Жанр: Драма
Моя Антония
...на гостиной и
пристально вглядывался в даль. Наконец на западном холме, у
полузанесенного снегом кукурузного поля, над которым медленно разливался
красноватый отблеск солнца, пытавшегося пробиться сквозь тучи, я различил
темное движущееся пятно. Я надел шапку и помчался навстречу Джейку.
Добежав до пруда, я увидел, что через луку седла у него перекинут
маленький кедр. В Виргинии Джейк всегда помогал моему отцу выбирать для
меня елки к рождеству и, видно, не забыл, как я им радовался.
Пока мы устанавливали холодное, пахнущее свежестью деревце в углу
гостиной, наступил сочельник. После ужина мы все собрались у кедра, и даже
дедушка, читавший за столом газету, нет-нет да поглядывал на нас с
добродушным любопытством. Кедр был высотой футов пять и очень стройный. Мы
повесили на него имбирных зверушек, цепи из кукурузных зерен и прикрепили
к ветвям свечки, которые Фукс вставил в картонные подсвечники. Но самые
замечательные рождественские украшения оказались там, где никто не ожидал,
- в ковбойском сундуке Отто. Раньше я никогда не видел в этом сундуке
ничего, кроме старых сапог, шпор, пистолетов и таких завлекательных вещей,
как патроны, вакса да желтые кожаные ремни. И вдруг Отто достал из-под
подкладки целую коллекцию ярко раскрашенных бумажных фигурок: ростом они
были в несколько дюймов и такие плотные, что могли стоять, ни на что не
опираясь. Отто получал их каждый год от своей старушки матери из Австрии.
Тут было истекающее кровью сердце в пене бумажных кружев, и волхвы в
роскошных одеждах, и бык, и осел, и пастухи, был тут и младенец Христос в
яслях, и поющие ангелы, и даже верблюды и леопарды, сдерживаемые черными
рабами волхвов. Наш кедр сразу превратился в сказочное говорящее дерево -
на его ветках, как птицы, примостились предания и легенды. Бабушка
сказала, что таким она представляет себе древо познания. Вместо снега мы
положили к его подножию хлопья ваты, а карманное зеркальце Джейка
изображало замерзшее озеро.
Как сейчас вижу Отто и Джейка, склонившихся над столом в свете лампы:
лицо Джейка слеплено грубо, будто кто-то начал работу над ним и не
закончил; у Отто не хватает половинки уха, а верхняя губа под закрученными
усами из-за страшного шрама как бы искривилась в свирепой усмешке.
Вспоминая их, я думаю, до чего же они были беззащитны, ведь именно
грубоватость и неуравновешенность делали Отто и Джейка особенно уязвимыми.
Они не научились вести себя так, чтобы не выдавать своих чувств и держать
людей на расстоянии. Кроме крепких кулаков, им нечем было обороняться от
жизни. И вот Отто уже стал закоснелым бродягой-поденщиком, из тех, кто
никогда не обзаведется семьей. А он так любил детей!
12
На рождество, когда я утром спустился в кухню, мужчины как раз
возвращались со двора: лошадям и свиньям завтрак всегда подавали раньше,
чем нам. Джейк и Отто крикнули мне: "Веселого рождества!" - и подмигнули
друг дружке, заметив на плите вафельницу. Дед спустился вниз в белой
рубашке и воскресном сюртуке. В то утро молились мы дольше обычного.
Дедушка читал главы из Евангелия от Матфея о рождении Христа, и нам
представлялось, будто все это случилось где-то поблизости и совсем
недавно. Дед поблагодарил господа за первое рождество и за все, что оно
принесло людям. Поблагодарил бога за пищу и наше благополучие, а потом
помолился за бедных и страждущих в больших городах, где жить куда трудней,
чем здесь, у нас. Дедушкины молитвы всегда были очень интересные. Он умел
подбирать простые и трогательные слова. И оттого, что вообще он говорил
мало, слова его отличались особой силой, они не успевали наскучить от
слишком частого повторения. В его молитвах отражалось то, о чем он думал в
это время, и часто только по ним мы догадывались, как он к чему-то
относится и что у него на душе.
