Жанр: Драма
Моя Антония
...евушки?
Лена бочком подошла ко мне и шепнула лукаво:
- А почему ты был такой важный? Я решила, ты трусишь. Я все боялась,
вдруг ты забудешь, что говорить.
Анна произнесла с легкой завистью:
- Счастливый ты. Джим, вон сколько у тебя хороших мыслей - и ты умеешь
высказать их. Знаешь, мне тоже всегда хотелось учиться в школе.
- А я все сидела и думала: вот если б мой папа тебя слышал, Джим! -
Антония взяла меня за лацканы сюртука. - Когда ты говорил, я почему-то все
время думала о папе.
- И я, Тони, думал о твоем отце, когда готовил свое выступление, -
сказал я. - Я посвятил эту речь ему.
Тони крепко обняла меня, и слезы полились по ее милому лицу.
Когда они уходили, я долго стоял, глядя, как постепенно сливаются с
темнотой их белые фигуры. Никогда больше ни один успех не затрагивал так
глубоко мою душу.
14
На другой день после выпуска я перетащил свой стол и книги в пустую
комнату наверху, где мне никто не мог помешать, и начал заниматься
всерьез. Летом я проштудировал годовой курс тригонометрии и самостоятельно
принялся за Вергилия. Каждое утро я мерял шагами свою залитую солнцем
комнатку и, глядя вдаль на крутые берега реки и холмистые светлые
пастбища, громко декламировал "Энеиду", зубря большие отрывки. Когда по
вечерам я проходил мимо дома Харлингов, миссис Харлинг, случалось,
окликала меня и звала послушать ее игру на пианино. Она говорила, что
скучает по Чарли и ей приятно поглядеть на мальчишеское лицо. А когда мои
дед с бабушкой начинали сомневаться, не слишком ли я молод, чтобы ехать в
университет, миссис Харлинг горячо меня поддерживала. Дед так уважительно
относился к ее мнению, что я был уверен: он никогда не поступит вопреки ее
совету.
В то лето я позволил себе отдохнуть только один день. Это было в июле.
В субботу я встретил в городе Антонию и узнал, что завтра она, Лена и Тина
собираются поехать вместе с Анной Хансен на реку за бузиной - бузина как
раз цвела, и Анна хотела сделать из нее вино.
- Анна отвезет нас туда в фургоне Маршалла, в котором он развозит
заказы, мы прихватим завтраки повкуснее и устроим пикник. Мы едем одни,
никого с собой не берем. Поехали с нами, Джим? Будет совсем как прежде!
Я на минутку задумался.
- Ну что ж, поедем, если я вам не помешаю.
В воскресенье я поднялся спозаранку и вышел из города, когда высокая
трава на лугах была еще тяжелой от росы. Стояла пора летнего буйства
полевых цветов. Вдоль песчаных обочин поднимался розовый пчельник, там и
сям виднелись золотые шары и красные мальвы. За проволочной изгородью в
траве я разглядел кустик пылающего ярко-оранжевого ваточника - редкого в
нашей части штата. Я сошел с дороги и пустился напрямик через пастбище,
летом всегда ощипанное скотом; сейчас полевая гайлардия, год за годом
всходившая на нем, стелилась по земле, темно-красная, бархатистая, точно
узор бухарского ковра. В это воскресное утро вокруг было пустынно, нигде
никого, одни только жаворонки заливались; и казалось, земля приподымается
и хочет приблизиться ко мне. Река была не по-летнему полноводна - ее
питали ливни, выпавшие к западу от наших мест. Я перешел через мост и
двинулся лесистым берегом вверх по течению к уютному местечку в кизиловых
зарослях, затененному диким виноградом, где можно было укрыться и
раздеться. Я решил поплавать и начал снимать одежду. Выкупаюсь, пока
подоспеют девушки. Впервые мне пришло в голову, что, уехав отсюда, я буду
скучать по этой реке. Ее отмели с чистыми белыми пляжами, кое-где поросшие
ивняком и тополиными побегами, были как бы ничейной землей, - эти недавно
возникшие мирки принадлежали нам, мальчишкам из Черного Ястреба. Мы с
Чарли Харлингом часто охотились в здешних зарослях и удили рыбу с
поваленных стволов, так что я наизусть знал каждый изгиб реки и как на
старых друзей смотрел на каждый уступ, на каждую впадину берега.
