты здесь зачем?
- Так,- ответил я.- Тебе какое дело? Мой противник повел плечом, как
будто намереваясь вынуть руку из кармана и ударить меня.
Я не моргнул и глазом.
- Я вот тебе покажу! - погрозил он. Я выпятился грудью вперед.
- Ну, ударь... попробуй!..
Мгновение было критическое; от него зависел характер дальнейших
отношений. Я ждал, но мой противник, окинув меня тем же испытующим взглядом,
не шевелился.
- Я, брат, и сам... тоже...- сказал я, но уж более миролюбиво.
Между тем девочка, упершись маленькими ручонками в пол часовни,
старалась тоже выкарабкаться из люка. Она падала, вновь приподымалась и,
наконец, направилась нетвердыми шагами к мальчишке. Подойдя вплоть, она
крепко ухватилась за него и, прижавшись к нему, поглядела на меня удивленным
и отчасти испуганным взглядом.
Это решило исход дела; стало совершенно ясно, что в таком положении
мальчишка не мог драться, а я, конечно, был слишком великодушен, чтобы
воспользоваться его неудобным положением.
- Как твое имя? - спросил мальчик, гладя рукой белокурую головку
девочки.
- Вася. А ты кто такой?
- Я Валек... Я тебя знаю: ты живешь в саду над прудом. У вас большие
яблоки.
- Да, это правда, яблоки у нас хорошие... не хочешь ли?

Вынув из кармана два яблока, назначавшиеся для расплаты с моею постыдно
бежавшей армией, я подал одно из них Валеку, другое протянул девочке. Но она
скрыла свое лицо, прижавшись к Валеку.
- Боится,- сказал тот и сам передал яблоко девочке.
- Зачем ты влез сюда? Разве я когда-нибудь лазал в ваш сад? - спросил
он затем.
- Что ж, приходи! Я буду рад,-ответил я радушно. Ответ этот озадачил
Валека; он призадумался.
- Я тебе не компания,- сказал он грустно.
- Отчего же? - спросил я, огорченный грустным тоном, каким были сказаны
эти слова.
- Твой отец - пан судья.
- Ну так что же? - изумился я чистосердечно.- Ведь ты будешь играть со
мной, а не с отцом. Валек покачал головой.
- Тыбурций не пустит,- сказал он, и, как будто это имя напомнило ему
что-то, он вдруг спохватился: - Послушай... Ты, кажется, славный хлопец, но
все-таки тебе лучше уйти. Если Тыбурций тебя застанет, будет плохо.
Я согласился, что мне, действительно, пора уходить. Последние лучи
солнца уходили уже сквозь окна часовни, а до города было не близко.
- Как же мне отсюда выйти?
- Я тебе укажу дорогу. Мы выйдем вместе.
- А она? - ткнул я пальцем в нашу маленькую даму.
- Маруся? Она тоже пойдет с нами.
- Как, в окно? Валек задумался.
- Нет, вот что: я тебе помогу взобраться на окно, а мы выйдем другим
ходом.
С помощью моего нового приятеля, я поднялся к окну. Отвязав ремень, я
обвил его вокруг рамы и, держась за оба конца, повис в воздухе. Затем,
отпустив один конец, я спрыгнул на землю и выдернул ремень. Валек и Маруся
ждали меня уже под стеной снаружи.
Солнце недавно еще село за гору. Город утонул в лилово-туманной тени, и
только верхушки тополей на острове резко выделялись червонным золотом,
разрисованные последними лучами заката. Мне казалось, что с тех пор как я
явился сюда, на старое кладбище, прошло не менее суток, что это было вчера.
- Как хорошо! - сказал я, охваченный свежестью наступающего вечера и
вдыхая полною грудью влажную прохладу.
- Скучно здесь...- с грустью произнес Валек.
- Вы все здесь живете? - спросил я, когда мы втроем стали спускаться с
горы.
- Здесь.
- Где же ваш дом?
Я не мог себе представить, чтобы дети могли жить без "дома".
Валек усмехнулся с обычным грустным видом и ничего не ответил.
Мы миновали крутые обвалы, так как Валек знал более удобную дорогу.
Пройдя меж камышей по высохшему болоту и переправившись через ручеек по
тонким дощечкам, мы очутились у подножия горы, на равнине.
Тут надо было расстаться. Пожав руку моему новому знакомому, я протянул
ее также и девочке. Она ласково подала мне свою крохотную ручонку и, глядя
снизу вверх голубыми глазами, спросила:
- Ты придешь к нам опять?
- Приду,- ответил я,- непременно!..
- Что ж,- сказал в раздумьи Валек,- приходи, пожалуй, только в такое
время, когда наши будут в городе.
- Кто это "ваши"?
- Да наши... все: Тыбурций, Лавровский, Туркевич. Профессор... тот,
пожалуй, не помешает.
- Хорошо. Я посмотрю, когда они будут в городе, и тогда приду. А пока
прощайте!
- Эй, послушай-ка,- крикнул мне Валек, когда я отошел несколько шагов.-
А ты болтать не будешь о том, что был у нас?
- Никому не скажу,- ответил я твердо.
- Ну вот, это хорошо! А этим твоим дуракам, когда станут приставать,
скажи, что видел чорта.
- Ладно, скажу.
- Ну, прощай!
- Прощай.
Густые сумерки залегли над Княжьим-Веном, когда я приблизился к забору
своего сада. Над замком зарисовался тонкий серп луны, загорелись звезды. Я
хотел уже подняться на забор, как кто-то схватил меня за руку.
- Вася, друг,- заговорил взволнованным шопотом мой бежавший товарищ.-
Как же это ты?.. Голубчик!..
- А вот, как видишь... А вы все меня бросили!.. Он потупился, но
любопытство взяло верх над чувством стыда, и он спросил опять:
- Что же там было?
- Что,-ответил я тоном, не допускавшим сомнения,- разумеется, черти...

А вы - трусы.
И, отмахнувшись от сконфуженного товарища, я полез на забор.
Через четверть часа я спал уже глубоким сном, и во сне мне виделись
действительные черти, весело выскакивавшие из черного люка. Валек гонял их
ивовым прутиком, а Маруся, весело сверкая глазками, смеялась и хлопала в
ладоши.
V. ЗНАКОМСТВО ПРОДОЛЖАЕТСЯ
С этих пор я весь был поглощен моим новым знакомством. Вечером, ложась
в постель, и утром, вставая, я только и думал о предстоящем визите на гору.
По улицам города я шатался теперь с исключительною целью - высмотреть, тут
ли находится вся компания, которую Януш характеризовал словами "дурное
общество"; и если Лавровский валялся в луже, если Туркевич и Тыбурций
разглагольствовали перед своими слушателями, а темные личности шныряли по
базару, я тотчас же бегом отправлялся через болото, на гору, к часовне,
предварительно наполнив карманы яблоками, которые я мог рвать в саду без
запрета, и лакомствами, которые я сберегал всегда для своих новых друзей.
Валек, вообще очень солидный и внушавший мне уважение своими манерами
взрослого человека, принимал эти приношения просто и по большей части
откладывал куда-нибудь, приберегая для сестры, но Маруся всякий раз
всплескивала ручонками, и глаза ее загорались огоньком восторга; бледное
лицо девочки вспыхивало румянцем, она смеялась, и этот смех нашей маленькой
приятельницы отдавался в наших сердцах, вознаграждая за конфеты, которые мы
жертвовали в ее пользу.
Это было бледное, крошечное создание, напоминавшее цветок, выросший без
лучей солнца. Несмотря на свои четыре года, она ходила еще плохо, неуверенно
ступая кривыми ножками и шатаясь, как былинка; руки ее были тонки и
прозрачны; головка покачивалась на тонкой шее, как головка полевого
колокольчика; глаза смотрели порой так не по-детски грустно, и улыбка так
напоминала мне мою мать в последние дни, когда она, бывало, сидела против
открытого окна и ветер шевелил ее белокурые волосы, что мне становилось
самому грустно, и слезы подступали к глазам.
Я невольно сравнивал ее с моей сестрой; они были В одном возрасте, но
моя Соня была кругла, как пышка, и упруга, как мячик. Она так резво бегала,
когда, бывало, разыграется, так звонко смеялась, на ней всегда были такие
красивые платья, и в темные косы ей каждый день горничная вплетала алую
ленту.
А моя маленькая приятельница почти никогда не бегала и смеялась очень
редко; когда же смеялась, то Смех ее звучал, как самый маленький серебряный
колокольчик, которого на десять шагов уже не слышно. Платье ее было грязно и
старо, в косе не было лент, но волосы у нее были гораздо больше и роскошнее,
чем у Сони, и Валек, к моему удивлению, очень искусно умел заплетать их, что
и исполнял каждое утро.
Я был большой сорванец. "У этого малого,- говорили обо мне старшие,-
руки и ноги налиты ртутью", чему я и сам верил, хотя не представлял себе
ясно, кто и каким образом произвел надо мной эту операцию. В первые же дни я
внес свое оживление и в общество моих новых знакомых. Едва ли эхо старой
"каплицы" {Прим. стр. 39} повторяло когда-нибудь такие громкие крики, как в
это время, когда я старался расшевелить и завлечь в свои игры Валека и
Марусю. Однако это удавалось плохо. Валек серьезно смотрел на меня и на
девочку, и раз, когда я заставил ее бегать со мной взапуски, он сказал:
- Нет, она сейчас заплачет.
Действительно, когда я растормошил ее и заставил бежать, Маруся,
заслышав мои шаги за собой, вдруг повернулась ко мне, подняв ручонки над
головой, точно для защиты, посмотрела на меня беспомощным взглядом
захлопнутой пташки и громко заплакала. Я совсем растерялся.
- Вот, видишь,- сказал Валек,- она не любит играть.
Он усадил ее на траву, нарвал цветов и кинул ей; она перестала плакать
и тихо перебирала растения, что-то говорила, обращаясь к золотистым лютикам,
и подносила к губам синие колокольчики. Я тоже присмирел и лег рядом с
Валеком около девочки.
- Отчего она такая? - спросил я, наконец, указывая глазами на Марусю.
- Невеселая? - переспросил Валек и затем сказал тоном совершенно
убежденного человека:-А это, видишь ли, от серого камня.
- Да-а,-повторила девочка, точно слабое эхо,-это от серого камня.
- От какого серого камня? - переспросил я, не понимая.
- Серый камень высосал из нее жизнь,- пояснил Валек, попрежнему смотря
на небо.- Так говорит Тыбурций... Тыбурций хорошо знает.
- Да-а,- опять повторила тихим эхо девочка,- Тыбурций все знает.
Я ничего не понимал в этих загадочных словах, которые Валек повторял за
Тыбурцием, однако аргумент, что Тыбурций все знает, произвел и на меня свое
действие. Я приподнялся на локте и взглянул на Марусю. Она сидела в том же
положении, в каком усадил ее Валек, и все так же перебирала цветы; движения
ее тонких рук были медленны; глаза выделялись глубокою синевой на бледном
лице; длинные ресницы были опущены. При взгляде на эту крохотную грустную
фигурку мне стало ясно, что в словах Тыбурция,- хотя я и не понимал их
значения,заключается горькая правда. Несомненно, кто-то высасывает жизнь из
этой странной девочки, которая плачет тогда, когда другие на ее месте
смеются. Но как же может сделать это серый камень?

Это было для меня загадкой, страшнее всех призраков старого замка. Как
ни ужасны были турки, томившиеся под землею, как ни грозен старый граф,
усмирявший их в бурные ночи, но все они отзывались старою сказкой. А здесь
что-то неведомо-страшное было налицо. Что-то бесформенное, неумолимое,
твердое и жестокое, как камень, склонялось над маленькою головкой, высасывая
из нее румянец, блеск глаз и живость движений. "Должно быть, это бывает по
ночам",-думал я, и чувство щемящего до боли сожаления сжимало мне сердце.
Под влиянием этого чувства я тоже умерил свою резвость. Применяясь к
тихой солидности нашей дамы, оба мы с Валеком, усадив ее где-нибудь на
траве, собирали для нее цветы, разноцветные камешки, ловили бабочек, иногда
делали из кирпичей ловушки для воробьев. Иногда же, растянувшись около нее
на траве, смотрели в небо, как плывут облака высоко над лохматою крышей
старой "каплицы", рассказывали Марусе сказки или беседовали друг с другом.
Эти беседы с каждым днем все больше закрепляли нашу дружбу с Валеком,
которая росла, несмотря на резкую противоположность наших характеров. Моей
порывистой резвости он противопоставлял грустную солидность и внушал мне
почтение своею авторитетностью и независимым тоном, с каким отзывался о
старших. Кроме того, он часто сообщал мне много нового, о чем я раньше и не
думал. Слыша, как он отзывается о Тыбурций, точно о товарище, я спросил:
- Тыбурций тебе отец?
- Должно быть, отец,- ответил он задумчиво, как будто этот вопрос не
приходил ему в голову.
- Он тебя любит?
- Да, любит,- сказал он уже гораздо увереннее.- Он постоянно обо мне
заботится и, знаешь, иногда он целует меня и плачет...
- И меня любит и тоже плачет,- прибавила Маруся с выражением детской
гордости.
- А меня отец не любит,- сказал я грустно.- Он никогда не целовал
меня... Он нехороший.
- Неправда, неправда,- возразил Валек,- ты не понимаешь. Тыбурций лучше
знает. Он говорит, что судья - самый лучший человек в городе, и что городу
давно бы уже надо провалиться, если бы не твой отец, да еще поп, которого
недавно посадили в монастырь, да еврейский раввин. Вот из-за них троих...
- Что из-за них?
- Город из-за них еще не провалился,-так говорит Тыбурций,- потому что
они еще за бедных людей заступаются... А твой отец, знаешь... он засудил
даже одного графа...
- Да, это правда... Граф очень сердился, я слышал.
- Ну, вот видишь! А ведь графа засудить не шутка.
- Почему?
- Почему? - переспросил Валек, несколько озадаченный...- Потому что
граф - не простой человек... Граф делает, что хочет, и ездит в карете, и
потом... у графа деньги; он дал бы другому судье денег, и тот бы его не
засудил, а засудил бы бедного.
- Да, это правда. Я слышал, как граф кричал у нас в квартире: "Я вас
всех могу купить и продать!"
- А судья что?
- А отец говорит ему: "Подите от меня вон!"
- Ну вот, вот! И Тыбурций говорит, что он не побоится прогнать
богатого, а когда к нему пришла старая
Иваниха с костылем, он велел принести ей стул. Вот он какой! Даже и
Туркевич не делал никогда под его окнами скандалов.
Это была правда: Туркевич во время своих обличительных экскурсий всегда
молча проходил мимо наших окон, иногда даже снимая шапку.
Все это заставило меня глубоко задуматься. Валек указал мне моего отца
с такой стороны, с какой мне никогда не приходило в голову взглянуть на
него: слова Валека Задели в моем сердце струну сыновней гордости; мне было
Приятно слушать похвалы моему отцу, да еще от имени Тыбурция, который "все
знает"; но, вместе с тем, дрогнула в моем сердце и нота щемящей любви,
смешанной с горьким сознанием: никогда этот человек не любил и не полюбит
меня так, как Тыбурций любит своих детей.
VI СРЕДИ "СЕРЫХ КАМНЕЙ"
Прошло еще несколько дней. Члены "дурного общества" перестали являться
в город, и я напрасно шатался, скучая, по улицам, ожидая их появления, чтобы
бежать на гору. Один только "профессор" прошел раза два своею сонною
походкой, но ни Туркевича, ни Тыбурция не было видно. Я совсем соскучился,
так как не видеть Валека и Марусю стало уже для меня большим лишением. Но
вот, когда я однажды шел о опущенною головою по пыльной улице, Валек вдруг
положил мне на плечо руку.
- Отчего ты перестал к нам ходить? - спросил он.
- Я боялся... Ваших не видно в городе.
- А-а... Я и не догадался сказать тебе: наших нет, приходи... А я было
думал совсем другое.