Пока мы ели колбасу и вафли, Джейк рассказывал, как обрадовались
Шимерды нашим подаркам, даже Амброш расчувствовался и сходил с ним к ручью
за кедром.
Стоял мягкий пасмурный день, по небу ползли тяжелые тучи, время от
времени поднимался ветер и сыпал снег. В конюшне дел всегда хватало даже
по праздникам, и мужчины были заняты до самого обеда. Потом мы с Джейком
играли в домино, а Отто долго корпел над письмом к матери. Он говорил,
что, куда бы его ни занесло, на рождество он всегда отправляет ей письмо,
пусть перед этим писал совсем недавно. Несколько часов он просидел в
столовой. Попишет немного, а потом сидит неподвижно - перо зажато в
кулаке, глаза прикованы к узору на клеенке. Ему так редко приходилось
говорить и писать на родном языке, что теперь он с трудом подбирал
немецкие слова.
Около четырех часов к нам пришел гость - мистер Шимерда в кроличьей
шапке, с кроличьим воротником и в новых рукавицах, которые связала ему
жена. Он хотел поблагодарить нас за подарки и за то, что бабушка делала
для его семьи. Джейк и Отто тоже поднялись в гостиную из кухни, и, сидя у
печки, мы все любовались быстро наступающими зимними сумерками,
наслаждались теплом и уютом дедушкиного дома. Мистер Шимерда, казалось,
целиком отдался этому чувству. Наверно, в своей тесной, неприбранной
лачуге бедняга стал понемногу привыкать к мысли, что нигде на земле нет
больше порядка и покоя, разве только на его далекой родине. Он сидел тихо,
не шевелясь, прислонившись головой к спинке деревянного кресла-качалки,
руки покоились на подлокотниках. Лицо его было усталым и довольным, как у
больных, когда им полегчает. Бабушка настояла, чтоб он выпил стаканчик
виргинского яблочного бренди, ведь он проделал такой путь по морозу; и
когда на щеках мистера Шимерды выступил слабый румянец, они засветились,
как прозрачная раковина. Он больше молчал и изредка улыбался, но мы
чувствовали, что он упивается отдыхом.
Стемнело, и я спросил, можно ли зажечь свечи на елке, пока не внесли
лампу. Острые желтые язычки пламени взвились над свечками, и на фоне
зелени выступили присланные из Австрии цветные украшения, каждое
исполненное особого смысла. Мистер Шимерда поднялся с кресла,
перекрестился и, склонив голову, тихо встал перед деревом на колени. В
этом положении его длинная фигура сделалась похожа на букву "S". Я
заметил, как бабушка с опаской покосилась на деда. Он был довольно суров,
когда дело касалось религии, и иногда своими высказываниями обижал других.
Только что наш кедр был обыкновенной рождественской елкой, но сейчас, с
теплящимися на нем свечами, с картинками из Писания, да еще когда перед
ним застыла коленопреклоненная фигура... Однако дедушка только поднял
пальцы ко лбу и склонил седую голову, сразу придав происходящему
протестантскую умеренность.
Мы пригласили нашего гостя поужинать с нами. Впрочем, долго уговаривать
его не пришлось. За столом я заметил, с каким удовольствием он смотрит на
нас, и подумал, что наши лица для него - словно открытая книга. Когда его
проницательные глаза остановились на мне, у меня возникло такое чувство,
будто он ясно видит все мое будущее, весь путь, который мне предстоит
пройти.