Наплававшись, я лениво плескался в воде и тут услышал стук копыт и
поскрипывание колес на мосту. Я поплыл вниз по течению и окликнул девушек,
когда открытая повозка выехала на середину моста. Они остановили лошадь, и
сидящие сзади привстали, опираясь на плечи подруг, чтобы получше меня
разглядеть. Они были очень милы, когда, сгрудившись наверху в повозке,
глазели на меня, словно любопытные лани, вышедшие из чащи на водопой.
Нащупав дно неподалеку от моста, я встал и помахал им рукой.
- Какие вы хорошенькие! - прокричал я.
- Ты тоже! - отозвались они хором и залились смехом. Анна Хансен
натянула вожжи, и они поехали дальше, а я зигзагами поплыл обратно к
своему убежищу и вскарабкался на берег под укрытием склонившегося к воде
вяза. Обсохнув на солнце, я не спеша оделся: мне не хотелось уходить из
этой зеленой беседки, куда сквозь листья винограда так весело заглядывало
солнце, а с кряжистого вяза, опустившего ветви к самой воде, доносился
громкий стук дятла. Идя обратно к мосту, я то и дело отколупывал маленькие
чешуйчатые кусочки известняка в руслах пересохших ручейков и крошил их в
пальцах.
Когда я дошел до лошади Маршалла, привязанной в тени, девушки уже
разобрали корзинки и отправились вниз по восточной дороге, которая вилась
по песку среди кустов. Я слышал, как они перекликались. Бузина не любит
тенистых расселин, она росла внизу, на горячем песке вдоль реки; там ее
корни всегда оставались влажными, а верхушки грелись на солнце. В то лето
она цвела необыкновенно обильно и пышно.
По тропинке, проложенной скотом, я прошел через густую низкую поросль и
остановился на краю отвесного обрыва. Добрый кусок берега здесь был
отхвачен весенним паводком, и кусты бузины, прикрывая рану, цветущими
террасами спускались к самой воде. Я не стал рвать цветы. Знойная тишина
навевала на меня покой и сонливость. Кроме громкого монотонного жужжания
диких пчел да веселого плеска воды внизу, ничего не было слышно. Я
наклонился над обрывом, чтобы выяснить, какой это ручеек так звенит, -
оказалось, прозрачная струйка бежала по песку и гравию, отделенная от
мутного русла реки длинной отмелью. Там, на берегу, сидела Антония, одна
среди похожих на пагоды кустов бузины. Услышав меня, Антония посмотрела
наверх и улыбнулась, но я заметил, что она плачет. Я быстро съехал вниз и,
усевшись на теплом песке рядом с ней, спросил, в чем дело.
- Эти цветы так пахнут - я вспомнила родину, Джим, - тихо сказала она.
- Дома у нас их было много-много. Они росли прямо во дворе, и папа
поставил под кустами зеленую скамейку и стол. Летом, когда кусты цвели, он
любил сидеть под ними со своим другом, тем, кто играл на тромбоне. Когда я
была маленькая, я всегда подходила поближе, чтобы послушать, о чем они
говорят - интересные у них были разговоры! Здесь таких не услышишь.
- О чем же они говорили? - спросил я.
Она вздохнула и покачала головой.
- Ну, мало ли о чем! О музыке, о лесе, о боге и о своей молодости. -
Внезапно Антония повернулась и заглянула мне в глаза: - Слушай, Джимми, а
может, папина душа теперь там, дома?
