Жанр: Драма
Моя Антония
...ющих от скуки мужчин? Ну-ка, Тина, представь меня своим подружкам.
Девушки, все еще смеясь, пытались удрать. Тина казалась встревоженной:
- Миссис Гарднер это не понравится, - возражала она. - Знаете, как она
рассердится, если вы будете тут танцевать с нами?
- Миссис Гарднер в Омахе, детка. Вас, кажется, зовут Лена, да? А вы
Тони и Мария? Ну что, угадал?
О'Рэйли и другие гости уже ставили стулья на столы. Джонни Гарднер
выскочил из кабинета.
- Тише, тише! - умолял он. - Разбудите кухарку, тогда я пропал. Музыки
она не слышит, но стоит передвинуть что-нибудь в столовой, она уже тут как
тут.
- Чего ты волнуешься, Джонни? Уволишь кухарку и пошлешь Молли
телеграмму, пусть везет другую. Успокойся, все будет шито-крыто.
Джонни качал головой.
- Нет, вы не знаете, - доверительно сказал он. - Стоит мне здесь, в
Черном Ястребе, выпить лишнего, Молли это учует даже в Омахе!
Гости смеялись и хлопали его по плечу:
- Ничего, с Молли мы сами все уладим. Не вешай нос, Джонни.
Молли - это была, разумеется, сама миссис Гарднер. "Молли Боун" - было
выведено большими синими буквами на блестящих белых боках гостиничной
тележки, "Молли" - было выгравировано на кольце Джонни, на крышке его
часов и на сердце, несомненно, тоже. Он был любящим мужем и считал свою
жену удивительной женщиной; он твердо знал: не будь ее, сидеть бы ему всю
жизнь простым служащим в чьей-нибудь гостинице.
По сигналу Киркпатрика д'Арно распростерся над клавишами и заиграл
какой-то веселый танец; его короткие шерстистые волосы взмокли от пота,
поднятое кверху лицо лоснилось. Этакий сияющий африканский бог радости -
хмельная горячая кровь пульсировала в его жилах. Чуть только пары
останавливались перевести дух или поменяться партнерами, как он тихо
гудел:
- Кто там сзади ленится? Бьюсь об заклад, кто-нибудь из городских
джентльменов. Ну-ка, девушки, покажите ему, что значит - пол горит под
ногами!
Антония сначала, как видно, струхнула и через плечо О'Рэйли
вопросительно поглядывала на Лену и Тину. У худенькой аккуратной Тины
Содерболл были прелестные ножки со стройными щиколотками, и платья она
носила очень короткие. Тина никогда за словом в карман не лезла и
держалась непринужденней, чем другие девушки. У Марии Дусак широкое
смуглое лицо было слегка тронуто оспой, но это ее ничуть не портило.
Густые каштановые волосы Марии вились кольцами над низким гладким лбом, а
решительные темные глаза смотрели на мир спокойно и бесстрашно. Она
казалась смелой, ловкой, не слишком щепетильной, что, впрочем,
соответствовало действительности. Все четверо были хороши собой: яркий
румянец играл у них на щеках - недаром они выросли в прерии, а глаза сияли
тем блеском, который - увы, не метафорически - принято называть "блеском
молодости".
Д'Арно все играл, пока не появился его импресарио и не захлопнул крышку
рояля. Перед уходом слепой показал нам золотые часы, отбивавшие каждый
час, и кольцо с топазом, которое подарил ему какой-то русский дворянин -
поклонник негритянской музыки, услышав его игру в Новом Орлеане. В конце
концов, постукивая по полу тростью, д'Арно ушел наверх, раскланявшись со
всеми, кроткий и счастливый. Я возвращался домой с Антонией. Мы были так
возбуждены, что и думать не могли о сне. Долго-долго стояли мы у ворот
Харлингов, тихонько перешептываясь, пока холодный воздух не отрезвил нас.
8
И я, и дети Харлингов себя не помнили от радости и блаженства, когда на
смену длинной зиме пришла весна. Целые дни мы проводили на нежарком еще
солнце, помогая миссис Харлинг и Тони рыхлить землю, устраивать грядки,
окапывать фруктовые деревья, подвязывать лозы, подстригать живую изгородь.
Каждое утро, проснувшись, но еще лежа в постели, я слышал, как Тони
распевает в саду. Когда зацвели яблони и вишни, мы бегали по саду,
разыскивая новые птичьи гнезда, кидались комьями земли, играли в прятки с
Ниной. А между тем лето, которому суждено было все переменить,
приближалось с каждым днем. Когда дети растут, жизнь не стоит на месте
даже в самых тихих, захолустных городках, а растут дети неизбежно, хочется
им того или нет. Только их родители всегда об этом забывают.