- А что?
- Я думал, тебе наскучило.
- Нет, нет... Я, брат, сейчас побегу,-заторопился я,-даже и яблоки со
мной.
При упоминании о яблоках Валек быстро повернулся ко мне, как будто
хотел что-то сказать, но не сказал ничего, а только посмотрел на меня
странным взглядом.
- Ничего, ничего,- отмахнулся он, видя, что я смотрю на него с
ожиданием.Ступай прямо на гору, а я тут зайду кое-куда,- дело есть. Я тебя
догоню на дороге.
Я пошел тихо и часто оглядывался, ожидая, что Валек меня догонит;
однако я успел взойти на гору и подошел к часовне, а его все не было. Я
остановился в недоумении: передо мной было только кладбище, пустынное и
тихое, без малейших признаков обитаемости, только воробьи чирикали на
свободе да густые кусты черемухи, жимолости и сирени, прижимаясь к южной
стене часов-ни, о чем-то тихо шептались густо разросшеюся темной листвой.
Я оглянулся кругом. Куда же мне теперь идти? Очевидно, надо дождаться
Валека. А пока я стал ходить между могилами, присматриваясь к ним от нечего
делать и стараясь разобрать стертые надписи на обросших мхом надгробных
камнях. Шатаясь таким образом от могилы к могиле, я наткнулся на
полуразрушенный просторный склеп. Крыша его была сброшена или сорвана
непогодой и валялась тут же. Дверь была заколочена. Из любопытства я
приставил к стене старый крест и, взобравшись по нему, заглянул внутрь.
Гробница была пуста, только в середине пола была вделана оконная рама со
стеклами, и сквозь эти стекла зияла темная пустота подземелья.
Пока я рассматривал гробницу, удивляясь странному назначению окна, на
гору вбежал запыхавшийся и усталый Валек. В руках у него была большая
еврейская булка, за пазухой что-то оттопырилось, по лицу стекали капли пота.
- Ага!-крикнул он, заметив меня.-Ты вот где. Если бы Тыбурций тебя
здесь увидел, то-то бы рассердился! Ну, да теперь уж делать нечего... Я
знаю, ты хлопец хороший и никому не расскажешь, как мы живем. Пойдем к нам!
- Где же это, далеко? - спросил я.
- А вот увидишь. Ступай за мной.
Он раздвинул кусты жимолости и сирени и скрылся в зелени под стеной
часовни; я последовал туда за ним и очутился на небольшой плотно утоптанной
площадке, которая совершенно скрывалась в зелени. Между стволами черемухи я
увидел в земле довольно большое отверстие с земляными ступенями, ведущими
вниз. Валек спустился туда, приглашая меня за собой, и через несколько
секунд мы оба очутились в темноте, под зеленью. Взяв мою руку,
Валек повел меня по какому-то узкому сырому коридору, и, круто повернув
вправо, мы вдруг вошли в просторное подземелье.
Я остановился у входа, пораженный невиданным зрелищем. Две струи света
резко лились сверху, выделяясь полосами на темном фоне подземелья; свет этот
проходил в два окна, одно из которых я видел в полу склепа, дру-гое,
подальше, очевидно, было пристроено таким же образом; лучи солнца проникали
сюда не прямо, а прежде отражались от стен старых гробниц; они разливались в
сыром воздухе подземелья, падали на каменные плиты пола, отражались и
наполняли все подземелье тусклыми отблесками; стены тоже было сложены из
камня; большие широкие колонны массивно вздымались снизу и, раскинув во все
стороны свои каменные дуги, крепко смыкались кверху сводчатым потолком. На
полу, в освещенных пространствах, сидели две фигуры. Старый "профессор",
склонив голову и что-то бормоча про себя, ковырял иголкой в своих лохмотьях.
Он не поднял даже головы, когда мы вошли в подземелье, и если бы не легкие
движения руки, то эту серую фигуру можно было бы принять за фантастическое
каменное изваяние.
Под другим окном сидела с кучкой цветов, перебирая их, по своему
обыкновению, Маруся. Струя света падала на ее белокурую головку, заливала ее
всю, но, несмотря на это, она как-то слабо выделялась на фоне серого камня
странным и маленьким туманным пятнышком, которое, казалось, вот-вот
расплывется и исчезнет. Когда там, вверху, над землей, пробегали облака,
затеняя солнечный свет, стены подземелья тонули совсем в темноте, как будто
раздвигались, уходили куда-то, а потом опять выступали жесткими, холодными
камнями, смыкаясь крепкими объятиями над крохотною фигуркой девочки. Я
поневоле вспомнил слова Валека о "сером камне", высасывавшем из Маруси ее
веселье, и чувство суеверного страха закралось в мое сердце; мне казалось,
что я ощущаю на ней и на себе невидимый каменный взгляд, пристальный и
жадный. Мне казалось, что это подземелье чутко сторожит свою жертву.
- Валек! -тихо обрадовалась Маруся, увидев брата.
Когда же она заметила меня, в ее глазах блеснула живая искорка.
Я отдал ей яблоки, а Валек, разломив булку, часть подал ей, а другую
снес "профессору". Несчастный ученый равнодушно взял это приношение и начал
жевать, не отрываясь от своего занятия. Я переминался и ежился, чувствуя
себя как будто связанным под гнетущими взглядами серого камня.

- Уйдем... уйдем отсюда,- дернул я Валека.- Уведи ее...
- Пойдем, Маруся, наверх,- позвал Валек сестру. И мы втроем поднялись
из подземелья, но и здесь, наверху, меня не оставляло ощущение какой-то
напряженной неловкости. Валек был грустнее и молчаливее обыкновенного.
- Ты в городе остался затем, чтобы купить булок? - спросил я у него.
- Купить? - усмехнулся Валек,- Откуда же у меня деньги?
- Так как же? Ты выпросил?
- Да, выпросишь!.. Кто же мне даст?.. Нет, брат, я стянул их с лотка
еврейки Суры на базаре! Она не заметила.
Он сказал это обыкновенным тоном, лежа врастяжку с заложенными под
голову руками. Я приподнялся на локте и посмотрел на него.
- Ты, значит, украл?..
- Ну да!
Я опять откинулся на траву, и с минуту мы пролежали молча.
- Воровать нехорошо,- проговорил я затем в грустном раздумьи.
- Наши все ушли... Маруся плакала, потому что она была голодна.
- Да, голодна! - с жалобным простодушием повторила девочка.
Я не знал еще, что такое голод, но при последних словах девочки у меня
что-то повернулось в груди, и я посмотрел на своих друзей, точно увидал их
впервые. Валек попрежнему лежал на траве и задумчиво следил за парившим в
небе ястребом. Теперь он не казался уже мне таким авторитетным, а при
взгляде на Марусю, державшую обеими руками кусок булки, у меня заныло
сердце.
- Почему же,- спросил я с усилием,- почему ты не сказал об этом мне?
- Я и хотел сказать, а потом раздумал; ведь у тебя своих денег нет.
- Ну так что же? Я взял бы булок из дому.
- Как, потихоньку?..
- Д-да.
- Значит, и ты бы тоже украл.
- Я... у своего отца.
- Это еще хуже! - с уверенностью сказал Валек.- Я никогда не ворую у
своего отца.
- Ну, так я попросил бы... Мне бы дали.
- Ну, может быть, и дали бы один раз,- где же запастись на всех нищих?
- А вы разве... нищие? - спросил я упавшим голосом.
- Нищие! - угрюмо отрезал Валек.
Я замолчал и через несколько минут стал прощаться.
- Ты уж уходишь? - спросил Валек.
- Да, ухожу.
Я уходил потому, что не мог уже в этот день играть с моими друзьями
попрежнему, безмятежно. Чистая детская привязанность моя как-то
замутилась... Хотя любовь моя к Валеку и Марусе не стала слабее, но к ней
приме-шалась острая струя сожаления, доходившая до сердечной боли. Дома я
рано лег в постель, потому что не знал, куда уложить новое болезненное
чувство, переполнявшее душу. Уткнувшись в подушку, я горько плакал, пока
крепкий сон не прогнал своим веянием моего глубокого горя.
VII. НА СЦЕНУ ЯВЛЯЕТСЯ ПАН ТЫБУРЦИЙ
- Здравствуй! А уж я думал, ты не придешь более,- так встретил меня
Валек, когда я на следующий день опять явился на гору.
Я понял, почему он сказал это.
- Нет, я... я всегда буду ходить к вам,- ответил я решительно, чтобы
раз навсегда покончить с этим вопросом.
Валек заметно повеселел, и оба мы почувствовали себя свободнее.
- Ну, что? Где же ваши? - спросил я,-Все еще не вернулись?
- Нет еще. Чорт их знает, где они пропадают. И мы весело принялись за
сооружение хитроумной ловушки для воробьев, для которой я принес с собой
ниток. Нитку мы дали в руку Марусе, и когда неосторожный воробей,
привлеченный зерном, беспечно заскакивал в западню, Маруся дергала нитку, и
крышка захлопывала птичку, которую мы затем отпускали.
Между тем около полудня небо насупилось, надвинулась темная туча, и под
веселые раскаты грома зашумел ливень. Сначала мне очень не хотелось
спускаться в подземелье, но потом, подумав, что ведь Валек и Маруся живут
там постоянно, я победил неприятное ощущение и пошел туда вместе с ними. В
подземельи было темно и тихо, но сверху слышно было, как перекатывался
гулкий грохот грозы, точно кто ездил там в громадной телеге по гигантски
сложенной мостовой. Через несколько минут я освоился с подземельем, и мы
весело прислушивались, как земля принимала широкие потоки ливня; гул,
всплески и частые раскаты настраивали наши нервы, вызывали оживление,
требовавшее исхода.
- Давайте играть в жмурки,- предложил я. Мне завязали глаза; Маруся
звенела слабыми переливами своего жалкого смеха и шлепала по каменному полу
непроворными ножонками, а я делал вид, что не могу поймать ее, как вдруг
наткнулся на чью-то мокрую фигуру и в ту же минуту почувствовал, что кто-то
схватил меня за ногу. Сильная рука приподняла меня с полу, и я повис в
воздухе вниз головой. Повязка с глаз моих спала.