Я рассказал ей, как почувствовал, что душа ее отца рядом со мной в тот
зимний вечер, когда дедушка с бабушкой уехали к ним, узнав, что мистер
Шимерда умер, а меня оставили одного. Рассказал, как решил, что душа
возвращается к себе на родину, и признался, что даже сейчас, когда я
проезжаю мимо его могилы, я всегда представляю, что он где-то в своих
родных полях и лесах.
Ни у кого не видел я таких добрых и доверчивых глаз, как у Антонии;
казалось, они, не таясь, излучали любовь и преданность.
- Почему ты не сказал мне об этом раньше? Мне было бы спокойней за
него. - Немного помолчав, она продолжала: - Ты знаешь, Джим, отец и мать у
меня совсем разные. Он мог не жениться на ней, все его братья поссорились
с ним из-за этой женитьбы. Я слышала, как старики там, дома, об этом
шептались. Говорили, что надо было ему откупиться от матери и не брать ее
за себя. Но он был старше ее и очень добрый, не мог он так поступить. Он
жил со своей матерью, а моя мать была бедная девушка и приходила к ним
помочь по хозяйству. Когда отец женился на ней, бабушка перестала ее даже
на порог пускать. Я была в доме у бабушки всего один раз, когда ее
хоронили. Правда, странно?
Пока она рассказывала, я улегся на горячий песок и сквозь плоские
зонтики бузины глядел в синее небо. Было слышно, как, жужжа, выводят свой
напев пчелы, но они оставались на солнце, над цветами, и не спускались в
тень листвы. Антония в этот день казалась мне совсем прежней, как в ту
пору, когда девочкой приходила к нам с мистером Шимердой.
- Тони! Когда-нибудь я поеду на твою родину и отыщу тот городок, где ты
выросла. Ты его хорошо помнишь?
- Знаешь, Джим, - сказала она серьезно, - если бы я очутилась там
глубокой ночью, я все равно разыскала бы дорогу куда угодно и даже в
соседний городок, дальше по реке, где жила бабушка. У меня ноги сами
помнят все тропинки в лесу, все корни, о которые можно споткнуться. Я
никогда не забуду родные места.
Ветки наверху затрещали, и над краем обрыва показалось лицо Лены
Лингард.
- Эй вы, лентяи! - крикнула она. - Здесь столько бузины, а они
разлеглись на песке! Вы что, не слышите, как мы вас зовем?
Разрумянившаяся, совсем как в моих снах, она склонилась с обрыва и
принялась разрушать наши цветущие пагоды. Я впервые видел ее такой
усердной, она даже запыхалась, а на пухлой верхней губе выступили капельки
пота. Я вскочил и бегом взобрался наверх.
Уже наступил полдень и стоял такой зной, что листья карликовых дубов и
кизила начали сворачиваться, показывая серебристую изнанку, и поникли,
будто увянув. Я втащил корзинку с нашими завтраками на вершину одного из
меловых утесов, где даже в самые тихие дни дул ветерок. Корявые
низкорослые дубы с плоскими кронами отбрасывали легкую тень на траву.
Внизу виднелись извивы реки. Черный Ястреб, приютившийся среди деревьев, а
дальше равнина мягко холмилась, пока не сливалась с небом. Мы различали
даже знакомые фермы и ветряки. Девушки показывали мне, где фермы их
родителей, и наперебой рассказывали, сколько земли в этом году отведено
под пшеницу, сколько под кукурузу.
- А мои старики, - сказала Тина Содерболл, - засеяли двадцать акров
рожью. Ее перемалывают на мельнице, и хлеб из нее очень вкусный. С тех пор
как отец взялся выращивать рожь, мать стала вроде меньше тосковать по
дому.
- Вот, верно, досталось нашим матерям, когда они сюда переехали и надо
было приучаться ко всему новому, - подхватила Лена. - Моя раньше жила в
городе. Она говорит, что слишком поздно начала хозяйничать на ферме, так
до сих пор и не привыкла.
- Да, многим старикам тяжело пришлось здесь, в чужой стране, -
задумчиво сказала Анна, - моя бабушка теперь совсем слабая, и в голове у
нее мутится. Она забыла, где она, ей чудится, что она дома, в Норвегии.