Стоял, вероятно, июнь, потому что миссис Харлинг с Антонией
заготавливали на зиму вишню, когда однажды утром я заглянул к ним сказать,
что в городе появился танцевальный павильон. Я только что видел, как две
подводы провезли со станции парусину и пестро раскрашенные шесты.
В тот же день на улицах Черного Ястреба я увидел трех веселых
любопытных итальянцев и с ними статную черноволосую женщину с длинной
золотой цепочкой для часов на шее и черным кружевным зонтиком. Итальянцы с
особым интересом приглядывались к детям и незастроенным участкам. Когда я
догнал их и заговорил, они отвечали очень любезно и охотно. Объяснили, что
зимой работают в Канзас-Сити, а летом разъезжают по маленьким городам,
разбивают свой павильон и дают уроки танцев. Когда дела начинают идти
хуже, перебираются на новое место.
Танцевальный павильон поставили рядом с Датской прачечной на свободном
участке, окруженном высокими, развесистыми тополями. Павильон напоминал
карусель - по бокам открыт, на шестах полощутся веселые флаги. Не прошло и
недели, как все тщеславные мамаши начали водить детей на уроки танцев. В
три часа дня по дорожкам, ведущим к павильону, спешили девочки в белых
платьях и мальчики в рубашках с круглыми воротниками по моде того времени.
У входа их встречала миссис Ванни в неизменном бледно-лиловом платье,
щедро украшенном черными кружевами, с внушительной золотой цепью на груди.
Волосы у нее были зачесаны наверх, наподобие черной башни, укрепленной
красными коралловыми гребнями. Улыбаясь, она обнажала два ряда крепких
неровных желтых зубов. Младших учила танцам она сама, старших - ее муж,
игравший на арфе.
Мамаши часто брали с собой рукоделье и во время урока сидели в тени
навеса. Торговец воздушной кукурузой подкатывал ближе тележку, ставил ее
под большим тополем и грелся на солнышке, зная, что когда урок кончится,
от покупателей отбоя не будет. Хозяин Датской прачечной, мистер Иенсен,
приносил со своей веранды стул и усаживался на лужайке. На углу, под белым
зонтом, торговали шипучкой и лимонадом со льдом мальчишки-оборванцы со
станции, строя рожи чистюлям; обучающимся танцам. Скоро эта лужайка стала
самым веселым местом в городе. Даже в жару шелестевшие тополя отбрасывали
прохладную тень, пахло воздушной кукурузой, растаявшим маслом и увядающими
на солнце мыльнянками. Эти отважные цветы сбежали из сада хозяина
прачечной и розовели в траве посреди лужайки.
Супруги Ванни во всем соблюдали образцовый порядок, и каждый вечер
танцы оканчивались точно в назначенный городскими властями час. Когда по
знаку миссис Ванни арфист начинал наигрывать "Дом, милый дом", все в
Черном Ястребе знали, что уже десять. По арфе можно было проверять часы
так же спокойно, как по гудку паровозного депо.
Наконец-то молодым людям было куда пойти в длинные свободные летние
вечера, когда супружеские пары, точно изваяния, сидят на своих верандах, а
юношам и девушкам остается только слоняться взад-вперед по деревянным
тротуарам - к северу, до самой прерии, к югу - до станции и обратно, мимо
почты, мясной лавки, киоска с мороженым. Наконец появилось место, где
девушки могли щегольнуть новыми платьями, где можно было громко смеяться,
не боясь услышать в ответ осуждающее молчание. Молчание, которое,
казалось, сочится из самой земли и повисает в темной листве кленов среди
теней и летучих мышей. Теперь его нарушали легкомысленные звуки. Сперва
раздавался глубокий рокот арфы мистера Ванни, серебристые трели
рассыпались в пахнущей пылью ночной темноте, их подхватывали скрипки -
одна из них пела совсем как флейта. Они зазывали так лукаво, так
соблазнительно, что ноги сами несли нас к павильону. И почему супруги
Ванни не приезжали в Черный Ястреб прежде?
Этим летом танцы стали таким же общим увлечением, как в прошлом году -
катание на роликах. "Клуб игроков в покер" договорился, что по вторникам и
пятницам в павильоне танцуют только они. В другие дни здесь могли
танцевать все, кто внес плату за вход и вел себя прилично - служащие
железной дороги, механики из паровозного депо, мальчишки - разносчики,
мороженщик, работники с ближайших ферм, кому не трудно было добраться до
города после работы.