Тыбурций, мокрый и сердитый, страшнее еще оттого, что я глядел на него
снизу, держал меня за ноги и дико вращал зрачками.
- Это что еще, а? - строго спрашивал он, глядя на Валека.- Вы тут, я
вижу, весело проводите время... Завели приятную компанию.
- Пустите меня! - сказал я, удивляясь, что и в таком необычном
положении я все-таки могу говорить, но рука пана Тыбурция только еще сильнее
сжала мою ногу.
- Reponde, ответствуй! - грозно обратился он опять к Валеку, который в
этом затруднительном случае стоял, запихав в рот два пальца, как бы в
доказательство того, что ему отвечать решительно нечего.
Я заметил только, что он сочувственным оком и с большим участием следил
за моею несчастною фигурой, качавшеюся, подобно маятнику, в пространстве.
Пан Тыбурций приподнял меня и взглянул в лицо.
- Эге-ге! Пан судья, если меня не обманывают глаза... Зачем это
изволили пожаловать?
- Пусти! - проговорил я упрямо.- Сейчас отпусти! - и при этом я сделал
инстинктивное движение, как бы собираясь топнуть ногой, но от этого весь
только забился в воздухе.
Тыбурций захохотал.
- Ого-го! Пан судья изволят сердиться... Ну, да ты меня еще не знаешь.
Ego - Тыбурций sum [Я есмь Тыбурций (лат.)]. Я вот повешу тебя над огоньком
и зажарю, как поросенка.
Я начинал думать, что действительно такова моя неизбежная участь, тем
более, что отчаянная фигура Валека как бы подтверждала мысль о возможности
такого печального исхода. К счастью, на выручку подоспела Маруся.
- Не бойся, Вася, не бойся! -ободрила она меня, подойдя к самым ногам
Тыбурция.- Он никогда не жарит мальчиков на огне... Это неправда!
Тыбурций быстрым движением повернул меня и поставил на ноги; при этом я
чуть не упал, так как у меня закружилась голова, но он поддержал меня рукой
и затем, сев на деревянный обрубок, поставил меня между колен.
- И как это ты сюда попал? - продолжал он допрашивать.-Давно ли?..
Говори ты!-обратился он к Валеку, так как я ничего не ответил.
- Давно,- ответил тот.
- А как давно?
- Дней шесть.
Казалось, этот ответ доставил пану Тыбурцию некоторое удовольствие.
- Ого, шесть дней! - заговорил он, поворачивая меня лицом к себе.-
Шесть дней много времени. И ты до сих пор никому еще не разболтал, куда
ходишь?
- Никому.
- Правда?
- Никому,- повторил я.
- Bene, похвально!.. Можно рассчитывать, что не разболтаешь и вперед.
Впрочем, я и всегда считал тебя порядочным малым, встречая на улицах.
Настоящий "уличник", хоть и "судья"... А нас судить будешь, скажи-ка?
Он говорил довольно добродушно, но я все-таки чувствовал себя глубоко
оскорбленным и потому ответил довольно сердито:
- Я вовсе не судья. Я - Вася.
- Одно другому не мешает, и Вася тоже может быть судьей,- не теперь,
так после... Это уж, брат, так ведется исстари. Вот видишь ли: я - Тыбурций,
а он - Валек. Я нищий, и он - нищий. Я, если уж говорить откровенно, краду,
и он будет красть. А твой отец меня судит,-. ну, и ты когда-нибудь будешь
судить... вот его!
- Не буду судить Валека,- возразил я угрюмо.- Неправда!
- Он не будет,-вступилась и Маруся, с полным убеждением отстраняя от
меня ужасное подозрение.
Девочка доверчиво прижалась к ногам этого урода, а он ласково гладил
жилистой рукой ее белокурые волосы.
- Ну, этого ты вперед не говори,- сказал странный человек задумчиво,
обращаясь ко мне таким тоном, точно он говорил со взрослым.- Не говори,
amice!.. [Друг (лат.)] Эта история ведется исстари, всякому свое, suum
cuique; каждый идет своей дорожкой, и кто знает... может быть, это и хорошо,
что твоя дорога пролегла через нашу. Для тебя хорошо, amice, потому что
иметь в груди кусочек человеческого сердца, вместо холодного камня,-
понимаешь?..
Я не понимал ничего, но все же впился глазами в лицо странного
человека; глаза пана Тыбурция пристально смотрели в мои, и в них смутно
мерцало что-то, как будто проникавшее в мою душу.
- Не понимаешь, конечно, потому что ты еще малец... Поэтому скажу тебе
кратко, а ты когда-нибудь и вспомнишь слова философа Тыбурция: если
когда-нибудь придется тебе судить вот его, то вспомни, что еще в то время,
когда вы оба были дураками и играли вместе,- что уже тогда ты шел по дороге,
по которой ходят в штанах и с хорошим запасом провизии, а он бежал по своей
оборванцем-бесштанником и с пустым брюхом... Впрочем, пока еще это
случится,заговорил он, резко изменив тон,- запомни еще хорошенько вот что:
если ты проболтаешься своему судье или хоть птице, которая пролетит мимо
тебя в поле, о том, что ты здесь видел, то не будь я Тыбурций Драб, если я
тебя не повешу вот в этом камине за ноги и не сделаю из тебя копченого
окорока. Это ты, надеюсь, понял?

- Я не скажу никому... я... Можно мне опять придти?
- Приходи, разрешаю... sub conditionem... [Под условием (лат.)]
Впрочем, ты еще глуп и латыни не понимаешь. Я уже сказал тебе насчет
окорока. Помни!..
Он отпустил меня и сам растянулся с усталым видом на длинной лавке,
стоявшей около стенки.
- Возьми вон там,- указал он Валеку на большую корзину, которую, войдя,
оставил у порога,-да разведи огонь. Мы будем сегодня варить обед.
Теперь это уже был не тот человек, что за минуту пугал меня, вращая
зрачками, и не гаер, потешавший публику из-за подачек. Он распоряжался, как
хозяин и глава семейства, вернувшийся с работы и отдающий приказания
домочадцам.
Он казался сильно уставшим. Платье его было мокро от дождя, лицо тоже;
волосы слиплись на лбу, во всей фигуре виднелось тяжелое утомление. Я в
первый раз видел это выражение на лице веселого оратора городских кабаков, и
опять этот взгляд за кулисы, на актера, изнеможенно отдыхавшего после
тяжелой роли, которую он разыгрывал на житейской сцене, как будто влил
что-то жуткое в мое сердце. Это было еще одно из тех откровений, какими так
щедро наделяла меня старая униатская "каплица".
Мы с Валеком живо принялись за работу. Валек зажег лучину, и мы
отправились с ним в темный коридор, привыкавший к подземелью. Там в углу
были свалены куски полуистлевшего дерева, обломки крестов, старые доски; из
этого запаса мы взяли несколько кусков и, поставив их в камин, развели
огонек. Затем мне пришлось отступиться, Валек один умелыми руками принялся
за стряпню. Через полчаса на камине закипало уже в горшке какое-то варево, а
в ожидании, пока оно поспеет, Валек поставил на трехногий, кое-как
сколоченный столик сковороду, на которой дымились куски жареного мяса.
Тыбурций поднялся.
- Готово? - сказал он.- Ну, и отлично. Садись, малый, с нами,- ты
заработал свой обед... Domine preceptor! [Господин наставник (лат.)] -
крикнул он затем, обращаясь к "профессору".- Брось иголку, садись к столу.
- Сейчас,- сказал тихим голосом "профессор", удивив меня этим
сознательным ответом.
Впрочем, искра сознания, вызванная голосом Тыбурция, не проявлялась
ничем больше. Старик воткнул иголку в лохмотья и равнодушно, с тусклым
взглядом, уселся на один из деревянных обрубков, заменявших в подземельи
стулья.
Марусю Тыбурций держал на руках. Она и Валек ели с жадностью, которая
ясно показывала, что мясное блюдо было для них невиданною роскошью; Маруся
облизывала даже свои засаленные пальцы. Тыбурций ел с расстановкой и,
повинуясь, невидимому, неодолимой потребности говорить, то и дело обращался
к "профессору" со своей беседой. Бедный ученый проявлял при этом
удивительное внимание и, наклонив голову, выслушивал все с таким разумным
видом, как будто он понимал каждое слово. Иногда даже он выражал свое
согласие кивками головы и тихим мычанием.
- Вот, domine, как немного нужно человеку,- говорил Тыбурций.- Не
правда ли? Вот мы и сыты, и теперь нам остается только поблагодарить бога и
клеванского капеллана...
- Ага, ага!-поддакивал "профессор".
- Ты это, domine, поддакиваешь, а сам не понимаешь, причем тут
клеванский капеллан,- я ведь тебя знаю... А между тем не будь клеванского
капеллана, у нас не было бы жаркого и еще кое-чего...
- Это вам дал клеванский ксендз? - спросил я, вспомнив вдруг круглое
добродушное лицо клеванского "пробоща", бывавшего у отца.
- У этого малого, domine, любознательный ум,- продолжал Тыбурций,
попрежнему обращаясь к "профессору".-Действительно, его священство дал нам
все это, хотя мы у него и не просили, и даже, быть может, не только его
левая рука не знала, что дает правая, но и обе руки не имели об этом ни
малейшего понятия... Кушай, domine, кушай!
Из этой странной и запутанной речи я понял только, что способ
приобретения был не совсем обыкновенный, и не удержался, чтоб еще раз не
вставить вопроса:
- Вы это взяли... сами?
- Малый не лишен проницательности,- продолжал опять Тыбурций
попрежнему,жаль только, что он не видел капеллана: у капеллана брюхо, как
настоящая сороковая бочка, и, стало быть, объедение ему очень вредно. Между
тем мы все, здесь находящиеся, страдаем скорее излишнею худобой, а потому
некоторое количество провизии не можем считать для себя лишним... Так ли я
говорю, domine?
- Ага, ага! - задумчиво промычал опять "профессор".
- Ну вот! На этот раз вы выразили свое мнение очень удачно, а то я уже
начинал думать, что у этого малого ум бойчее, чем у некоторых ученых...
Возвращаясь, однако, к капеллану, я думаю, что добрый урок стоит платы, и в
таком случае мы можем сказать, что купили у него провизию: если он после
этого сделает в амбаре двери покрепче, то вот мы и квиты... Впрочем,-
повернулся он вдруг ко мне,-ты все-таки еще глуп и многого не понимаешь. А
вот она понимает: скажи, моя Маруся, хорошо ли я сделал, что принес тебе
жаркое?

- Хорошо! - ответила девочка, слегка сверкнув бирюзовыми глазами.- Маня
была голодна.
Под вечер этого дня я с отуманенною головой задумчиво возвращался к
себе. Странные речи Тыбурция ни на одну минуту не поколебали во мне
убеждения, что "воровать нехорошо". Напротив, болезненное ощущение, которое
я испытывал раньше, еще усилилось. Нищие... воры... у них нет дома!.. От
окружающих я давно уже знал, что со всем этим соединяется презрение. Я даже
чувствовал, как из глубины души во мне подымается вся горечь презрения, но я
инстинктивно защищал мою привязанность от этой горькой примеси, не давая им
слиться. В результате смутного душевного процесса - сожаление к Валеку и
Марусе усилилось и обострилось, но привязанность не исчезла. Формула
"нехорошо воровать" осталась. Но, когда воображение рисовало мне оживленное
личико моей приятельницы, облизывавшей свои засаленные пальцы, я радовался
ее радостью и радостью Валека.
В темной аллейке сада я нечаянно наткнулся на отца. Он по обыкновению
угрюмо ходил взад и вперед с обычным странным, как будто отуманенным
взглядом. Когда я очутился подле него, он взял меня за плечо.
- Откуда это?
- Я... гулял...
Он внимательно посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но потом взгляд
его опять затуманился и, махнув рукой, он зашагал по аллее. Мне кажется, что
я и тогда понимал смысл этого жеста:
- А, все равно... Ее уж нет!.. Я солгал чуть ли не первый раз в жизни.
Я всегда боялся отца, а теперь тем более. Теперь я носил в себе целый мир
смутных вопросов и ощущений. Мог ли он понять меня? Мог ли я в чем-либо
признаться ему, не изменяя своим друзьям? Я дрожал при мысли, что он узнает
когда-либо о моем знакомстве с "дурным обществом", но изменить этому
обществу, изменить Валеку и Марусе - я был не в состоянии. К тому же здесь
было тоже нечто вроде "принципа": если б я изменил им, нарушив данное слово,
то не мог бы при встрече поднять на них глаз от стыда.
VIII. ОСЕНЬЮ
Близилась осень. В поле шла жатва, листья на деревьях желтели. Вместе с
тем наша Маруся начала прихварывать.
Она ни на что не жаловалась, только все худела; лицо ее все бледнело,
глаза потемнели, стали больше, веки приподнимались с трудом.
Теперь я мог приходить на гору, не стесняясь тем, что члены "дурного
общества" бывали дома. Я совершенно свыкся с ними и стал на горе своим
человеком.
- Ты славный хлопец и когда-нибудь тоже будешь генералом,- говаривал
Туркевич.
Темные молодые личности делали мне из вяза луки и самострелы; высокий
штык-юнкер с красным носом вертел меня на воздухе, как щепку, приучая к
гимнастике. Только "профессор" по-всегдашнему был погружен в какие-то
глубокие соображения, а Лавровский в трезвом состоянии вообще избегал
людского общества и жался по углам.
Все эти люди помещались отдельно от Тыбурция, который занимал "с
семейством" описанное выше подземелье. Остальные члены "дурного общества"
жили в таком же подземелье, побольше, которое отделялось от первого двумя
узкими коридорами. Свету здесь было меньше, больше сырости и мрака. Вдоль
стен кое-где стояли деревянные лавки и обрубки, заменявшие стулья. Скамейки
были завалены какими-то лохмотьями, заменявшими постели. В середине, в
освещенном месте, стоял верстак, на котором по временам пан Тыбурций или
кто-либо из темных личностей работали столярные поделки; был среди "дурного
общества" и сапожник, и корзинщик, но, кроме Тыбурция, все остальные
ремесленники были или дилетанты, или же какие-нибудь заморыши, или люди, у
которых, как я замечал, слишком сильно тряслись руки, чтобы работа могла
идти успешно. Пол этого подземелья был закидан стружками и всякими
обрезками; всюду виднелись грязь и беспорядок, хотя по временам Тыбурций за
это сильно ругался и заставлял кого-нибудь из жильцов подмести и хотя
сколько-нибудь убрать это мрачное жилье. Я не часто заходил сюда, так как не
мог привыкнуть к затхлому воздуху, и, кроме того, в трезвые минуты здесь
имел пребывание мрачный Лавровский. Он обыкновенно или сидел на лавочке,
спрятав лицо в ладони и раскидав свои длинные волосы, или ходил из угла в
угол быстрыми шагами. От этой фигуры веяло чем-то тяжелым и мрачным, чего не
выносили мои нервы. Но остальные сожители-бедняги давно уже свыклись с его
странностями. Генерал Туркевич заставлял его иногда переписывать набело
сочиняемые самим Туркевичем прошения и кляузы для обывателей или же шуточные
пасквили, которые потом развешивал на фонарных столбах. Лавровский покорно
садился за столик в комнате Тыбурция и по целым часам выводил прекрасным
почерком ровные строки. Раза два мне довелось видеть, как его, бесчувственно
пьяного, тащили сверху в подземелье. Голова несчастного, свесившись,
болталась из стороны в сторону, ноги бессильно тащились и стучали по
каменным ступенькам, на лице виднелось выражение страдания, по щекам текли
слезы. Мы с Марусей, крепко прижавшись друг к другу, смотрели на эту сцену
из дальнего угла; но Валек совершенно свободно шнырял между большими,
поддерживая то руку, то ногу, то голову Лавровского.