Все просит мать отвести ее к морю, на рыбный базар. И все время требует
рыбы. Я, как еду домой, всегда везу ей какие-нибудь консервы - макрель или
лосося.
- Фу, ну и жарища, - зевнула Лена. Сбросив туфли на высоких каблуках,
которые она имела глупость надеть, она лежала под дубом, отдыхая после
яростной атаки на бузину.
- Иди-ка сюда, Джим, у тебя в волосах полно песка, - позвала она меня и
начала медленно перебирать мои волосы.
Антония оттолкнула ее.
- Так песок не вытряхнешь, - резко сказала она. Тони задала мне
настоящую трепку, а под конец даже слегка шлепнула по щеке. - Не носи ты
больше эти туфли, Лена. Они же тебе малы. Отдай их лучше мне для Юльки.
- Пожалуйста, - добродушно согласилась Лена, подбирая под юбку ноги в
белых чулках. - Ты Юльку с головы до ног одеваешь, да? Жаль, отцу не
повезло с машинами для фермы, а то и я могла бы больше покупать своим
сестричкам. Только к осени все равно куплю Мери пальто, даже если мы за
этот несчастный плуг не расплатимся!
Тина спросила, почему бы ей не подождать до рождества, когда пальто
подешевеют.
- Что же мне-то говорить, - добавила она, - дома без меня шестеро, мал
мала меньше. И все воображают, что я богачка, ведь я всегда приезжаю к ним
нарядная. - Она пожала плечами. - Но вы же знаете, как я люблю игрушки.
Вот я их и покупаю, а не то, что моим нужно.
- Я тебя понимаю, - сказала Анна. - Когда мы сюда приехали, я была
совсем маленькая, и жили мы в такой нужде, не до игрушек было. Как я
убивалась, что сломали мою куклу - мне подарили, когда мы уезжали из
Норвегии. Какой-то мальчишка на пароходе разбил ее, я его до сих пор
ненавижу.
- Ну зато здесь на тебя, как и на меня, живые куклы посыпались - только
успевай нянчить, - насмешливо заметила Лена.
- Да уж, младшие рождались один за другим. Но мне это нравилось. Я в
них души не чаяла. Самый маленький, которого мы так не хотели, теперь у
нас любимец.
Лена вздохнула.
- Вообще-то дети ничего, если только они не зимой родятся. Наши почти
все как раз на зиму угождали. Прямо не знаю, как мать выдержала. Вот что я
вам скажу, девушки, - она вдруг решительно села, - хочу забрать мать из
нашей старой лачуги, где она живет уже столько лет. Мужчины ничего не
сделают. Джонни - старший брат - надумал жениться, так он будет строить
новый дом, но уж не для матери, а для невесты. Миссис Томас говорит, что я
скоро смогу переехать в другой город и начать там собственное дело. Ну, а
если не обзаведусь мастерской, возьму и выйду замуж за богатого игрока!
- Нашла выход, - ехидно сказала Анна. - А я бы хотела учить в школе,
как Сельма Крон. Подумать только! Сельма, первая из скандинавских девушек,
станет здесь учительницей! Мы должны гордиться ею!
Сельма была прилежная, и ей не слишком нравилось легкомыслие Тины и
Лены, но обе они всегда восхищались ею.
Тина заерзала на траве, обмахиваясь соломенной шляпой:
- Если бы я была такая способная, я бы от книг день и ночь не
отрывалась. Сельма родилась способной, да еще и отец ее учил. Он был
какой-то важный человек у себя на родине.
- Отец моей матери тоже был важный, - тихо сказала Лена, - а что толку!
И у отца отец был способный, только непокорный очень. Взял и женился на
лапландке. Вот, верно, почему я такая - говорят, лапландская кровь всегда
скажется.
- Как, Лена? - поразился я. - Твоя бабушка - настоящая лапландка? И
ходила в шкурах?
- Не знаю, в чем она ходила, но лапландка она самая, настоящая, и родня
деда просто взбесилась! А дед влюбился в нее, когда его отправили на север
по службе. Ну и женился!