В девять часов мистер Шимерда взял один из наших фонарей, надел пальто
и пристегнул кроличий воротник. Стоя в нашей маленькой прихожей с меховой
шапкой под мышкой и с фонарем, он попрощался со всеми за руку. Когда дошла
очередь до бабушки, он, как всегда, склонился над ее рукой и медленно
выговорил: "Добрый жен-щи-на!" Потом перекрестил меня, надел шапку и
шагнул в темноту. Мы вернулись в гостиную, и дед, испытующе посмотрев на
меня, тихо сказал:
- Все молитвы хороши, если люди хорошие.
На следующей после рождества неделе началась оттепель, и к Новому году
все вокруг нашего дома расползлось в серую кашу, а по изрытому водой
склону между мельницей и конюшней побежали грязные ручьи. Вдоль дороги
проглянули полоски мягкой черной земли. Я снова взялся за свои обязанности
- носил в дом воду, дрова и растопку, а то часами пропадал в амбаре, где
Джейк лущил кукурузу на ручной машине.
Как-то утром, воспользовавшись потеплением, к нам в гости на одной из
своих жалких кляч приехали Антония с матерью. Миссис Шимерда попала к нам
впервые, она обежала весь дом, рассматривая ковры, занавеси, мебель, и при
этом все время говорила что-то дочери с завистливым и обиженным видом. В
кухне она схватила с плиты котелок и объявила:
- У вас много, у Шимердов нет.
По-моему, бабушка поступила малодушно, отдав ей этот котелок.
После обеда, помогая мыть посуду, миссис Шимерда тряхнула головой и
сказала:
- Сколько у вас для варки, у меня бы столько, я бы еще лучше варила!
Самодовольная, хвастливая старуха! Даже беды, выпавшие на ее долю, не
смогли ее утихомирить. Я до того разозлился, что мне и Антония сразу стала
неприятна, поэтому я без всякого сочувствия выслушал ее рассказ о том, что
старому мистеру Шимерде не по себе.
- Папа грустный по родине. Вид плохой. На скрипке не играет. Дома все
играл - на танцах играл, на свадьбах. Здесь - нет. Я прошу играть, трясет
головой: нет. Другой раз вынет скрипку из коробки, гладит струны вот так,
но не играет никогда. Ему не нравится ваша страна.
- Раз не нравится, нечего было сюда ехать, - сурово отрезал я, - мы
никого не заставляли.
- Папа не хотел ехать, нет! - вспыхнула Антония. - Маменька заставила.
Все дни она говорила: "Америка большая, денег много, земли много - хватит
нашим сыновьям, много женихов нашим дочкам". А папа - он плакал, не хотел
ехать от своих друзей, с кем играл на скрипке. Одного друга больше всех
любил, тот играл на такой длинной трубе, - она изобразила руками тромбон,
- они в школе вместе учились, совсем маленькие дружили. Но мама хотела,
чтоб Амброш был богатый, имел много-много скота.
- Твоя мама, - сердито огрызнулся я, - хочет все, что видит у других!
- Но твой дедушка богатый, - набросилась Тони на меня. - Почему не
поможет папе? Амброш скоро тоже будет богатый, тогда отдаст. Он очень
умный. Мама из-за Амброша сюда приехала.
Амброш считался в их семье важной персоной. Миссис Шимерда и Антония
постоянно на него ссылались, хотя с ними он держался грубо, а отца
презирал. Амброш с матерью все поворачивали по-своему. И хотя Антония
никого так не любила, как отца, старшему брату она не противоречила.
Проводив взглядом Антонию и миссис Шимерду, скрывшихся за холмом и
увозивших на своей убогой лошаденке наш котелок, я повернулся к бабушке,
которая опять взялась за штопку, и сказал, что надеюсь, эта противная
старуха, всюду сующая свой нос, к нам больше не приедет.
Бабушка хмыкнула, поддев блестящей иглой края большой дыры на носке
Отто.
- Вовсе она не старуха, Джимми, хоть тебе-то, конечно, кажется старой.