Я не пропускал ни одной субботы. В эти дни павильон был открыт до
полуночи. Парни съезжались со всех ферм, расположенных в восьми или десяти
милях от города; приходили и все девушки-служанки - Антония, Лена, Тина,
девушки из Датской прачечной со своими подругами. Не один я находил, что
танцы здесь куда веселей, чем в других местах. Не пропускали суббот и
молодые люди из "Клуба игроков в покер", они приходили в павильон попозже
и кружились в вальсе с девушками-служанками, рискуя навлечь на себя гнев
своих невест и общее осуждение.
Странное создалось положение в Черном Ястребе. Все молодые люди
потянулись вдруг к свежим, здоровым девушкам, которые приехали в город на
заработки. Чуть ли не каждой из них нужно было помочь отцу выпутаться из
долгов или дать образование младшим детям.
Эти девушки росли в трудные времена, и самим им учиться не довелось.
Однако, когда теперь я встречаю их "образованных" младших братьев и
сестер, они кажутся мне далеко не столь интересными и содержательными,
какими были девушки-служанки, приносившие ради них такие жертвы. Старших
сестер, помогавших родителям распахивать целину, учила сама жизнь, их
учила бедность, они многое почерпнули у матерей и бабок, души их, так же,
как у Антонии, рано созрели, а восприятие обострилось из-за того, что все
они еще детьми, покинув родину, переселились в незнакомую страну. За годы,
прожитые в Черном Ястребе, я хорошо узнал многих девушек, находившихся в
услужении, и о каждой из них могу припомнить что-нибудь необычное и
занятное. Внешне они казались чуть ли не существами другой породы - работа
на воздухе закалила их, а когда, пожив в городе, они преодолели первую
робость, в них появились та живость и уверенность, что сразу отличали их
от других жительниц Черного Ястреба.
В те времена в школах еще не увлекались спортом. Если какая-нибудь из
учениц жила дальше, чем в полумиле от школы, все ее жалели. В городе не
было теннисных кортов, и считалось, что девушкам из состоятельных семей не
пристало заниматься физическими упражнениями. Многие школьницы были
хорошенькие и веселые, но зимой они безвылазно сидели дома из-за холода, а
летом - из-за жары. Танцуя с ними, вы не чувствовали их движений;
казалось, их мышцы просят лишь об одном - чтобы не нарушали их покоя. В
памяти моей запечатлелся этакий сонм херувимов - одни только лица -
веселые, румяные или бледные и сонные лица, да плечи, будто срезанные
крышками парт, которые были заляпаны чернилами и такие высокие, что,
казалось, их специально поставили, чтобы грудь у нас сделалась впалой, а
спина ссутулилась.
Дочери лавочников в Черном Ястребе были свято уверены, что они "тонкие
натуры", и деревенским девушкам, "зарабатывающим на хлеб", до них далеко.
В наших краях фермерам-американцам приходилось так же трудно, как их
соседям, приехавшим из других стран. И те, и другие очутились в Небраске с
небольшими деньгами, ничего не зная о земле, которую им предстояло
покорить. И те, и другие занимали под землю деньги. Но как бы туго ни было
выходцу из Виргинии или Пенсильвании, он не допускал, чтоб его дочери шли
в услужение. Если они не становились учительницами в сельской школе, то
прозябали дома в нищете. Скандинавские же и чешские девушки учительницами
стать не могли, ведь у них не было возможности овладеть английским языком.
Если они хотели помочь родителям рассчитаться за участок, у них был один
выход - наняться в прислуги. Некоторые из них и в городе оставались такими
же скромными и тихими, как в те дни, когда ходили за плугом или пасли скот
на отцовской ферме. Другие, подобно трем Мариям-чешкам, старались
наверстать упущенное. Но все они делали свое дело и посылали домой
доллары, достававшиеся им так тяжело. Девушки, с которыми я был знаком,
только и думали, как бы побыстрей заплатить за плуги да жатки, как
откормить быков и свиней.
В результате этой семейной сплоченности фермеры-иммигранты в нашей
округе первыми добились успеха. Когда отцы рассчитались наконец с долгами,
дочери вышли замуж за сыновей соседей, за парней обычно той же
национальности. Так девушки, служившие когда-то кухарками в Черном
Ястребе, стали хозяйками больших ферм, у них прекрасные семьи, и дети их
обеспечены лучше, чем дети тех жительниц Черного Ястреба, у кого они
прежде находились в услужении.