- А я всегда думал, что лапландки толстые, уродливые и раскосые, как
китаянки, - заметил я.
- Может, так и есть. Только, видно, чем-то эти лапландские девушки к
себе притягивают. Мать говорит, что норвежцы, которые живут на севере,
всегда боятся, как бы их сыновей не окрутили лапландки.
К вечеру, когда жара стала спадать, мы поиграли на плоской вершине
уступа в веселую игру "уголки"; уголками нам служили низкорослые деревья.
Лена так часто оставалась "без угла", что в конце концов отказалась
играть. Запыхавшись, мы бросились на траву отдохнуть.
- Джим, - мечтательно сказала Антония, - расскажи девушкам, как сюда
пришли первые испанцы, вы с Чарли Харлингом когда-то столько об этом
говорили. Я пробовала сама рассказать, да половину не помню.
Они уселись под низким дубом, Антония прислонилась к стволу, другие
прилегли возле нее, а я стал рассказывать им то, что сам знал о Коронадо
[Франциско Васкез де Коронадо (1510-1554) - испанский исследователь
юго-западной части Северной Америки; в своих путешествиях достиг реки
Арканзас; в 1539 году возглавил экспедицию, снаряженную на поиски Семи
Золотых Городов, якобы виденных, но на самом деле описанных со слов
индейцев-проводников итальянским монахом-путешественником Маркосом де Ница
(1499-1558); Коронадо обнаружил эти города на севере Мексики и доказал,
что слава об их несметных богатствах - миф], и о том, как он искал Семь
Золотых Городов. В школе нам объясняли, будто так далеко на север - в
Небраску - Коронадо не добрался, а повернул обратно еще из Канзаса. Мы же
с Чарли Харлингом были уверены, что он дошел до нашей реки. Один фермер,
живший севернее Черного Ястреба, распахивал целину и нашел металлическое
стремя тонкой работы и шпагу с испанской надписью на клинке. Он отдал эти
реликвии мистеру Харлингу, а тот привез их домой. Мы с Чарли начистили их
до блеска, и они красовались у мистера Харлинга в конторе все лето.
Священник Келли нашел на шпаге имя испанского мастера и сокращенное
название города, где она была сделана - в Кордове.
- Я видела надпись своими глазами, - с торжеством вставила Антония, -
выходит, правы Джим с Чарли, а не учитель.
Девушки затараторили наперебой. Для чего испанцам понадобилось
забираться так далеко? Какими были в те времена наши края? И почему
Коронадо не вернулся в Испанию к своему королю, богатству и замкам? Этого
я не мог им объяснить. Я знал только то, что говорилось в учебниках: "Умер
в пустыне от разрыва сердца".
- Не он один так кончил, - печально сказала Антония, и девушки,
вздыхая, согласились с ней.
Мы сидели, глядя вдаль и любуясь заходом солнца. Кудрявая трава кругом
словно огнем горела. Кора дубов стала медно-красной. Коричневая вода в
реке золотилась. Ниже по течению песчаные отмели блестели, как стекло, а в
зарослях ивняка от игры света будто вспыхивали огоньки. Легкий ветерок
совсем стих. В лощине печально жаловалась горлинка, а где-то в кустах
заухала сова. Девушки сидели молча, прижавшись друг к другу. Солнце
длинными пальцами касалось их волос.
Вдруг мы увидели странное зрелище: облаков не было, солнце спускалось в
прозрачном, будто омытом золотом небе. И в тот миг, когда нижний край
пылающего круга слился с вершиной холма, на фоне солнца возникли очертания
какого-то огромного черного предмета. Мы вскочили на ноги, пытаясь
разглядеть, что это. И через секунду поняли. Где-то вдали, на взгорье,
фермер оставил среди поля плуг. Солнце садилось как раз за ним. Потоки
горизонтального света увеличили плуг в размерах, и он вырисовывался на
солнечном диске во всех деталях - рукоятки, лемех, дышло - черные на
раскаленно-красном. Словно гигантский символ, запечатленный на лике
солнца.