Я тоже не стану печалиться, если она к нам больше не заедет. Только,
видишь ли, никто не знает, что с ним сделает нищета. У любой женщины глаза
станут завидущие, если бедствуют ее дети. А теперь прочти-ка мне главу из
Евангелия. Забудем этих чехов.
Мягкая сырая погода продержалась три недели. Мужчины едва успевали
лущить кукурузу для скота, животные разом пожирали все, что им давали, и
мы надеялись, что сможем продать их уже ранней весной. Однажды утром два
больших быка - Гладстон и Брайхам Янг - решили, что наступила весна, и
начали дразнить и задирать один другого поверх колючей проволоки, которая
их разделяла. Скоро они пришли в ярость. Ревели, рыли копытами рыхлую
землю, закатывали глаза и трясли башками. Пятились к дальним углам своих
загородок, а потом галопом бросались друг на друга. Трах, трах! -
доносилось до нас, когда они сшибались могучими лбами; от их рева дрожали
кастрюли на кухонной полке. Не будь рога у них обрезаны, они разорвали бы
друг дружку в клочья. Вскоре и жирные волы тоже принялись наскакивать один
на другого и бодаться. Пора было их утихомирить. Мы столпились вокруг
загона и с восхищением наблюдали, как Отто въехал к быкам на коне и начал
работать вилами, пока в конце концов не оттеснил драчунов в разные
стороны.
Самый сильный снегопад пришелся в эту зиму на двадцатое января - мой
одиннадцатый день рождения. Утром, когда я спустился к завтраку, Джейк и
Отто, топая ногами и отряхиваясь, ввалились в дом все белые, словно
снеговики. Увидев меня, они громко захохотали.
- Ну и подарочек тебе, Джим, на день рождения! Вот уж метель так
метель, словно для тебя заказана!
Вьюга бушевала весь день. Снег не просто падал, а валил стеной, будто
там, наверху, вспороли тысячи пуховых перин. Вечером кухня превратилась в
столярную мастерскую, мужчины принесли сюда инструменты и сделали два
огромных скребка на длинных ручках. Ни бабушка, ни я в такую метель не
могли выйти из дому, пришлось Джейку кормить кур, он же принес из
курятника жалкую кучку яиц.
На следующий день Отто и Джейк до полудня расчищали проход к хлеву, а
снег все сыпал! За десять лет, которые дедушка прожил в Небраске, такого
снегопада еще не было. Когда сели обедать, он сказал, что нечего и
пытаться пройти сегодня в загон, скот и так хорошо отъелся, обойдется
денек без кукурузы, но завтра нужно все же покормить быков и лошадей и
разморозить кран, чтобы дать им напиться. Загонов даже видно не было, но
мы знали, что в них, под северным склоном, сгрудились волы. А наши задиры
быки сейчас поди совсем угомонились и греют друг другу бока.
- Да уж теперь небось поостынут! - злорадно заметил Фукс.
Кур в тот день не было слышно. После обеда Джейк и Отто, одежда которых
едва успела просохнуть, расправили занемевшие плечи и снова нырнули в
сугробы. Они прорыли в снегу коридор до самого курятника с такими крепкими
стенками, что мы с бабушкой могли спокойно ходить по нему туда и обратно.
Оказалось, куры спали - видно, вообразили, что ночь затянулась.
Бодрствовал только один старый петух, он долбил клювом толстый лед в
поилке. Когда свет нашего фонаря ударил курам в глаза, поднялось
оглушительное кудахтанье, и они, неуклюже хлопая крыльями, закружили по
курятнику, роняя перья. Крапчатые безмозглые цесарки, которые вечно
рвались на волю, квохча, высыпали в коридор, пытаясь пробить снежные стены
пестрыми уродливыми лбами. Мы управились с делами только к пяти часам,
когда впору было все начинать сначала. Удивительный выдался день, ни на
что не похожий!