Отношение горожан к этим девушкам казалось мне совсем неумным. Если я
рассказывал однокашникам, что дедушка Лены Лингард был в Норвегии всеми
уважаемым священником, они недоумевающе смотрели на меня. Ну и что из
того? Все равно, мол, все иностранцы невежды, раз не умеют говорить
по-английски. В Черном Ястребе не было никого, кто по уму, образованности,
не говоря уже о душевном богатстве, мог бы сравниться с отцом Антонии.
Однако для горожан, что она, что три Марии, были просто "чешками",
"девушками-служанками".
Я всегда предчувствовал, что доживу до тех дней, когда эти
девушки-служанки возьмут свое, и не ошибся. Лучшее, на что сейчас могут
надеяться неуверенные в завтрашнем дне торговцы из Черного Ястреба, это
поставлять продукты, сельскохозяйственные машины и автомобили зажиточным
фермам, где хозяйками стали те самые стойкие чешские и скандинавские
девушки из первого поколения приезжих.
Юноши в Черном Ястребе знали, что их ждет женитьба на девушках из
Черного Ястреба и жизнь в новеньком домике с дорогими стульями, на которых
не положено сидеть, и с ручной работы фарфоровым сервизом, которым не
положено пользоваться. Но иной раз такой молодой человек подымал голову от
бухгалтерских книг или бросал взгляд сквозь решетку в окне отцовского
банка и уже не мог оторвать глаз от Лены Лингард, когда она проплывала
мимо своей ленивой, покачивающейся походкой, или от Тины Содерболл,
пританцовывавшей по тротуару в короткой юбочке и полосатых чулках.
Девушек с ферм считали прямо-таки угрозой общественному порядку. Уж
слишком ярко сверкала их красота на фоне скованной условностями городской
жизни. Но встревоженные матери напрасно волновались. Они переоценивали пыл
своих сыновей. В юношах из Черного Ястреба почтение к установленному
порядку вещей было сильнее любых соблазнов.
В нашем городе молодой человек из хорошей семьи был вроде наследного
принца: мальчишка, подметавший пол у него в конторе или развозивший его
товары, мог сколько угодно дурачиться с веселыми девушками-служанками, ему
же самому приходилось проводить вечера в гостиной среди обитой плюшем
мебели, где разговоры тянулись до того вяло, что на помощь являлся глава
семьи и неуклюже пытался оживить обстановку. Возвращаясь домой после
такого унылого свидания, наш молодой человек встречал на дороге о чем-то
шепчущихся Тони и Лену или трех чешек Марий в длинных плюшевых пальто и в
капорах, шествующих с таким достоинством, что слухи о них представлялись
ему еще пикантнее. Заходил молодой человек в гостиницу поговорить с
приезжим коммивояжером, а там его встречала грациозная кошечка Тина.
Забегал за воротничками в прачечную - ему улыбались склонившиеся над
гладильными досками четыре юные датчанки - розовощекие, с белыми шейками.
Три Марии были героинями скандальных историй, которые любили
рассказывать старики, сидя в аптеке возле стойки с сигарами. Мария Дусак
служила экономкой у приехавшего из Бостона скотовода-холостяка и,
проработав несколько лет, вынуждена была на время скрыться от людских
глаз. Потом она снова появилась в городе и устроилась на место своей
подруги Марии Свободы, с которой случился такой же конфуз. Считалось, что
взять к себе в услужение одну из трех Марий, все равно что держать на
кухне взрывчатку, и тем не менее этим Мариям не приходилось долго искать
себе место - уж очень хорошо они готовили и вели хозяйство.
В танцевальном павильоне Ванни девушки-служанки и городские юноши
встречались на нейтральной почве. Сильвестр Ловетт, служивший кассиром в
банке у своего отца, не пропускал ни одной субботы. Он танцевал с Леной
все танцы, которые она соглашалась оставить для него, даже набирался
смелости и провожал ее домой. Если в такие "общедоступные" вечера среди
публики в павильоне оказывались его сестры или их подруги, Ловетт не
танцевал, а, стоя в тени тополей, курил и не сводил с Лены страдальческих
глаз. Я несколько раз натыкался на него в потемках, и мне становилось его
жаль. Он напоминал мне Оле Бенсона, который когда-то, сидя на пригорке,
смотрел, как Лена пасет свое стадо. Летом Лена на неделю поехала домой
проведать мать, и Ловетт, как я узнал от Антонии, отправился в такую даль
за ней следом и катал ее по прерии на дрожках. Я наивно считал, что
Сильвестр женится на Лене, и всем девушкам-служанкам сразу станет легче
жить в городе.