Пока мы перешептывались, глядя на него, видение стало исчезать;
раскаленный шар опускался все ниже и ниже, пока верхний багровый край не
ушел за горизонт. Поля сразу потемнели, небо начало бледнеть, а забытый
кем-то в прерии плуг снова уменьшился и стал совсем незаметным.
В конце августа Каттеры на несколько дней собрались в Омаху, а Антонии
поручили караулить дом. После скандала с прежней служанкой-шведкой Уику
Каттеру никак не удавалось выпроводить куда-нибудь жену.
На другой день после их отъезда Антония пришла к нам. Бабушка заметила,
что она расстроена и озабочена.
- Что-нибудь случилось, Антония? - спросила она с тревогой.
- Да, миссис Берден, я почти всю ночь не спала.
Она поколебалась, а потом рассказала, как странно вел себя перед
отъездом мистер Каттер. Он сложил все серебро в корзину и спрятал ее у
Антонии под кроватью, туда же засунул коробку с бумагами, предупредив, что
им цены нет. Он взял с Антонии слово, что она никуда не уйдет на ночь в их
отсутствие и не будет поздно возвращаться. Строго-настрого запретил
приглашать кого-нибудь из подруг ночевать у нее. Сказал, что ей нечего
бояться, ведь он недавно поставил на парадную дверь новый замок.
Каттер так настаивал на всех этих мелочах, что теперь Антонии было не
по себе одной в доме. Ей не понравилось, как он то и дело появлялся у нее
в кухне с новыми распоряжениями, как смотрел на нее.
- Боюсь, не задумал ли он опять какой-нибудь фокус, еще напугает меня.
Бабушка сразу заволновалась.
- Нечего там оставаться, раз ты тревожишься. Но уж коли дала слово, то
бросать дом без присмотра тоже нельзя. Может, Джим не откажется
переночевать у Каттеров, а ты приходи сюда. Я вздохну спокойно, если буду
знать, что ты под моей крышей. А их старое серебро да его несчастные
закладные и Джим постережет.
Антония радостно повернулась ко мне:
- Ты согласишься, Джим? Я тебе постель перестелю, устрою помягче. В
комнате у меня прохладно и кровать под самым окном. Прошлой ночью я и
открыть-то его боялась.
Я любил свою комнату, а дом Каттеров мне не нравился, но Тони казалась
такой встревоженной, что я согласился. Впрочем, спалось мне там не хуже,
чем дома, а когда утром я вернулся к себе. Тони уже приготовила для меня
вкусный завтрак. После того, как мы помолились, Антония уселась за стол
вместе с нами, совсем как в прежние дни в прерии.
Я уже в третий раз ночевал у Каттеров, когда меня вдруг что-то
разбудило, мне послышалось, что открылась и снова затворилась дверь.
Однако в доме стояла тишина, и я, по-видимому, тут же снова заснул.
Проснулся я оттого, что кто-то присел рядом со мной на край кровати. Я
еще не вполне очнулся, но решил, что, кто бы это ни был, пусть себе уносит
серебро Каттеров. Если я не пошевельнусь, он, быть может, найдет его и
благополучно уберется. Я затаил дыхание и замер. На плечо мне осторожно
легла чья-то рука, и я тут же почувствовал, как что-то волосатое и
пахнущее одеколоном коснулось моего лица. Если бы в эту секунду комнату
залил яркий электрический свет, я и тогда не смог бы отчетливей увидеть
отвратительную бородатую рожу того, кто, как я сообразил, склонился надо
мной. Я схватил его за бакенбарды, рванул их и что-то закричал. Рука,
лежавшая у меня на плече, мгновенно стиснула мне горло. Каттер обезумел -
стоя надо мной, он одной рукой продолжал душить меня, а другой бил по
лицу, шипя, давясь и изрыгая ругательства.