Все, что на улицах меня забавляло и интересовало в этих людях, как
балаганное представление,- здесь, за кулисами, являлось в своем настоящем,
неприкрашенном виде и тяжело угнетало детское сердце.
Тыбурций пользовался здесь непререкаемым авторитетом. Он открыл эти
подземелья, он здесь распоряжался, и все его приказания исполнялись.
Вероятно, поэтому именно я не припомню ни одного случая, когда бы кто-либо
из этих людей, несомненно потерявших человеческий облик, обратился ко мне с
каким-нибудь дурным предложением. Теперь, умудренный прозаическим опытом
жизни, я знаю, конечно, что там был мелкий разврат, грошовые пороки и гниль.
Но когда эти люди и эти картины встают в моей памяти, затянутые дымкой
прошедшего, я вижу только черты тяжелого трагизма, глубокого горя и нужды.
Детство, юность-это великие источники идеализма!
Осень все больше вступала в свои права. Небо все чаще заволакивалось
тучами, окрестности тонули в туманном сумраке; потоки дождя шумно лились на
землю, отдаваясь однообразным и грустным гулом в подземельях.
Мне стоило много труда урываться из дому в такую погоду; впрочем, я
только старался уйти незамеченным; когда же возвращался домой весь вымокший,
то сам развешивал платье против камина и смиренно ложился в постель,
философски отмалчиваясь под целым градом упреков, которые лились из уст
нянек и служанок.
Каждый раз, придя к своим друзьям, я замечал, что Маруся все больше
хиреет. Теперь она совсем уже не выходила на воздух, и серый камень -
темное, молчаливое чудовище подземелья - продолжал без перерывов свою
ужасную работу, высасывая жизнь из маленького тельца. Девочка теперь большую
часть времени проводила в постели, и мы с Валеком истощали все усилия, чтобы
развлечь ее и позабавить, чтобы вызвать тихие переливы ее слабого смеха.
Теперь, когда я окончательно сжился с "дурным обществом", грустная
улыбка Маруси стала мне почти так же дорога, как улыбка сестры; но тут никто
не ставил мне вечно на вид мою испорченность, тут не было ворчливой няньки,
тут я был нужен,- я чувствовал, что каждый раз мое появление вызывает
румянец оживления на щеках девочки. Валек обнимал меня, как брата, и даже
Тыбурций по временам смотрел на нас троих какими-то странными глазами, в
которых что-то мерцало, точно слеза.
На время небо опять прояснилось; с него сбежали последние тучи, и над
просыхающей землей, в последний раз перед наступлением зимы, засияли
солнечные дни. Мы каждый день выносили Марусю наверх, и здесь она как будто
оживала; девочка смотрела вокруг широко раскрьпыми глазами, на щеках ее
загорался румянец; казалось, что ветер, обдававший ее своими свежими
взмахами, возвращал ей частицы жизни, похищенные серыми камнями подземелья.
Но это продолжалось так недолго...
Между тем над моей головой тоже стали собираться тучи.
Однажды, когда я, по обыкновению, утром проходил по аллеям сада, я
увидел в одной из них отца, а рядом старого Януша из замка. Старик
подобострастно кланялся и что-то говорил, а отец стоял с угрюмым видом, и на
лбу его резко обозначалась складка нетерпеливого гнева. Наконец он протянул
руку, как бы отстраняя Януша с своей дороги, и сказал:
- Уходите! Вы просто старый сплетник! Старик как-то заморгал и, держа
шапку в руках, опять забежал вперед и загородил отцу дорогу. Глаза отца
сверкнули гневом. Януш говорил тихо, и слов его мне не было слышно, зато
отрывочные фразы отца доносились ясно, падая точно удары хлыста.
- Не верю ни одному слову... Что вам надо от этих людей? Где
доказательства?.. Словесных доносов я не слушаю, а письменный вы обязаны
доказать... Молчать! это уж мое дело... Не желаю и слушать.
Наконец он так решительно отстранил Януша, что тог не посмел более
надоедать ему; отец повернул в боковую аллею, а я побежал к калитке.
Я сильно недолюбливал старого филина из замка, и теперь сердце мое
дрогнуло предчувствием. Я понял, что подслушанный мною разговор относился к
моим друзьям и, быть может, также ко мне.
Тыбурций, которому я рассказал об этом случае, скорчил ужасную гримасу:
- У-уф, малый, какая это неприятная новость!.. О, проклятая старая
гиена.
- Отец его прогнал,- заметил я в виде утешения.
- Твой отец, малый, самый лучший из всех судей, начиная от царя
Соломона... Однако знаешь ли ты, что такое curriculum vitae? [Краткое
жизнеописание (лат.)] Не знаешь, конечно. Ну, а формулярный список знаешь?
Ну, вот видишь ли: curriculum vitae - это есть формулярный список человека,
не служившего в уездном суде... И если только старый сыч кое-что пронюхал и
сможет доставить твоему отцу мой список, то... ах, клянусь богородицей, не
желал бы я попасть к судье в лапы!..
- Разве он... злой? - спросил я, вспомнив отзыв Валека.

- Нет, нет, малый! Храни тебя бог подумать это об отце. У твоего отца
есть сердце, он знает много... Быть может, он уже знает все, что может
сказать ему Януш, но он молчит; он не считает нужным травить старого
беззубого зверя в его последней берлоге... Но, малый, как бы тебе объяснить
это? Твой отец служит господину, которого имя - закон. У него есть глаза и
сердце только до тех пор, пока закон спит себе на полках; когда же этот
господин сойдет оттуда и скажет твоему отцу: "А ну-ка, судья, не взяться ли
нам за Тыбурция Драба или как там его зовут?" - с этого момента судья тотчас
запирает свое сердце на ключ, и тогда у судьи такие твердые лапы, ч; о
скорее мир повернется в другую сторону, чем пан Тыбурций вывернется из его
рук... Понимаешь ты, малый?.. И за это я и все еще больше уважаем твоего
отца, потому что он верный слуга своего господина, а такие люди редки. Будь
у закона все такие слуги, он мог бы спать себе спокойно на своих полках и
никогда не просыпаться... Вся беда моя в том, что у меня с законом вышла
когда-то, давно уже, некоторая суспиция... то есть, понимаешь, неожиданная
ссора... ах, малый, очень это была крупная ссора!
С этими словами Тыбурций встал, взял на руки Марусю и, отойдя с нею в
дальний угол, стал целовать ее, прижимаясь своею безобразной головой к ее
маленькой груди. А я остался на месте и долго стоял в одном положении под
впечатлением странных речей странного человека. Несмотря на причудливые и
непонятные обороты, я отлично схватил сущность того, что говорил об отце
Тыбурций, и фигура отца в моем представлении еще выросла, облеклась ореолом
грозной, но симпатичной силы и даже какого-то величия. Но вместе с тем
усиливалось и другое, горькое чувство...
"Вот он какой,- думалось мне,- но все же он меня не любит".
IX. КУКЛА
Ясные дни миновали, и Марусе опять стало хуже. На все наши ухищрения, с
целью занять ее, она смотрела равнодушно своими большими потемневшими и
неподвижными глазами, и мы давно уже не слышали ее смеха. Я стал носить в
подземелье свои игрушки, но и они развлекали девочку только на короткое
время. Тогда я решился обратиться к своей сестре Соне.
У Сони была большая кукла, с ярко раскрашенным лицом и роскошными
льняными волосами, подарок покойной матери. На эту куклу я возлагал большие
надежды и потому, отозвав сестру в боковую аллейку сада, попросил дать мне
ее на время. Я так убедительно просил ее об этом, так живо описал ей бедную
больную девочку, у которой никогда не было своих игрушек, что Соня, которая
сначала только прижимала куклу к себе, отдала мне ее и обещала в течение
двух-трех дней играть другими игрушками, ничего не упоминая о кукле.
Действие этой нарядной фаянсовой барышни на нашу больную превзошло все
мои ожидания. Маруся, которая увядала, как цветок осенью, казалось, вдруг
опять ожила. Она так крепко меня обнимала, так звонко смеялась, разговаривая
со своею новою знакомой... Маленькая кукла сделала почти чудо: Маруся, давно
уже не сходившая с постели, стала ходить, водя за собою свою белокурую
дочку, и по временам даже бегала, попрежнему шлепая по полу слабыми ногами.
Зато мне эта кукла доставила очень много тревожных минут. Прежде всего,
когда я нес ее за пазухой, направляясь с нею на гору, в дороге мне попался
старый Януш, который долго провожал меня глазами и качал головой. Потом дня
через два старушка няня заметила пропажу и стала соваться по углам, везде
разыскивая куклу. Соня старалась унять ее, но своими наивными уверениями,
что ей кукла не нужна, что кукла ушла гулять и скоро вернется, только
вызывала недоумение служанок и возбуждала подозрение, что тут не простая
пропажа. Отец ничего еще не знал, но к нему опять приходил Януш и был
прогнан на этот раз с еще большим гневом; однако в тот же день отец
остановил меня на пути к садовой калитке и велел остаться дома. На следующий
день повторилось то же, и только через четыре дня я встал рано утром и
махнул через забор, пока отец еще спал.
На горе дела опять были плохи. Маруся опять слегла, и ей стало еще
хуже; лицо ее горело странным румянцем, белокурые волосы раскидались по
подушке; она никого не узнавала. Рядом с ней лежала злополучная кукла, с
розовыми щеками и глупыми блестящими глазами.
Я сообщил Валеку свои опасения, и мы решили, что куклу необходимо
унести обратно, тем более что Маруся этого и не заметит. Но мы ошиблись! Как
только я вынул куклу из рук лежащей в забытьи девочки, она открыла глаза,
посмотрела перед собой смутным взглядом, как будто не видя меня, не
сознавая, что с ней происходит, и вдруг заплакала тихо-тихо, но вместе с тем
так жалобно, и в исхудалом лице, под покровом бреда, мелькнуло выражение
такого глубокого горя, что я тотчас же с испугом положил куклу на прежнее
место. Девочка улыбнулась, прижала куклу к себе и успокоилась. Я понял, что
хотел лишить моего маленького друга первой и последней радости ее недолгой
жизни.

Валек робко посмотрел на меня.
- Как же теперь будет? - спросил он грустно.
Тыбурций, сидя на лавочке с печально понуренною головой, также смотрел
на меня вопросительным взглядом. Поэтому я постарался придать себе вид по
возможности беспечный и сказал:
- Ничего! Нянька, наверное, уж забыла.
Но старуха не забыла. Когда я на этот раз возвратился домой, у калитки
мне опять попался Януш; Соню я застал с заплаканными глазами, а нянька
кинула на меня сердитый, подавляющий взгляд и что-то ворчала беззубым,
шамкающим ртом.
Отец спросил у меня, куда я ходил, и, выслушав внимательно обычный
ответ, ограничился тем, что повторил мне приказ ни под каким видом не
отлучаться из дому без его позволения. Приказ был категоричен и очень
решителен; ослушаться его я не посмел, но не решался также и обратиться к
отцу за позволением.
Прошло четыре томительных дня. Я грустно ходил по саду и с тоской
смотрел по направлению к горе, ожидая, кроме того, грозы, которая собиралась
над моей головой. Что будет, я не знал, но на сердце у меня было тяжело.
Меня в жизни никто еще не наказывал; отец не только не трогал меня пальцем,
но я от него не слышал никогда ни одного резкого слова. Теперь меня томило
тяжелое предчувствие.
Наконец меня позвали к отцу, в его кабинет. Я вошел и робко остановился
у притолоки. В окно заглядывало грустное осеннее солнце. Отец некоторое
время сидел в своем кресле перед портретом матери и не поворачивался ко мне.
Я слышал тревожный стук собственного сердца.
Наконец он повернулся. Я поднял на него глаза и тотчас же их опустил в
землю. Лицо отца показалось мне страшным. Прошло около полминуты, и в
течение этого времени я чувствовал на себе тяжелый, неподвижный, подавляющий
взгляд.
- Ты взял у сестры куклу?
Эти слова упали вдруг на меня так отчетливо и резко, что я вздрогнул.
- Да,- ответил я тихо.
- А знаешь ты, что это подарок матери, которым ты должен бы дорожить,
как святыней?.. Ты украл ее?
- Нет,- сказал я, подымая голову.
- Как нет? - вскрикнул вдруг отец, отталкивая кресло.- Ты украл ее и
снес!.. Кому ты снес ее?.. Говори!
Он быстро подошел ко мне и положил мне на плечо тяжелую руку. Я с
усилием поднял голову и взглянул вверх. Лицо отца было бледно. Складка боли,
которая со смерти матери залегла у него между бровями, не разгладилась и
теперь, но глаза горели гневом. Я весь съежился. Из этих глаз, глаз отца,
глянуло на меня, как мне показалось, безумие или... ненависть.
- Ну, что ж ты?.. Говори! - и рука, державшая мое плечо, сжала его
сильнее.
- Н-не скажу,- ответил я тихо.
- Нет, скажешь! - отчеканил отец, и в голосе его зазвучала угроза.
- Не скажу,- прошептал я еще тише.
- Скажешь, скажешь!..
Он повторил это слово сдавленным голосом, точно оно вырвалось у него с
болью и усилием. Я чувствовал, как дрожала его рука, и, казалось, слышал
даже клокотавшее в груди его бешенство. И я все ниже опускал голову, и слезы
одна за другой капали из моих глаз на пол, но я все повторял едва слышно:
- Нет, не скажу... никогда, никогда не скажу вам... Ни за что!
В эту минуту во мне сказался сын моего отца. Он не добился бы от меня
иного ответа самыми страшными муками. В моей груди, навстречу его угрозам,
подымалось едва сознанное оскорбленное чувство покинутого ребенка и какая-то
жгучая любовь к тем, кто меня пригрел там, в старой часовне.
Отец тяжело перевел дух. Я съежился еще более, горькие слезы жгли мои
щеки. Я ждал.
Изобразить чувство, которое я испытывал в то время, очень трудно. Я
знал, что он страшно вспыльчив, что в эту минуту в его груди кипит
бешенство, что, может быть, через секунду мое тело забьется беспомощно в его
сильных и исступленных руках. Что он со мной сделает? - швырнет... изломает;
но мне теперь кажется, что я боялся не этого... Даже в эту страшную минуту я
любил этого человека, но вместе с тем инстинктивно чувствовал, что вот
сейчас он бешеным насилием разобьет мою любовь вдребезги, что затем, пока я
буду жить, в его руках и после, навсегда, навсегда в моем сердце вспыхнет та
же пламенная ненависть, которая мелькнула для меня в его мрачных глазах.
Теперь я совсем перестал бояться; в моей груди защекотало что-то вроде
задорного, дерзкого вызова... Кажется, я ждал и желал, чтобы катастрофа,
наконец, разразилась. Если так... пусть... тем лучше, да, тем лучше... тем
лучше...
Отец опять тяжело вздохнул. Я уже не смотрел на него, только слышал
этот вздох,- тяжелый, прерывистый, долгий... Справился ли он сам с
овладевшим им исступлением, или это чувство не получило исхода благодаря
последующему неожиданному обстоятельству, я и до сих пор не знаю. Знаю
только, что в эту критическую минуту раздался вдруг за открытым окном резкий
голос Тыбурция:
- Эге-ге!.. мой бедный маленький друг... "Тыбурций пришел!" -
промелькнуло у меня в голове, но этот приход не произвел на меня никакого
впечатления. Я весь превратился в ожидание, и, даже чувствуя, как дрогнула
рука отца, лежавшая на моем плече, я не представлял себе, чтобы появление
Тыбурция или какое бы то ни было другое внешнее обстоятельство могло стать
между мною и отцом, могло отклонить то, что я считал неизбежным и чего ждал
с приливом задорного ответного гнева.