Двадцать второго января я проснулся будто от толчка. Я еще не раскрыл
глаза, но почувствовал: что-то стряслось. Из кухни доносились возбужденные
голоса, бабушкин звучал необычно громко, и я сразу понял, что она в
крайнем волнении. Я с восторгом встречал любые события. Интересно, что
могло случиться, гадал я, поспешно натягивая одежду. Вдруг конюшня
сгорела? А может, весь скот замерз до смерти? Или кто-то из соседей
заблудился в метель?
В кухне у плиты, заложив руки за спину, стоял дедушка. Джейк и Отто
сидели, скинув сапоги, и растирали ноги в шерстяных носках. От их обуви и
одежды валил пар, оба выглядели измученными. На скамье за плитой кто-то
лежал, укрывшись одеялом. Бабушка выпроводила меня в столовую. Я неохотно
повиновался. Пока она с посудой сновала из кухни ко мне, я не сводил глаз
с ее лица. Губы бабушки были плотно сжаты, но время от времени она
шептала:
- Боже правый! Боже милостивый!
Потом в столовую вошел дед и сказал:
- Джимми, сегодня мы не будем молиться, нам некогда. Мистер Шимерда
умер, и семья его в большом горе. Среди ночи пришел Амброш, и Джейк с Отто
ездили туда с ним. Они очень устали за ночь, так что не приставай с
расспросами. Это Амброш спит в кухне. Джейк, Отто, идите завтракать!
После первой чашки кофе Отто и Джейк начали возбужденно рассказывать,
хоть бабушка и глядела на них предостерегающе. Я помалкивал, но навострил
уши.
- Нет, сэр, - сказал Фукс в ответ на вопрос дедушки, - выстрела никто
не слыхал. Амброш, взяв быков, ушел расчищать дорогу, а женщины сидели
взаперти в своей норе. Когда Амброш вернулся, было уже темно, и он ничего
не заметил, только быки вели себя странно. Амброш хотел их привязать, так
один даже вырвался и бросился прочь из хлева. У Амброша руки в пузырях от
веревки. Ну, он сходил за фонарем, а когда вернулся обратно, тут отца и
увидел. Мы его тоже потом видели на том же месте.
- Бедный, бедный! - вздохнула бабушка. - Я даже представить не могу,
что он это сделал. Ведь такой он был совестливый, все боялся кого-нибудь
побеспокоить. Видно, совсем потерял голову, что решился всем столько горя
причинить.
- Не похоже, миссис Берден, что он потерял голову, - возразил Фукс, -
он все честь честью подготовил. Вы же знаете, какой он был аккуратный,
таким и остался до последнего часа. После обеда побрился, а когда девочки
убрали посуду, он сам вымылся с ног до головы. Антония грела ему воду.
Потом надел чистую рубаху и чистые носки, а когда оделся, поцеловал
Антонию и младшую, взял ружье и сказал, что идет охотиться на кроликов, а
сам пошел, видно, прямиком в хлев и сотворил задуманное. Он лежит на
койке, где всегда спал по ночам, возле стойла с быками. И все в полном
порядке, кроме... - Фукс запнулся и наморщил лоб, - кроме того, с чем он
уж ничего не мог поделать. Пиджак висит на гвозде, сапоги под кроватью.
Шелковый шарф, что всегда был у него на шее, он снял, сложил аккуратно и
воткнул в него булавку. Ворот рубашки отогнул и рукава закатал.
- В толк не возьму, как он смог, - опять повторила бабушка.
Отто не понял ее:
- Да что вы, мэм! Это же проще простого - он спустил курок большим
пальцем ноги. Лег на бок, взял дуло в рот, потом подогнул ногу и стал
нащупывать курок. Ну и нащупал!
- Может, оно и так, - мрачно вставил Джейк, - только дело это темное.
- Что ты хочешь сказать, Джейк? - резко спросила бабушка.