Сильвестр так увлекся Леной, что в конце концов начал делать на службе
ошибки, и ему приходилось допоздна сидеть в банке и выправлять счета. Он
совсем потерял голову, и это знали все. Чтобы как-то выпутаться из этого
сложного положения, Ловетт удрал с одной вдовой, владелицей порядочного
земельного участка, которая была на шесть лет старше его. Судя по всему,
это его излечило. Больше он не смотрел на Лену, а встретившись с ней
случайно на улице, не поднимая глаз церемонно касался шляпы кончиками
пальцев.
Так вот они какие, негодовал я, эти клерки и бухгалтеры - белоручки в
крахмальных воротничках! Я издали прожигал взглядом молодого Ловетта и
жалел только об одном, что никак не могу дать ему почувствовать мое
презрение.
Вот в этом-то павильоне Ванни Антонию и заметили! До сих пор ее не
причисляли к девушкам-служанкам, считая скорее воспитанницей Харлингов.
Она жила в их доме и почти не выходила со двора, казалось, ее мысли не
устремляются за пределы этого маленького мирка. Но когда к нам приехал
павильон Ванни, она зачастила туда с Леной, Тиной и их подружками. Сами
Ванни часто говорили, что Антония танцует лучше всех. Я иногда слышал, как
шептались в толпе, глазевшей на танцы: мол, доставит эта девушка Харлингам
хлопот. Молодые люди, перекидываясь шуточками, уже называли ее Тони
Харлингов, как остальных - Анна Маршаллов, Тина Гарднеров.
Антония теперь бредила танцами. С утра до ночи она напевала
танцевальные мотивы. Если ужин запаздывал, она так торопилась поскорее
вымыть посуду, что роняла и била тарелки и чашки. При первых же долетавших
до нее звуках музыки она становилась сама не своя. Если у нее не хватало
времени переодеться, она просто срывала, с себя фартук и кидалась за
дверь. Случалось, и я сопровождал ее; стоило ей завидеть огни павильона,
она, как мальчишка, пускалась бежать во всю прыть. Кавалеры всегда
поджидали ее, и она начинала танцевать, не успев отдышаться.
Успех Антонии не остался без последствий. Теперь мороженщик, завозя
Харлингам лед, мешкал в коридоре и никак не мог уйти.
Мальчишки-разносчики, доставлявшие продукты, застревали в кухне. Молодые
фермеры, приезжавшие в город по субботам, шагали через двор Харлингов к
заднему крыльцу, чтобы условиться с Тони о танцах или пригласить ее на
пикник или на вечеринку. Лена и норвежка Анна частенько забегали помочь
Тони по хозяйству, чтобы вечером она пораньше освободилась. Парни,
провожавшие ее домой после танцев, бывало, болтали и смеялись у задней
калитки, и будили едва успевшего заснуть мистера Харлинга. Надвигалась
гроза.
В один из субботних вечеров мистер Харлинг спустился в погреб за пивом.
Поднимаясь в темноте обратно, он услышал на заднем крыльце какую-то возню,
а потом звонкую пощечину. Он выглянул за дверь в тот миг, когда две
длинные ноги перемахнули через забор. Антония стояла на ступеньках
взволнованная и рассерженная. В эту субботу в павильон Ванни явился с
друзьями молодой Гарри Пейн, который в понедельник должен был жениться на
дочери своего хозяина, и танцевал весь вечер. После ганцев Гарри попросил
у Антонии разрешения проводить ее домой. Она подумала, что раз он знакомый
мисс Френсис, значит, порядочный молодой человек, и согласилась. На
крыльце он полез целоваться, а когда она воспротивилась - ведь у него в
понедельник свадьба, - Гарри сгреб ее в объятия и стал целовать так, что
она с трудом высвободила руку и влепила ему пощечину.
Мистер Харлинг поставил бутылки на стол:
- Я этого ждал, Антония. Ты водишься с девушками, о которых по городу
идет дурная слава, видно, теперь и о тебе так же говорят. Я не потерплю,
чтоб такие вот молодцы толклись у меня во дворе. После сегодняшнего -
баста! Надо с этим кончать. Или ты больше не ходишь на танцы, или ищи себе
другое место. Решай.