Между тем Тыбурций быстро отпер входную дверь и, остановившись на
пороге, в одну секунду оглядел нас обоих своими острыми рысьими глазами. Я
до сих пор помню малейшую черту этой сцены. На мгновение в зеленоватых
глазах, в широком некрасивом лице уличного оратора мелькнула холодная и
злорадная насмешка, но это было только на мгновение. Затем он покачал
головой, и в его голосе зазвучала скорее грусть, чем обычная ирония.
- Эге-ге!.. Я вижу моего молодого друга в очень затруднительном
положении...
Отец встретил его мрачным и удивленным взглядом, но Тыбурций выдержал
этот взгляд спокойно. Теперь он был серьезен, не кривлялся, и глаза его
глядели как-то особенно грустно.
- Пан судья!-заговорил он мягко.-Вы человек справедливый... отпустите
ребенка. Малый был в "дурном обществе", но, видит бог, он не сделал дурного
дела, и если его сердце лежит к моим оборванным беднягам, то, клянусь
богородицей, лучше велите меня повесить, но я не допущу, чтобы мальчик
пострадал из-за этого. Вот твоя кукла, малый!..
Он развязал узелок и вынул оттуда куклу. Рука отца, державшая мое
плечо, разжалась. В лице виднелось изумление.
- Что это значит? - спросил он наконец.
- Отпустите мальчика,- повторил Тыбурций, и его широкая ладонь любовно
погладила мою опущенную голову.- Вы ничего не добьетесь от него угрозами, а
между тем я охотно расскажу вам все, что вы желаете знать... Выйдем, пан
судья, в другую комнату.
Отец, все время смотревший на Тыбурция удивленными глазами,
повиновался. Оба они вышли, а я остался на месте, подавленный ощущениями,
переполнившими мое сердце. В эту минуту я ни в чем не отдавал себе отчета, и
если теперь я помню все детали этой сцены, если я помню даже, как за окном
возились воробьи, а с речки доносился мерный плеск весел,- то это просто
механическое действие памяти. Ничего этого тогда для меня не существовало;
был только маленький мальчик, в сердце которого встряхнули два разнообразные
чувства: гнев и любовь,- так сильно, что это сердце замутилось, как мутятся
от толчка в стакане две отстоявшиеся разнородные жидкости. Был такой
мальчик, и этот мальчик был я, и мне самому себя было как будто жалко. Да
еще были два голоса, смутным, хотя и оживленным говором звучавшие за
дверью...
Я все еще стоял на том же месте, как дверь кабинета отворилась, и оба
собеседника вошли. Я опять почувствовал на своей голове чью-то руку и
вздрогнул. То была рука отца, нежно гладившая мои волосы.
Тыбурций взял меня на руки и посадил в присутствии отца к себе на
колени.
- Приходи к нам,-сказал он,-отец тебя отпустит попрощаться с моей
девочкой. Она... она умерла.
Голос Тыбурция дрогнул, он странно заморгал глазами, но тотчас же
встал, поставил меня на пол, выпрямился и быстро ушел из комнаты.
Я вопросительно поднял глаза на отца. Теперь передо мной стоял другой
человек, но в этом именно человеке я
нашел что-то родное, чего тщетно искал в нем прежде. Он смотрел на меня
обычным своим задумчивым взглядом, но теперь в этом взгляде виднелся оттенок
удивления и как будто вопрос. Казалось, буря, которая только что пронеслась
над нами обоими, рассеяла тяжелый туман, нависший над душой отца,
застилавший его добрый и любящий взгляд... И отец только теперь стал
узнавать во мне знакомые черты своего родного сына.
Я доверчиво взял его руку и сказал:
- Я ведь не украл... Соня сама дала мне на время...
- Д-да,- ответил он задумчиво,- я знаю... Я виноват перед тобою,
мальчик, и ты постараешься когда-нибудь забыть это, не правда ли?
Я с живостью схватил его руку и стал ее целовать. Я знал, что теперь
никогда уже он не будет смотреть на меня теми страшными глазами, какими
смотрел за несколько минут перед тем, и долго сдерживаемая любовь хлынула
целым потоком в мое сердце.
Теперь я его уже не боялся.
- Ты отпустишь меня теперь на гору? - спросил я, вспомнив вдруг
приглашение Тыбурция.
- Д-да... Ступай, ступай, мальчик, попрощайся...- ласково проговорил он
все еще с тем же оттенком недоумения в голосе.-Да, впрочем, постой...
пожалуйста, мальчик, погоди немного.
Он ушел в свою спальню и, через минуту выйдя оттуда, сунул мне в руку
несколько бумажек.
- Передай это... Тыбурцию... Скажи, что я покорнейше прошу
его,понимаешь?.. покорнейше прошу - взять эти деньги... от тебя... Ты
понял?.. Да еще скажи,-добавил отец, как будто колеблясь,- скажи, что если
он знает одного тут... Федоровича, то пусть скажет, что этому Федоровичу
лучше уйти из нашего города... Теперь ступай, мальчик, ступай скорее.
Я догнал Тыбурция уже на горе и, запыхавшись, нескладно исполнил
поручение отца.

- Покорнейше просит... отец...- и я стал совать ему в руку данные отцом
деньги.
Я не глядел ему в лицо. Деньги он взял и мрачно выслушал дальнейшее
поручение относительно Федоровича.
В подземельи, в темном углу, на лавочке лежала Маруся. Слово "смерть"
не имеет еще полного значения для детского слуха, и горькие слезы только
теперь, при виде этого безжизненного тела, сдавили мне горло. Моя маленькая
приятельница лежала серьезная и грустная, с печально вытянутым личиком.
Закрытые глаза слегка ввалились и еще резче оттенились синевой. Ротик
немного раскрылся, с выражением детской печали. Маруся как будто отвечала
этою гримаской на наши слезы.
"Профессор" стоял у изголовья и безучастно качал головой. Штык-юнкер
стучал в углу топором, готовя, с помощью нескольких темных личностей, гробик
из старых досок, сорванных с крыши часовни. Лавровский, трезвый и с
выражением полного сознания, убирал Марусю собранными им самим осенними
цветами. Валек спал в углу, вздрагивая сквозь сон всем телом, и по временам
нервно всхлипывал.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Вскоре после описанных событий члены "дурного общества" рассеялись в
разные стороны. Остались только "профессор", попрежнему, до самой смерти,
слонявшийся по улицам города, да Туркевич, которому отец давал по временам
кое-какую письменную работу. Я с своей стороны пролил немало крови в битвах
с еврейскими мальчишками, терзавшими "профессора" напоминанием о режущих и
колющих орудиях.
Штык-юнкер и темные личности отправились куда-то искать счастья.
Тыбурций и Валек совершенно неожиданно исчезли, и никто не мог сказать, куда
они направились теперь, как никто не знал, откуда они пришли в наш город.
Старая часовня сильно пострадала от времени. Сначала у нее провалилась
крыша, продавив потолок подземелья. Потом вокруг часовни стали
образовываться обвалы, и она стала еще мрачнее; еще громче завывают в ней
филины, а огни на могилах темными осенними ночами вспыхивают синим зловещим
светом. Только одна могила, огороженная частоколом, каждую весну зеленела
свежим дерном, пестрела цветами.
Мы с Соней, а иногда даже с отцом, посещали эту могилу; мы любили
сидеть на ней в тени смутно лепечущей березы, в виду тихо сверкавшего в
тумане города. Тут мы с сестрой вместе читали, думали, делились своими
первыми молодыми мыслями, первыми планами крылатой и честной юности.
Когда же пришло время и нам оставить тихий родной город, здесь же в
последний день мы оба, полные жизни и надежды, произносили над маленькою
могилкой свои обеты.

1885

ПРИМЕЧАНИЯ
Рассказ написан почти полностью в годы пребывания Короленко в якутской
ссылке (1881-1884) Позже автор работал над ним в 1885 году в Петербурге, в
доме предварительного заключения, где ему пришлось просидеть несколько дней.
В том же 1885 году рассказ был напечатан в журнале "Русская мысль", No 10.
В одной из своих кратких автобиографий Короленко, касаясь рассказа "В
дурном обществе", говорит: "Многие черты взяты с натуры, и, между прочим,
самое место действия описано совершенно точно с города, где мне пришлось
оканчивать курс". Здесь имеется в виду город Ровно (названный в рассказе
"Княжье-Вено"), где Короленко учился, начиная с третьего класса реальной
гимназии. В образе судьи автор воспроизвел некоторые черты своего отца.
Стр. 11. Официалист-служитель, низший чиновник.
Чамарка - верхняя мужская одежда типа кафтана или казакина.
Стр. 16. Бутарь-низший полицейский чин.
Стр. 25. Закрута - пук стеблей стоящего на корню хлеба, свернутый
узлом. По старинному народному поверью, закруты делаются якобы злыми силами
и приносят несчастье сорвавшему их.
Стр. 27. Потоки-лопасти мельничного колеса.
Стр. 39. Каплица- католическая часовня.
В.Г.Короленко.
Сказание о Флоре, Агриппе и Менахеме, сыне Иегуды

---

Книга: В.Г.Короленко. Собрание сочинений. Том 2. Повести и рассказы
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1954
Взято с сайта: http://textsharik.narod.ru/

---

Подготовка текста и примечания: С.Л.КОРОЛЕНКО и Н.В.КОРОЛЕНКО-ЛЯХОВИЧ

I

В то время Рим вознесся могуществом над всеми народами, а его
владычество простерлось от края до края земли.
В Европе римляне победили галлов и крепких телом германцев и бриттов,
огражденных, кроме океана, еще стеною, и горную Испанию, охваченную морями.
А также Греция и народы, живущие около Понта, и многие другие признали
власть орла.
В Африке от Столпов Геркулеса и до Чермного моря, Карфаген и
бесчисленные эфиопы подчинились силе оружия и обязались поставлять запасы,
которыми в течение восьми месяцев питался римский народ.
В Азии пятьдесят городов поклонялись правителю Рима, глядя на
дикторские пучки, окружавшие консулов. {Прим. стр. 216}
Египет и Аравия, народы Индии и мидяне, и парфяне, и гордые киринеяне,
ведущие свой род от лакедемонян. и мармаридяне, и страшные сиртяне, и
насамоны, и мавры, и нумидяне и многие другие народы, сложив оружие,
склонились под ярмо и трепетали... Трепетали уже не перед мечом
завоевателей, но перед пучками дикторских розог, которые напоминали народам
об их постыдном рабстве.
Стихло сопротивление захвату, руки борцов упали в бессилии смерти,
смежились очи, обращавшиеся к свободе, смолкли голоса, звучавшие призывом к
защите... Над затихшим в ужасе миром взвился римский орел, и владычество
Рима легло над порабощенной землей...
И мир на время наступил в мире. Но он нес с собою не процветание, а
зло. Не маслина цвела на ниве жизни, а волчец и терн, потому что нива жизни
поливалась не благодатным дождем, а кровавым потом рабства, и над землею от
края до края стоял стон угнетенных...
И гордый Рим питался плодами рабства, как орел-стервятник питается
падалью; от этих плодов яд разливался в народе, которым прежде всего
отравились правители.
Первые кесари, встречая отпор и сопротивление народов, еще не забывших
свободу, часто вспоминали о благоразумии; мерами кротости привлекали они
тех, чьи руки могли еще мечами защищать вольность; под цветами человеколюбия
скрывали они цепи рабства, чтобы не вызывать в гордых сынах свободы -
желания смерти в бою.
И потому, завоевав Иудею, они оставили народу отеческие законы и веру в
Единого, и собственное правление. А вторгаться воинам в пределы храма
запретили под страхом смерти.
Но вот клики борьбы за свободу повсюду стихли, пало сопротивление
насилию завоевателей, мир склонился в изнеможении, кой-где только в бессилии
потрясая цепями. И так шли годы. Римляне привыкали повелевать, мир привыкал
повиноваться. В сердце Рима росло высокомерие и гордость. Он думал: "Кто
посягнет ныне на мое владычество?" И отвечал: "Никто". А в остальном мире
рабство укореняло привычки страха и низкого преклонения.
И Рим в безмолвии общего рабства рычал на вселенную, как хищный лев
ночью среди ливийской пустыни. А вселенная, как пустыня, со страхом внимала
рычанию насильника, помня страдания отцов, но забывши их доблесть.
И по мере того как в народах смолкало святое чувство гнева,- в Риме
терялась мера благоразумия.
После кесарей Юлия и Августа воцарился свирепый Тиверий, а за ним Кай -
безумец, мечтавший о том, чтобы обезглавить вселенную в лице самого Рима. И,
наконец, после слабоумного Клавдия,- жесточайший из людей Нерон попирал
законы бога и природы с высоты кесарского престола, на виду у вселенной. "На
вершине горы поставил он ложе разврата", смеялся над добродетелью и кровью
невинных напоил содрогавшуюся землю...
В Иудее же не было давно ни кроткого Петрония, ни даже Пилата, который
некогда вынес из священного города знамена с изображением кесаря, чтобы не
оскорбить народного чувства. Но Албин, правитель, человек алчный и жестокий,
подобный разбойнику, свирепствовал над беззащитными, так что не было
злодеяния, которое бы он оставил не совершенным. "Копиеносцев своих,
назначенных к поддержанию порядка, употреблял к разграблению тихо-живущих.
Вольность слова была отнята, и возвысить голос к осуждению или к жалобе не
смел никто, тогда как владычествовали многие" [Иосиф Флавий, "О войне
Иудейской"]. Никто уже не в силах был оказать справедливую защиту, но к
грабежу и к обиде имел возможность всякий, кто только обладал силой.
Так возрастало страдание смиренно покорявшихся игу...
Так возрастало страдание, но предела еще не достигло.
Вступивший на место Албина, Гессий Флор показал, что в сравнении с ним
и Албина можно было считать кротким. В то время как Албин свои злодейства
совершал тайно и с укрывательством. Флор кичился ими, подражая Нерону. В
делах, требовавших милосердия, он был бесчеловечен, дела же гнусности
оставлял без наказания и сам являлся в них первым зачинщиком и покровителем.