- Видите ли, мэм, я заметил под яслями топор Крайека, ну я взял его,
поднес к покойнику, и, хотите верьте, хотите нет, он в точности подошел к
ране, что у мистера Шимерды через все лицо. Крайек этот все шнырял по
хлеву, бледный такой, тихий, а как увидел, что я разглядываю топор, начал
скулить. "Что ты там делаешь?" А я говорю: "Хочу разобраться хорошенько".
Так он принялся пищать, ровно крыса, и руки ломать. "Меня, - кричит, -
повесят! Меня повесят!"
Фукс нетерпеливо прервал его:
- Крайек просто спятил, да и ты, видать, тоже! Что ж, по-твоему, старый
Шимерда все приготовил, чтобы Крайек его зарубил? Ерунда это! Ружье лежало
рядом с ним, когда Амброш его увидел.
- Ну, ружье-то и Крайек мог подложить, разве нет? - не сдавался Джейк.
Тут решительно вмешалась бабушка:
- Слушай, Джейк Марпол, уж не хочешь ли ты к самоубийству еще и
убийство приплести? Хватит того, что есть! Слишком много тебе Отто всяких
книжек про убийства читает!
- Разобраться в этом нетрудно, Эммелайн, - тихо сказал дед, - если он
сам в себя выстрелил, как они говорят, края у раны должны быть вывернуты
наружу.
- Так оно и есть, мистер Берден, - подтвердил Отто. - А к стропилам и к
соломе на потолке пристали пучки волос и кусочки мозга, их туда метнуло
выстрелом, это ж ясно!
Бабушка сказала деду, что поедет к Шимердам вместе с ним.
- Тебе там нечего делать, - с сомнением ответил он, - тело все равно
нельзя трогать, пока не приедет следователь из города, а по такой погоде
его раньше чем через несколько дней ждать нечего.
- Я им свезу кое-что из провизии да хоть как-нибудь постараюсь утешить
бедных девочек. Старшая ведь была его любимица, он в ней души не чаял. О
ней бы подумал! Оставил ее мыкаться одну-одинешеньку!
Бабушка покосилась в сторону Амброша, который как раз завтракал на
кухне.
Фукс, хоть и пробыл на морозе почти всю ночь, собирался теперь в город
за священником и следователем. На сером мерине - нашей лучшей лошади - он
хотел проехать напрямик через прерию, так как дороги замело.
- Обо мне не беспокойтесь, миссис Берден, - весело говорил Отто,
натягивая вторую пару носков. - У меня такой нюх - выведет куда надо. А
спать я никогда много не сплю. Вот Серый меня тревожит. Постараюсь
поберечь его, как смогу, но перетрудится он, это уж точно!
- Не время сейчас думать о лошади, Отто, заботься лучше о себе.
Пообедай у вдовы Стивенс, она женщина добрая и тебе поможет.
После того как Фукс уехал, мы остались в доме вдвоем с Амброшем. Я
впервые увидел его совсем с другой стороны. Он оказался очень набожным,
чуть ли не фанатичным. Все утро не промолвил ни слова, сидел, перебирая
четки, и молился то про себя, то вслух. Он не поднимал глаз и отрывал руку
от четок, только чтобы перекреститься. Несколько раз бедняга засыпал,
потом, вздрогнув, просыпался и снова принимался за молитвы.
Добраться к Шимердам в повозке нечего было и думать, на расчистку
дороги ушел бы целый день. Поэтому дедушка выехал из конюшни верхом на
одном из наших могучих вороных, а Джейк поднял бабушку на руки и подсадил
ее в седло сзади. Бабушка укуталась в несколько шалей и надела на голову
черный капор. Дед заправил пышную белую бороду за воротник. Они напомнили
мне каких-то библейских персонажей, когда верхом тронулись в путь. Джейк и
Амброш на второй нашей вороной лошади и на моем пони ехали следом - они
везли одежду, которую мы собрали для миссис Шимерды. Я видел, как они
обогнули пруд, поднялись на холм, а потом скрылись за покрытым сугробами
кукурузным полем. Только тут я понял, что остался дома совсем один.