Наутро миссис Харлинг и Френсис пытались урезонить Антонию, но она,
хоть и была расстроена, слушать ничего не захотела.
- Бросить танцы? - задыхалась она от возмущения. - Даже не подумаю!
Меня бы и родной отец не остановил. После работы мистер Харлинг мне не
хозяин. И от подруг своих не подумаю отказываться. Парни, что с нами
танцуют, ведут себя прилично. Я думала, и мистер Пейн порядочный, он ведь
к вам в дом ходит. Ничего, зато на свадьбе у него будет отличный румянец!
- кипятилась Антония.
- Придется тебе сделать выбор, Антония, - твердо сказала миссис
Харлинг. - Я не могу отменять распоряжения мистера Харлинга, это его дом.
- Ну так я уйду, миссис Харлинг, Лена уже давно просит, чтоб я
перебралась к ней поближе. Мария Свобода как раз переходит от Каттеров в
гостиницу, а я займу ее место.
Миссис Харлинг встала:
- Запомни, Антония, если ты пойдешь к Каттерам, к нам больше не
показывайся. Ты сама знаешь, что за человек этот Каттер. Погубишь себя.
Тони схватила чайник и, возбужденно смеясь, начала обливать кипятком
стаканы.
- Не беспокойтесь, я себя в обиду не дам. Я посильнее Каттера. Зато они
платят четыре доллара и детей у них нет. Делать там нечего, все вечера
свободны и даже днем можно отлучиться.
- Тони, что на тебя нашло? Я думала, ты любишь детей.
- Ничего не нашло, - Антония вздернула голову и выпятила подбородок. -
Надо же и мне повеселиться, раз подвернулся такой случай. А вдруг на
будущий год Ванни к нам не приедут! Мне тоже хочется развлечься, чем я
хуже других?
Миссис Харлинг рассмеялась коротко и резко:
- Ну, если ты пойдешь к Каттерам, там тебе будут такие развлечения - не
скоро опомнишься!
Рассказывая бабушке и мне об этом разговоре, Френсис добавила, что,
когда ее мать выходила из кухни, все кастрюли, сковородки и миски
задребезжали на кухонной полке. Миссис Харлинг горько сетовала, что так
полюбила Антонию.
Уик Каттер был тот самый ростовщик, который пустил по миру Русского
Питера. Стоило кому-нибудь из фермеров хоть раз заглянуть к Каттеру, и
обойтись без ростовщика он уже не мог - в трудную минуту фермер снова
спешил к нему, это затягивало, как азартная игра или лотерея.
Каттера звали Уиклиф [Джон Уиклиф (1320-1384) - английский религиозный
реформатор, церковный деятель и переводчик Библии, автор
морально-дидактических трактатов и памфлетов], и он любил хвастаться своим
благочестивым воспитанием. Регулярно щедро жертвовал на протестантскую
церковь - "по велению сердца", как он объяснял, делая широкий жест рукой.
Он вырос в маленьком городишке, в штате Айова, где было много шведов, и
научился говорить по-шведски, что весьма облегчало ему ведение дел с
первыми поселенцами-скандинавами.
В каждом городке, основанном пионерами, встречались люди, приехавшие в
новые края, чтобы пожить в свое удовольствие. И в Черном Ястребе некоторые
дельцы любили покутить. Каттер принадлежал к их числу. Он был заядлый
игрок, хотя ужасно не любил проигрывать. Если в окне его конторы свет
горел за полночь, значит, там шла игра в покер. Каттер хвалился, что
крепче шерри ничего в рот не берет, и утверждал, будто начал преуспевать в
жизни оттого, что экономил деньги, которые другие молодые люди тратили на
сигары. Он всегда был рад поучить молодежь уму-разуму. Приходя к нам по
делу, он цитировал мне "Альманах Бедного Ричарда" ["Альманах Бедного
Ричарда" издавался в течение двадцати пяти лет Бенджамином Франклином
(1706-1790); сведения по астрономии и метеорологии перемежались в нем с
баснями, притчами и поговорками, призывающими к воздержанию и трудолюбию,
дабы добиться в жизни счастья и материального благополучия] и говорил, что
счастлив видеть городского мальчика, умеющего доить корову. Он был
особенно почтителен с бабушкой и, где бы ни встретил ее, тут же заводил
беседу про "добрые старые времена" и "простую жизнь на природе". Я терпеть
не мог его розовую плешь и желтые бакенбарды, всегда пушистые и блестящие
...Закладка в соц.сетях