- Вот, значит, чем она занимается, когда меня нет! Ах ты паршивый
щенок! Где она? Где? Под кровать спряталась, потаскуха? Знаю я твои
фокусы! Сейчас до тебя доберусь! Вот только расправлюсь с этим крысенышем!
Он от меня не уйдет!
Пока Каттер держал меня за горло, я ничего не мог сделать. Наконец мне
удалось ухватить его за большой палец, и я начал отгибать его назад,
Каттер не выдержал и с воплем отдернул руку. Одним прыжком я вскочил на
ноги и повалил его на пол. Потом бросился к открытому окну, вышиб
проволочную сетку и выскочил во двор.
И вот я, как бывает в кошмарных снах, несся по северной окраине Черного
Ястреба в одной ночной рубашке. Прибежав домой, я залез внутрь через
кухонное окно. Из носа и из разбитой губы текла кровь, но мне было так
скверно, что я не стал смывать ее. Схватив с вешалки пальто и шаль, я
повалился на кушетку в гостиной и, несмотря на сильную боль, тут же уснул.
Утром меня обнаружила бабушка. Я проснулся от ее испуганного
восклицания. Еще бы - я был весь в синяках. Пока бабушка помогала мне
перебраться в мою комнату, я успел взглянуть на себя в зеркало. Разбитая
губа отвисла, как хобот. Нос напоминал большую синюю сливу, а один глаз
совсем заплыл и отливал всеми цветами радуги. Бабушка хотела тотчас же
послать за доктором, но я умолил ее не делать этого - наверно, я никогда
ни о чем так не просил. Я уверил, что снесу любую боль, лишь бы никто меня
не видел и не знал, что произошло. Я упросил ее не пускать ко мне в
комнату даже дедушку. Видимо, она все поняла, хоть от слабости и стыда я
не в силах был вдаваться в объяснения. Когда она сняла с меня ночную
рубашку, на моих плечах и на груди оказались такие синяки, что бабушка
разрыдалась. Все утро она провозилась со мной, обмывала раны, прикладывала
примочки и смазывала арникой ушибы. Я слышал, как всхлипывала под дверью
Антония, но велел бабушке отослать ее. Мне казалось, что я никогда больше
не захочу ее видеть. Пожалуй, она была противна мне не меньше, чем Каттер.
Ведь из-за нее я угодил в эту пакость. А бабушка все повторяла: какое
счастье, что вместо Антонии Каттер нашел меня. Но я лежал, отвернув
разбитое лицо к стене, и никакого счастья не испытывал. Мне нужно было
только одно - чтобы бабушка никого ко мне не пускала. Ведь если кто-нибудь
узнает о случившемся, разговоров хватит до конца моих дней. Я живо
представлял себе, как разукрасят эту историю старики - завсегдатаи аптеки.
Пока бабушка старалась чем-то помочь мне, дед сходил на станцию и
узнал, что Уик Каттер вернулся с востока вечерним скорым поездом, а в
шесть утра снова отбыл на поезде, идущем в Денвер. Кассир рассказал, что
физиономия у Каттера была заклеена пластырем, а левую руку он держал на
перевязи. Вид у него был такой жалкий, что кассир спросил, не случилось ли
с ним чего с тех пор, как они в последний раз виделись в десять часов
вечера, а Каттер в ответ начал чертыхаться и пообещал добиться, чтобы
кассира уволили за неучтивость.
В тот же день, пока я спал, Антония вместе с бабушкой пошла к Каттерам
за своими вещами. Дом оказался запертым, им пришлось взломать окно, чтоб
попасть в спальню Антонии. Там все было в ужасающем беспорядке. Платья
Тони, выкинутые из шкафа, валялись на полу, разорванные и истоптанные. Моя
одежда была в таком виде, что мне ее даже не показали; бабушка сожгла ее в
плите у Каттеров.
Пока Антония укладывала пожитки и наводила в комнате порядок, кто-то
начал отчаянно трезвонить в дверь. Это оказалась миссис Каттер: она не
могла попасть в
...Закладка в соц.сетях