Так росло дерево насилия на почве слабости и гордость на почве
смирения. И не было народу надежды и исхода, так как источники правосудия
были закрыты.
Случилось, что в праздник опресноков {Прим. стр. 218} приехал в
Иерусалим Кестий Галл - правитель Сирии, имевший силу у римлян. Тогда
огромная толпа иудеев, окружив вельможу, с криком и слезами жаловалась на
притеснения Флора, прося правосудия и защиты.
И Кестий стоял на возвышении среди простиравшего к нему руки народа и
думал.
Он был суровый воин и не боялся смерти, но гнева своих повелителей
боялся. Его сердце не билось учащеннее в сече, но трепетало перед взглядом
немилости кесаря. Таковы сердца тех, кто служит насилию.
И Кестий думал: "Если окажу им защиту,- могу подвергнуться немилости
Нерона, так как Флор силен при дворе, а Нерон давно забыл правду. Если же не
заступлюсь,- мера терпения народа исполнится, и он восстанет. Тогда
произойдет кровопролитие, и мне придется вести против них свои легионы.
Последнее лучше. Легионы созданы на то, чтобы биться и побеждать".
И пока он так думал, народ простирал к нему руки, а Флор стоял рядом и
явно смеялся народным слезам и народной надежде. Он знал, что не найдут
правосудия.
Приказав народу замолчать, Кестий сказал им с лицемерием, чтобы они
успокоились, так как он знает, что Флор и сам уже намерен оказать народу
милость.
О правосудии же не сказал ни слова и уехал, а Флор выехал с ним, чтобы
проводить его до Кесарии, в знак своего расположения к вельможе,
сохранившему с ним согласие.
Затем, прислав в Иерусалим своих воинов, приказал им взять семнадцать
талантов {Прим. стр. 219} из сокровища храма, которое хранилось в башне,
называемой Антония.
Такова была милость насильника. Флор посягнул на святыню, стремясь к
ограблению храма и всего народа.
x x x
Был среди римлян некто именем Авл Катулл, начальник тысячи. Это был
седой воин, помнивший времена борьбы и поступки суровых, но благоразумных
вождей... Проникнув намерения Флора, он возвысил голос перед легионами и
сказал:
- Помнишь ли ты, Гессий Флор, зачем ты прислан в эту страну? Затем ли,
чтобы утеснять народ и самому безмерно обогащаться, или, наоборот,- чтобы
мудрым правлением поддерживать единство империи? Когда же утесненный народ
восстанет, а за ним восстанут другие,- какой ответ дашь перед сенатом?
Но Флор, опьяненный властью и презрением к иудеям, смеялся словам Авла
Катулла и говорил:
- Я знаю иудеев. Этот ли презренный народ подымется против нас, храбрых
римлян? Нет, римская держава от них не поколеблется, а только мы, храбрые,
получим легкую добычу. Иудеи трусливы и несогласны. Если даже восстанут, то,
при легкой победе, представится случай к большей корысти, без страха перед
кесарем и сенатом. Если же будут все сносить с обычным смирением, то мы
захватим сокровища храма и возвратимся на родину богачами, предоставив новым
легионам искать новой добычи. Корысть - жребий храбрых, а жребий смиренных -
работа для других... Ты, Катулл, малодушен, и потому недостоин командовать
мужами, но должен стать в ряды простых воинов, а другие поведут легионы к
богатству.
Тогда среди римлян послышались громкие крики. И хотя были воины,
любившие Катулла и думавшие, как он, но таких было мало, и потому не смели
противиться. Катулл снял знаки начальника и стал в ряды простых воинов.
А в Иерусалиме среди народа тоже настало великое смятение. Будучи
несогласны между собою, люди шумели и спорили. Одни говорили:
- Долго ли нам терпеть насилия и оскорбления святыни? Разве не видно,
куда влечет Флора корысть и злое сердце!.. Не остановится, пока не захватит
святыню, а захватив - получит новое побуждение к дальнейшим насилиям. Ибо
как легионы стоят вокруг знамени, так наш народ - вокруг святыни. И если
знамя захватит неприятель, то легион побеждается и неприятель побивает
бегущих с большею легкостью. Так и Флор скажет себе: если этот народ не мог
отстоять свою святыню, то чему же после этого воспротивится? Того ли желаем?
Желаем ли, чтобы легионеры, возвращаясь на родину, отягченные добычей,
говорили своим товарищам: "Идите в Иудею. Там народ с малой душой, и воину
не предстоит опасности в сражении, а только одни приятности: иудеи не
защищают своих, но отцы со смирением приводят дочерей несозревших к ложу
солдата".
Так говоря, разжигали в народе мятежные чувства, и многие говорили:
"Лучше смерть у порога Антонии, на защите святыни и чести. Флор хочет меча,
будет иметь меч. Мы не видим правосудия у кесаря, так пусть же бог,
управляющий бранью, рассудит нас с Флором".

Таковы были многие из народа, а также и из ученых многие мудрецы и
между другими - Менахем, сын Иегуды Гамалиота, пролившего кровь в борьбе за
свободу отечества.
Отец завещал сыну свою любовь и свою ненависть. Его любовь была любовь
к свободе, а его ненависть - вражда к угнетению. Менахем говорил, подобно
своему отцу: "Недостойно кланяться перед алтарями римских кесарей, потому
что кесари-люди; преклонение же подобает единому богу, создавшему людей для
свободы".
Кроме того мудрый Менахем, скорбя о бессилии своего народа, углублялся
в книжное изучение и познавал из книг завета и из книг иноземных все, что
происходит на свете, и что есть зло и добро, и в чем сила народов сильных, и
откуда идет слабость ослабевших. В учении он был велик, и не походил ни на
гордых фарисеев, ни на смиренных ессеев, ни на саддукеев, кормившихся от
храма. {Прим. стр. 221} Но пытливым умом искал неустанно истину, обращая
стремления души своей вперед, а не назад.
И слава Менахема разошлась среди народа, и даже иноземцы называли
мудрого Гамалиота острым философом, потому что язык его был подобен мечу,
поражавшему лживые измышления. В сердце же Менахема любовь и ненависть
горели, как яркое пламя.
Любовь была пламенем, а ненависть ветром. Ибо по мере того, как
ненавистный гнет усиливался, Менахем отдавал свое сердце народу,- сердце,
горевшее любовью.
Если же сравним ненависть с пламенем, то любовь была бы ветром, потому
что от любви к угнетенным разгоралась ненависть к угнетателям.
И теперь Менахем могучим голосом призывал к оружию иерусалимлян, и
галилеян, и гадаритян, и быстрых в нападении идумеев. "Встаньте,- говорил
он,и тогда час божий пробьет над Флором".
Но другие в Иерусалиме были противного мнения.
"Так как,- говорили они,- Флор ищет войны, то мы, наоборот, должны
сохранять кротость и терпение, чтобы не потерять и того, что еще у нас
осталось",
Таковы были священники и вельможи, и все, кормившиеся от храма, и
богатые, боявшиеся потерять богатство; они ходили меж народа, припадая к
ногам даже простых людей и смиренно обнимая их колена, чтобы склонить к
поступкам кротким и к терпению.
И им удалось склонить народ на сторону смирения.
Между тем Флор приближался с отрядом, возвращаясь из Кесарии. Народ
иерусалимский, выйдя из города, встретил его на дороге с приветом и принес
легиону доброжелательные поздравления. Но Флор осердился.
- Презренные! - сказал он с гневом.- Знаю, что в сердце своем каждый из
вас меня ненавидит, на устах же ваших привет лицемерия... С оружием в руках
встретили бы вы нас, если бы были мужами чести и правды. Смотри, Авл, на
этих людей, которых ты боишься.
И он приказал своим воинам броситься на иудеев. Тогда случилось, что
смиренные люди, пришедшие поздравить римлян, бежали к городу, подобно
испуганному стаду, римляне же настигали их, как волки. И так спустилась над
городом ночь среди криков, смятения, убийства, хохота и стонов...
Наутро же Флор приказал воинам разграбить торговую площадь, называемую
Верхней, и воины грабили, а встречавшихся побивали без милосердия. В городе
сделалось великое бегство по улицам, и убийство людей, и насилие жен, и
истязание невинных. Всех же с женами и детьми избито в тот день шесть тысяч
триста иудеев.
Тогда собралось на Верхней площади великое множество смущенного народа,
так что некуда было упасть яблоку. Мятежные люди, собравшись вокруг
Гамалиота, разжигали в народе огонь негодования и мести за невинно
погубленных. Вся же толпа с великими воплями оплакивала убитых.
Флор, собрав воинов, заперся в своем дворце, выжидая, что станут
делать. Римляне говорили теперь вместе с Авлом: "Ожесточили мы этот народ
свыше меры!.. И вот, над головами нашими, как туча, висит праведная месть".
А Флор молчал.
Но знатнейшие граждане и первосвященники опять бросились в среду народа
и опять, унижая себя перед простыми людьми, умоляли обратиться к смирению.
"Флор,- говорили они,- уснул теперь, как тигр, пресытившийся кровью. Не
будите же тигра в его берлоге, дабы не возбуждать свирепого зверя к новым
напастям".
И опять народ послушался и, утишив плач, стал расходиться. Напрасно
мятежный Гамалиот возвышал голос, призывая к оружию. Он был подобен льву
пустыни, у которого ускользнула добыча. Напрасно скрежещет он зубами и
когтями роет землю.
Начальники же и первосвященники, придя к дому Флора и будучи к нему
допущены, сказали свирепому римлянину: "Вот, мы опять усмирили народ.
Неужели ты забудешь наше смирение?"
А Флор со смехом повернулся к сотникам и начальникам тысяч и сказал:
"Вот видите!" Иудеям же ответил ласково, замышляя вновь злейшее коварство:
- Вижу, что вы смиренны, но не знаю еще, до какой степени. Чтобы
убедить нас всех,- выйдите опять с народом на дорогу и приветствуйте
возвращающиеся из Сирии легионы.

Сам же заранее послал тем воинам свои наставления.
Священники и начальники смутились. Они знали, что теперь предстоит
самое трудное. Поэтому, войдя в храм, облачились во все украшение, в котором
совершается служба, а также взяли священные сосуды и, захватив с собой
певцов и гусляров, со всеми их орудиями, пошли по улицам, привлекая народ
зрелищем великолепия.
Когда народ собрался, стали вновь склоняться перед ним, прося еще раз
смириться и не доводить римлян до того, чтобы они все эти сосуды разграбили.
Первосвященники рыдали, склоняя головы, посыпанные пеплом, с разодранными
одеждами и обнаженной грудью. "Сохраните нам эти сосуды! - молили они.- Не
предавайте отечества своим непокорством в руки тех, которые стремятся к
конечному разграблению. Если еще раз окажете покорность и вновь встретите
воинов с кротким приветом, тогда у Флора не останется никакого предлога для
нападения, вы же спасете отечество и сами ничего уже более не претерпите!"
Так говорили они. А Гамалиота не было в Верхнем городе; отойдя к могиле
первосвященника Иоанна, что за городскою стеной,- Менахем готовился уйти в
Галилею с учениками и приверженцами из галилеян и идумеев. Но прежде он
предложил священникам: "Идите, но позвольте и нам идти за вами. Если вас не
тронут, меч останется в ножнах. А если опять кинутся на беззащитных, то
встретят собственную гибель". Священники же отвергли его предложение и
сказали: "Мы победим покорностью".
Тогда Гамалиот тронулся в путь со своим отрядом, как уходит лев между
собаками: римляне сторонились, когда, сверкая копьями, идумеи шли за своим
вождем, а молодые галилеяне смотрели на римских воинов бесстрашными глазами.
И когда они проходили мимо римских шатров, старый Авл Катулл крикнул:
- Привет смелым! Уважение сыну Иегуды!..
А священники и старейшины вывели народ на кесарийскую дорогу, и все с
тихою робостью и в порядке пошли навстречу сирийским легионам.
Среди пыли и топота ног подошли к ним суровые римские воины и стали в
молчании; и на привет свой иудеи не слышали ответа. Когда же из их среды
раздался голос, просивший у воинов снисхождения к народу, чтобы не поступали
подобно Флору,- тогда римляне вновь кинулись на иудеев, с мечами и копьями,
и вновь беззащитные побежали.
И опять кровь обагрила дорогу: римляне настигали бегущих оружием и
давили конями. В воротах же от теснившейся толпы причинилась иудеям
окончательная гибель, так что не осталось из вышедших ни одного человека,
которого могли бы узнать ближайшие сродники.
Воины же, разгоряченные запахом крови и стонами людей, бросились через
Везефу {Прим. стр. 224} и, пронеся с собой смерть по улицам города,
устремились к Антонии, мечтая среди смятения достигнуть и захватить
сокровище храма.
И Флор, выйдя из дворца, весело отдался сече, говоря своим воинам:
"Напрасно вы боялись этого народа. Вот теперь мы, две горсти храбрых людей,
гоним тысячи и можем захватить сокровище без большого труда".
Так еще раз заплатили римляне иудеям за их смирение. Но захватить
сокровище не успели, так как люди Гамалиота услышали стоны сограждан,
кинулись навстречу римлянам и задержали их в улицах, ведущих к Антонии и
храму. Потом, подрубив переходы, ведущие от храма к Антонии, заградили
римлянам путь в башню и утишили таким образом сребролюбие Флора.
Ободрившиеся же иудеи, став на высоте переходов, кидали в римлян камнями
сверху. Легионы устрашились и отступили. Иудеи же, как толпа охотников на
бегущего зверя, ринулись на отступавших, и многие из грабителей пали на
улицах, звеня щитами и окровавленное оружие валяя в пыли.
И Флор, мрачно сдвинув брови, отступал вместе с другими, защищая свою
жизнь против разъярившихся иудеев и стыдясь Авла и его сторонников.
И так спустилась ночь, но и ночью на улицах и над храмом, и по всем
площадям и переходам стоял гул голосов, а полная луна освещала движение
восставших. Гнев народа переполнил чашу терпения.
Римляне развели костры у дворца Флора, и воины стояли в мрачном
молчании на площади. Они увидели, встретив отпор, что поступили
неблагоразумно и жестоко. Они смотрели на небо и видели предзнаменование:
луна, склонясь к земле, краснела, как будто погружаясь в кровавые волны; и
стены храма отсвечивали багряным светом, как будто кровь убитых разлилась по
земле и по небу и вместе с воплями восставшего народа сгущалась тяжелым
облаком, которое простиралось над холмами Иерусалима.
И вспомнили легионы слова благоразумного Авла, а его приверженцы
возвысили голос:
- Старый тысяченачальник был прав,-говорили они,- Флор привел нас к
позору.
И, собравшись вокруг Авла, послали его к Гессию сказать от имени войск:
- В настоящую минуту мы тебе еще повинуемся, но знай, жестокий человек,
что мы сами принесем на тебя жалобу сенату. Взгляни,- кровь наша и кровь
иудеев, пролитая по твоей вине, взывает к небу.

Это были слова немногих благоразумных, которые теперь получили
значение, а дерзкие насильники, стоявшие прежде за Флора,- молчали. Потому
большинство склонилось на сторону благоразумных.
А багряный свет все более и более заливал небо и землю.
Когда луна скрылась, над землей простерся мрак и вторая стража ночи
сменила первую,- Флор угрюмо вышел из дворца с потупленными от стыда глазами
и повел в молчании легионы из города.
Наутро в священном городе Иудеи не было римлян.

II

Над городом Гамалой садилось солнце...
Тихий вечер спускался над всей иудейской землей, осеняя эту землю
благодатью покоя...
Вечерние тени кое-где уже трепетали в долинах, но ночь не зажигала еще
своих блестящих лампад. И еще не было видно огненного меча, который вот уже
несколько ночей всплывал в синем эфире и горел в небе, заставляя сердца
людей биться тревожным ожиданием.
Грозная звезда, как пламенный меч ангела, каждую ночь тихо плыла в
беспредельных пространствах, и люди чувствовали, что так же неуклонно идут в
мир великие события и великое горе...
Но теперь, в этот час тихого заката,- мир, казалось, забыл о звезде,
вестнице горя, и отдавался беспечно спокойствию отдыха. Горы синели, алел
закат золотыми багрянцами, тихо таяли в вышине белые тучки, роскошные пальмы
поникли головами в истоме, и дальняя пыль клубилась на дороге, играя
переливами последних лучей...
Ничто не говорило людям о грядущих бедствиях...
И только там, в вышине, над звездами сонмы ангелов, предстоявших
престолу Иеговы, закрывали глаза крыльями и восклицали неслышными для
смертного уха голосами:
- Горе вам, о Иерусалим и Гадара, и несчастная самоубийственная
Иотапата!.. [Во время завоевания Иудеи, взойдя на стены осажденного города
Иотапаты, римляне нашли всех ее жителей мертвыми. Им удалось разыскать лишь
одну старуху, которая рассказала, что осажденные накануне последнего штурма
перебили прежде жен и детей, а затем и сами погибли добровольно, предпочитая
смерть рабству]
Но смертные не слышали этих воплей, и завеса близких времен не
поднималась перед их взорами. Внизу, на земле, обвеянной сумраком заката,
существовало лишь настоящее. Бог судил смертным,- не видя грядущего, самим
искать впотьмах пути своей жизни, пытливо исследуя, где зло и где благо...
И слепой род ликовал. Отступили легионы Флора, и Кестий потерпел
неудачу. Казалось, невзгоды миновали, и дочери Галилеи сплетали венки и пели
песни. А в Иерусалиме даже фарисеи возвещали вести свободы.
Но Гамалиот не участвовал в ликовании. Он знал, что война еще впереди,
что римский орел собирается расправить когти, и потому, удаляясь из
Иерусалима, ходил по стране, созывая ополчение. И теперь, утомясь призывами
к оружию, пришел в свой дом, чтобы отдохнуть.
И, смотря на багрянец заката и на синее небо, он плакал, потому что
ясное небо говорило ему о вечном законе мира, а его сердце жаждало мира на
земле, отвращаясь от крови и брани. И казалось, оно смягчается от ласкового
дыхания кроткой зари и в душу Гамалиота спускается тихое спокойствие.
Вокруг него, на ступенях дома, возлежали его ученики и приверженцы в
одеждах отдохновения. И все молчали, потому что молчал учитель, над которым
пролетел тихий ангел забвения... Он забыл о римлянах, и о погибших братьях,
и об отце, сложившем голову на войне за свободу, и о невинно пролитой крови,
и о том, что его ждут убийства, и опасности, и вражда, и, может быть,
заблуждения, и гибель...
И, вздохнув полною грудью, Гамалиот сказал:
- Люди должны быть братьями, а божий мир хорош...
Но дальняя пыль, клубясь на дороге, катилась все ближе, и, прикрыв
глаза рукою, Гамалиот увидел толпу людей, которые шли к его дому.
Тут были вестники из Иерусалима, пришедшие с известиями к Менахему, и
галилейские поселяне, и идумеи, и ессеи в белых одеждах. Идя по дороге, они
спорили между собою, смущая гулом нестройных голосов тихую негу вечера.
И так подошли к дому Менахема, иные звеня запыленными доспехами и все
не переставая спорить. Когда же подошли близко, то стали, и Менахем спросил,
в чем у них спор.
Вперед выступили вестники и сказали:
- Мы идем с вестями из Иерусалима и прежде всего выслушай нас.
Менахем сказал: "Говорите", и они рассказали Гама-лиоту:
- После того как ты и многие другие удалились из Иерусалима, чтобы
призвать на помощь страну,- в Иерусалим возвратился царь Агриппа, бывший в
отсутствии. Увидев, что народ готовится к свержению ига, он огорчился, думая
о своей власти... Ибо, если он примкнет к народу, то римляне, в случае
победы, свергнут его с престола. Тоже и иудеи,- если пристанет к римлянам.

Царь Агриппа имеет престол и потому готов примириться с рабством. Собрав
народ, он обратился к нему с увещанием. Народ стоял внизу на улицах, а царь
стоял на высоте переходов. Сестру же свою Веронику, любимую народом за
кротость, поставил против себя на кровле Асмонеева дома, приказав ей на виду
у всех проливать слезы. Так хотел силой своего изощренного красноречия
смутить мысли народа, а женскими слезами - залить пламя народного гнева. В
речи своей Нерона называл "кротким правителем", а римлян - "великодушными
победителями" и говорил: "Ничего так не смягчает боль от ударов, как
кротость и терпение обиженных..." И смутил многих. Теперь в разных концах
страны повторяют слова Агриппы, и в единодушно восставшем народе посеян
раздор. И вот эти, с нами пришедшие, тоже держатся разных мыслей и спорят...
Когда вестники кончили рассказ, тогда выступили вперед Матафия и
Захария, купцы, и сказали Менахему:
- Агриппа прав, а ты и твои сеете зло: твой отец погиб на войне и
погубил наших отцов, неповинных в мятеже и ты хочешь мятежом погубить нас,
мирно торгующих. Ты не дорожишь своею жизнью, потому что у тебя нет
богатства, а мы дорожим. Будь же справедлив, мудрый Менахем, сын погибшего
Иегуды.
Менахем холодно ответил купцам:
- Мой отец погиб, и ваши отцы тоже погибли... Мой отец погиб с оружием,
а ваших отцов убили разъяренные победители; но воистину говорю вам: не мой
отец погубил ваших отцов, а наоборот - они погубили доблестного Иегуду.
И купцы спросили: "Как это?" Менахем ответил:
- Иегуда исполнял свой долг, сопротивляясь насилию завоевателей. Так
делали доблестнейшие мужи у всех народов: парфян, и нумидийцев, и мавров. И
если бы все исполняли этот долг, то Рим не дерзал бы выйти за свои пределы,
и на земле был бы мир, и земля не стонала бы под игом. И мой отец был бы
жив. Но ваши отцы так же, как малодушные из других народов, оставили своих
защитников без помощи, и они погибли, а нам, сынам тех людей, достался позор
рабства. Вот что отвечу я вам, торговцы... Идите!..
Тогда подошли к нему ессеи в белых одеждах и сказали:
- Ты сеешь зло, мудрый Менахем, учением, которое в гордости своей
стремится проникнуть во все, что было, что есть и что будет. Не довольно ли
человеку знать закон Моисея и еще - как пахать землю?.. Ты сеешь зло также
учением, которое зовет на борьбу!.. И горе тебе, Менахем, сын Иегуды! Когда
осаждают город, и город сопротивляется, то осаждающие предлагают жизнь
кротким, а мятежных предают смерти. Мы проповедуем народу кротость, чтобы он
мог избегнуть гибели... А мятежные умирают смертию... И поэтому мы - живые
люди, а вы обречены на смерть... Чье же учение лучше?..
И они сказали ему притчу, которую Менахем слушал со вниманием, и
другую, и третью, в которых говорилось, что борьба - зло.
- Воду,- говорили они,- не сушат водой, но огнем, и огонь не гасят
пламенем, но водой. Так и силу не побеждают силой, которая есть зло...
И ученики Менахема бен-Иегуды смутились. Но сам Менахем не смутился и
ответил:
- Правду сказали вы, кроткие ессеи: когда город сопротивляется, то
осаждающие направляют оружие на тех, кто его защищает; тем же, кто склонен
сдаться, обещают жизнь, чтобы склонить большее число к сдаче... Да, это
правда! Но когда на город нападают грабители и никто не смеет встать в
защиту, что тогда делают насильники?.. Не избивают ли они всех без различия,
не видя никакой разницы, ни причины для милости?.. Вспомните Флора: не
убивали ли его воины и тех, кто выходил навстречу легионов с кротким
приветом? А ныне Кестий, воюя с нами, привлекает вас обещанием безопасности
и покровительства! Не видны пути господни смертному оку: быть может, мы,
защитники свободы, погибнем, а вы останетесь с детьми и с детьми детей.
Тогда, кроткие ессеи, не вспомните ли вы с благодарностью о нас, мятежных,
привлекших на себя весь гнев насильников и своею гибелью купивших вам мир и
спокойствие?.. Будьте же благодарны гибнущим вы, кроткие и сохраняющие
жизнь; ибо ваша кротость получает цену лишь посредством нашей строптивости,
а ваше спокойствие подобно цветам, расцветающим на полях, удобренных нашею
кровью...
- И еще отвечу вам на ваши доводы:
Вы прибегаете к уподоблениям и притчам. Это мехи, в которые можно влить
вино худое и хорошее; но по мехам нельзя узнать, какое вино худо и какое
хорошо; вино узнается в употреблении.
Так и истина познается и доказывается не уподоблением, но опытом,
который есть проба истины...
Сила руки не зло и не добро, а сила; зло же или добро в ее применении.
Сила руки - зло, когда она подымается для грабежа и обиды слабейшего; когда
же она поднята для труда и защиты ближнего - она добро.
И если вы думаете, что ангел, раскрывающий смысл уподоблений, служит
только вашей истине, то в этом вы ошибаетесь. Огонь не тушат огнем, а воду
не заливают водой. Это правда. Но камень дробят камнем, сталь отражают
сталью, а силу - силой... И еще: насилие римлян - огонь, а смирение ваше -
дерево. Не остановится, пока не поглотит всего. Флор избивал даже самых
кротких, а теперь Кестий обещает пощаду даже сражавшимся. Это потому, что
вместо вашего дерева - римляне встретили наше железо... Насилие питается
покорностью, как огонь соломой. А гневная честь родит в насильнике
воспоминание о пользе кротости. Таковы мои уподобления...

И ангел притчей не вам одним раскрывает их тайну. Я тоже беседовал с
ним, и послушайте, что он рассказал мне.
И рабби Менахем рассказал ученикам своим и пришедшим к нему ессеям
следующую притчу:
- Однажды бог сжалился над землею, сплошь покрытою злом и бедствиями. И
сказал: "Я пошлю людям ангела, которого еще не видела земля..." И он позвал
к себе невинного ангела, которому имя "Неведение зла".
Во взоре небожителя была такая глубокая ясность, такая тихая радость и
кротость невинности, что всякий раз, когда взор бога, слишком долго
обращенный на грешную землю, омрачался,- он смотрел в лицо своего любимца, в
его синие, сияющие глаза, и сам прояснялся... Ангел предстал перед богом в
своей белоснежной одежде и поднял на него свои взоры, в которых искрилось
юное неведение...
И бог сказал своему ангелу: "Лети вот туда, на землю, пусть люди увидят
твою ясность и устыдятся мрачного позора. Устыдятся и бросят. Твое неведение
так сильно, что и они забудут о пороке".
Ангел улыбнулся и тихо понесся к земле.
Многие его видели, и кому случалось взглянуть в его чистые глаза, тот
просветлялся... И несчастный забывал свое горе, а злой забывал свою злобу, и
кругом ангела злоба смолкала, а он летел дальше, и попрежнему глаза его были
ясны, потому что он не ведал зла.
Однажды он летел над землей и увидел в лесу человека. Человек шел по
тропе, прислушиваясь к лесному шуму, и озирался, потому что за ним гнались
люди.
Но ангел не знал, зачем люди гонятся за человеком, и хотел спуститься к
несчастному и предстать перед ним в чаще, сияя своей чистотой и кроткой
невинностью.
Но в это время тот человек подошел к жилищу другого человека, который
сидел на пороге, и, упав в изнеможении перед домом, беглец сказал:
"Я не могу идти дальше, я утомлен, и за мною погоня, и меня убьют. Дай
мне приют и защиту под твоим кровом".
И человек ответил: "Я знаю, кто тебя гонит. Их отцы и деды всегда гнали
невинных, а мои отцы и деды давали приют слабым и угнетенным!.. И я дам тебе
приют. Войди в мой дом и усни... Но прежде, дай, я разобью твои цепи, как
делали мои отцы и деды и завещали мне".
И он сломал цепи и сильной рукой бросил их далеко, сказав: "Да не
осквернится дом отцов моих и дом моих детей цепями рабства!"
И гонимый человек вошел в дом и уснул, а ангел все слышал и видел и
ничего не понял, потому что имя его было Неведение.
Он склонился над истомленным, и улыбка заиграла на устах спящего, и
душа его стала ясна, а сон крепок.
И потом ангел подошел к хозяину, сидевшему на пороге, но хозяин не
увидел ангела Неведения, потому что взоры его были устремлены в лес. Он
сторожил сон своего гостя.
Тогда ангел полетел дальше.
И невдалеке встретил людей, усталых, измученных и разъяренных. Пот и
злоба застилали их глаза, и они не видели, что перед ними ангел, а только
спрашивали,- не видел ли он человека в цепях.
И ангел протянул с ясной улыбкой руку к дому, где видел человека в
цепях, и сказал: "Идите за мной,- он там".
И сам пошел впереди и привел их к дому, где беглец спал с улыбкой на
лице, потому что душа беглеца была ясна.
И только хозяин заслышал шаги людей и увидел идущих, он быстро поднялся
и вошел в дом.
И, разбудив спавшего, сказал ему: "Брат, ты отдохнул. Уходи из моего
дома и спеши уйти подальше, потому что сюда приближается погоня..."
Человек испугался и сказал:
"Они убьют меня в лесу. Я слишком долго спал у тебя. и потому не успею
уйти... Горе мне, я погиб".
Но хозяин ответил:
"Уходи скорее, а я займу их здесь. Отцы и деды завещали мне хранить сон
гостя, и еще никто не страдал от того, что спал в моем доме".
Беглец поверил и пошел в лес, а хозяин взял оружие и стал на пороге.
И люди погони, подойдя, увидели хозяина и сказали:
"В твоем доме есть человек, которого мы ищем убить. Отдай нам его".
Но хозяин отвечал:
"Ваши отцы и деды всегда гнали невинных, а мои отцы завещали мне
хранить сон гостя".
Тогда люди обнажили мечи, а ангел стоял и не понимал ничего, потому что
имя его было Неведение.
И сталь скрестилась со сталью и громко звенела и визжала, оспаривая
жизнь человека, который защищал жизнь другого...
И долго сталь сверкала, скрежетала и звенела, пока, наконец, с коротким
шипением змеи не впилась в грудь защитника. И он упал на порог своего дома,
обагренный кровью...

Эта кровь брызнула из раны и попала на белоснежную одежду ангела и
осталась на ней алым пятном. А слух ангела был поражен предсмертным стоном
человека, которого он погубил по неведению...
Гонители же кинулись в дом и никого не нашли. И, выйдя оттуда, сказали
хозяину:
"Вот ты скрыл от нас истину и сам умираешь". А хозяин ответил:
"Я скрыл от вас истину, но моя правда ясна перед богом, потому что я
умираю, защитив слабого, как делали мои отцы и деды. И свою кровь я завещаю
моим детям и детям вашим".
И с этими словами он умер, а ангел, слышавший все слова, не понял их
смысла, потому что его имя было Неведение...
Но лишь только взгляд ангела упал на алую кровь,- ее отблеск отразился
в его глазах, и они потеряли свою прежнюю ясность... Он поднял их на людей с
выражением жалобы и испуга, а затем, в ужасе смерти, поднялся к престолу
бога и стал перед ним. И бог взглянул в его глаза и на его одежду-Ангел
стоял перед ним, и в глазах его не было ясности, а было смущение, и боль, и
стыд, потому что он был обагрен кровью. И глаза ангела были мутны, потому
что в них не было уже чистого неведения прежних времен, но они не засияли
еще скорбным познанием.
И бог омрачился, а ангел сказал с упреком:
"О Адонаи, Адонаи!.. Вот куда ты послал своего любимца... вот что люди
сделали со мною... на моем сердце теперь камень..."
И бог, глядя на ангела, заплакал:
"О люди, люди! Род жестоковыйный и неисправимый,-что вы сделали с моим
любимцем! Исполнилась мера долготерпения моего, и я пролью на вас гибель..."
И, обратившись к ангелу, спросил:
"Как это случилось с тобою и где потерял ты свою прежнюю ясность?"
Тогда ангел рассказал Адонаю все, что с ним было:
"В лесу я видел человека в цепях и другого, сидевшего на пороге хижины.
Они говорили что-то о гонениях и о защите, но я ничего не понял. Потом
утомленный человек вошел в хижину, а я полетел дальше... Я хотел предстать
пред ними, но они меня не видели, потому что были заняты другим..."
"Им не нужна была твоя ясность,- сказал бог.- Ранее ты должен бы
предстать перед гонителями, а перед гонимым после".
"Я не знал,- сказал на это ангел.- И дальше я встретил других людей,
которых глаза застилали пот и вражда. Они спрашивали, не глядя на меня,- где
человек в цепях. Я улыбнулся им и указал хижину..."
Бог поник головой и сказал:
"Горе, великое горе!.. Ты сделал не то, что было нужно".
А ангел рассказал до конца и воскликнул:
"Ты сам послал меня на землю, ты виновен в том, что случилось, а не
я!.. Сними же тяжесть, которая давит мне сердце, сними с моей одежды эти
отвратительные алые пятна!.. Сделай, предвечный, чтобы я не знал, как
прежде, чтобы в душе моей опять воцарилась ясность святого, неведения..."
И ангел, рыдая, склонился перед престолом бога.
Но бог ответил:
"Не знаешь сам, о чем просишь. Я не сделаю этого, но сделаю другое:
вместо Неведения я дам тебе Скорбное Понимание".
И бог рассказал ангелу, какая кровь обагрила его одежду, и сказал ему:
"Я заповедаю тебе носить эту кровь, как святыню. Это чистая кровь,
пролитая на защиту слабого. И, зная это,- ты будешь скорбеть, а неведение
никогда к тебе не возвратится...
Даже и я не могу изгладить на скрижалях времен то, что раз было в
прошедшем. И неужели ты хочешь, чтобы назади осталось все то, что было, а в
твоем сердце царила бы ясная радость?.. Того ли желаешь, о том ли
просишь?.."
И, пока бог говорил, в глазах ангела исчезла смущенная боль, и
засветилось в них скорбное знание, и он ужаснулся и упал перед престолом
божиим и воскликнул:
"Нет, всемогущий!.. Не хочу ясности неведения!..
Оставь мне навсегда мою скорбь".
И бог поднял ангела и сказал:
"Ты попрежнему будешь моим любимцем, и моя любовь станет к тебе еще
больше... Но отныне имя тебе будет уже не Неведение... Твое имя Великая
скорбь..."
И ангел поднялся и поднял глаза на бога; и бог опять с любовью смотрел
на эти глаза и видел в них... скорбь.
И ангел сказал: "Теперь, господи, отпусти меня опять на землю... Я
снесу священную кровь праведника детям его и детям убийц... И пусть, когда
они вырастут, ясность заменится в их глазах скорбью познания...
И тогда первые будут готовы встать на защиту слабых, по обычаю своего
рода, и будут исполнять завещание отцов до тех пор, пока дети гонителей
поймут всю скорбь, истекающую из завещания насильников".
И, преклонясь перед престолом бога, ангел поднялся и, взмахнув крылами,
понесся к земле, а бог с любовью следил за тихим полетом Скорби...

Пока Гамалиот говорил притчу, вечер одел землю своею синею ризой.
И земля утонула в сумраке, а в небе зажглись огни господни, и опять
пламенный меч засиял в вышине, обращаясь к стороне Иудеи.
И сердца всех смирились и стихли, а в души вступила благоговейная
робость перед знамением воли господней. И все молчали, прислушиваясь к
тишине ночи. Людям казалось, что они слышат грозный бег звезды в бесконечных
пространствах,- звезды, знаменующей неотвратимые события.
А Гамалиот встал на ступенях своего дома, поднял руки к синеве неба и,
весь озаренный отблеском небесных огней, воссылал мольбы к всевышнему:
- О Адонаи, Адонаи!..
Ты посылаешь на землю знамения, но не открываешь их смысла. В этой
земле, на которую обращено лезвие меча твоего гнева,- ныне есть угнетатели и
угнетенные. Первым ли, или вторым грозишь ты этим знамением?..
Да будет воля твоя, всевышний, но вот к тебе моя горячая молитва. Прими
ее ты, восседающий в горних и мудрым оком видящий бесконечные времена. В
тебе исполнение надежд, в тебе разрешение неведомых, в тебе примирение...
И если ты, в бесконечной мудрости, судил в наше время гибель правому
делу и еще раз дашь торжествовать насилию, И если нам, защитникам, суждено
погибнуть, а угнетатели воздвигнут алтари торжества и нечестия на месте
твоих алтарей, Да будет!..
Но исполни же просьбу обреченных, исполни нашу просьбу, всевышний!
Пусть никогда не забудем мы, доколе живы, завета борьбы за правду.
Пусть никогда не скажем: лучше спасемся сами, оставив без защиты
слабейших.
Пусть ни один наш удар не будет направлен против неповинного в насилии.
Пусть никогда не посягнем на святость чужих алтарей, помня поругание
своих.
Пусть мысли наши сохраняют ясность, дабы направлять стопы наши по пути
правды, а удары рук - на защиту, а не на утеснение.
И когда будут смежаться наши очи в виду смерти,- не отыми у нас,
Адонаи, веру в торжество правого дела на земле.
Чтобы мы знали, что закон правды непреложен, как непреложен закон
природы: вот ныне грозное знамение пламенеет в синеве неба, но оно пробежит
и исчезнет. А кроткая луна, которая ныне мало заметна,- будет восходить над
землей в свое время от века и до века.
Когда же пробьет час твоей воли и мы погибнем, пусть ангел скорби
осенит своим крылом наши могилы и поведает о нас нашим детям и детям врагов
наших, чтобы и наша смерть служила правому делу.
И я верю, о Адонаи, что на земле наступит твое царство!..
Исчезнет насилие, народы сойдутся на праздник братства, и никогда уже
не потечет кровь человека от руки человека.
Тогда ангел скорби, радостно взмахнув своими крылами, поднимется к
небу, а на земле будет радость и мир.
Пусть тогда люди вспоминают о нас, несчастных, в жестокое время
проливших свою кровь для дела защиты, а не для утеснения. Аминь!..

1886

ПРИМЕЧАНИЯ
Рассказ написан в 1886 году и тогда же напечатан в "Северном вестнике",
No 10. Он полемически направлен против толстовской проповеди непротивления
злу насилием. Спустя четыре года, в 1890 году, Короленко по поводу этого
рассказа обменялся письмами с писателем А. И. Эртелем, который увидал в
"Сказании о Флоре" (в притче Менахема об ангеле) проповедь того, что "цель
оправдывает средства". В своем ответном письме 11 февраля 1890 года
Короленко писал: "Нет, я никогда не возводил в правило "цель оправдывает
средства". Вы признаете, что бывают ситуации, оправдывающие средства, к
которым прибегают по необходимости, так же, как иная ложь бывает гораздо
лучше иной правды (чтобы не ходить далеко,- укажу на такой случай, когда
человек направляет убийц по ложному следу). Из этого, конечно, не следует,
чтобы можно было ложь возводить в правило. Но в том-то и дело, что,
совершенно отвергая очень многие средства борьбы (клевету даже на врага и т.
п.), я не признаю силу чем-то дурным самое по себе. Она нейтральна и даже
скорее хороша, чем дурна... Я не могу считать насильником человека, который
один защищает слабого и измученного раба против десяти работорговцев. Нет,
каждый поворот его шпаги, каждый его удар для меня - благо. Он проливает
кровь? Так что же? Ведь после этого и ланцет хирурга можно назвать орудием
зла..."
Спустя почти тридцать лет после выхода в свет "Сказания о Флоре"
Короленко опять вспоминает этот рассказ в ответном письме к толстовцу
Журину: "Какие основания у Вас причислять мои убеждения к тому кругу
непротивленческих идей, которые проповедовал Толстой во вторую половину
своей деятельности (в величайшем из своих произведений "Война и мир" он,
наоборот, проводит ярко противленческие идеи по вопросу о защите родины от
чужеземного нашествия)? Если Вы читали мой рассказ, который называется
"Сказание о Флоре и Менахеме"... то Вы должны бы видеть, что я с самого
начала моей литературной деятельности стоял на точке зрения, резко
противоположной толстовскому взгляду на эти вопросы.. Я думаю, верю,
убежден, что в идеальном образе человека, по которому должна отливаться
совершенствующаяся человеческая порода,негодование и гнев против насилия и
всегдашняя готовность отдать жизнь на защиту своего достоинства,
независимости и свободы должны занимать нормальное место. И когда я мечтаю,
что со временем насилие всякого рода исчезнет и народы, как и отдельные
люди, станут братьями, то я жду этого от усовершенствования общественных
отношений, которые устранят прежде всего насилие. Но человеческий тип,
который создастся в результате периода борьбы за правду, будет не смиренная
овца, которую всякий насильник, если бы он явился, мог бы гнать куда угодно,
а именно человек, в душе которого мужество не угашено рабским смирением, а
только находит другие применения, потому что насилие уже исчезло из взаимных
человеческих отношений".