Я сразу почувствовал себя облеченным властью и ответственностью, и мне
захотелось как можно лучше выполнить свой долг. Я наносил дров и растопки
из нашего длинного подвала и забил ими обе печки. Вспомнил, что среди
утренних треволнений все позабыли о курах и не собрали яйца. Пройдя по
снежному коридору, я насыпал птицам корм, выкинул лед из поилок, налил
туда свежей воды. Потом дал молока коту и, не в силах придумать, что бы
еще сделать, присел погреться. В доме стояла благостная тишина, а лучшего
собеседника, чем тикающие часы, трудно придумать. Я попробовал читать
"Робинзона Крузо", но его жизнь на острове показалась мне куда более
скучной, чем наша. И вдруг, когда я с удовольствием оглядывал нашу уютную
гостиную, меня поразила мысль, что если душа мистера Шимерды еще витает
над землей, то она наверняка залетела сюда, в наш дом, который ему так
нравился. Я вспомнил, какое счастливое было у него лицо, когда он сидел
здесь с нами на рождество. Если б он мог тогда остаться и жить у нас, он
не сотворил бы такое страшное дело!
Я был уверен, что мистера Шимерду погубила тоска по родине, и
задумался, сможет ли его душа, вырвавшись на свободу, отыскать дорогу в
любимый край. Я представил, как далеко от нас Чикаго, а там еще Виргиния,
потом Балтимор, а дальше - огромный холодный океан. Нет, сразу в такой
длинный путь пускаться нельзя. Конечно, измученная душа мистера Шимерды,
настрадавшегося от холода, тесноты и постоянной борьбы со снегом, отдыхает
сейчас здесь, в нашем мирном доме.
Мне не было страшно, но я старался не шуметь. Я боялся потревожить душу
мистера Шимерды. Я тихонько спустился в кухню - надежно укрытая под
землей, она всегда казалась мне сердцем нашего дома. Сел на скамью за
плитой и стал думать о мистере Шимерде. За окном над необозримыми снежными
просторами пел ветер. У меня было такое чувство, будто я впустил мистера
Шимерду в дом, укрыв, его от мучительного холода, и теперь мы сидим
вместе. Я припомнил все, что мне рассказывала Антония о его жизни до
приезда сюда, о том, как он играл на скрипке на всех праздниках и
свадьбах. Вспомнил о его друзьях, с которыми ему так не хотелось
расставаться, о его старом друге тромбонисте, вспомнил о густом лесе, где
полным-полно зверей, да только принадлежит он, как говорила Антония,
"благородным". Они с матерью в лунные ночи воровали там дрова. В этом лесу
жил белый олень, и тому, кто посмел бы его застрелить, грозила виселица. Я
видел все эти картины так ярко, будто воспоминания, преследовавшие мистера
Шимерду, все еще витали здесь.
Уже начало смеркаться, когда вернулись мои домашние; бабушка так
устала, что сразу легла. Мы с Джейком поужинали, и, пока убирали посуду,
он громким шепотом рассказывал мне, что делается у Шимердов. До покойника
не ведено дотрагиваться, пока не приедет следователь. Если кто ослушается,
тому плохо будет, не иначе! А труп совсем замерз, "застыл, как заколотая
индейка, когда ее на мороз вывесят", сказал Джейк. До этого, пока не
улетучился запах крови, лошадей и быков не удавалось загнать в хлев.
Сейчас они стоят там рядом с умершим, больше их девать некуда. Над головой
мистера Шимерды висит зажженный фонарь. Антония, Амброш и их мать по
очереди читают над покойником молитвы. Дурачок тоже с ними, ему ведь холод
нипочем. Но я-то, слушая Джейка, подумал, что Марек страдает от холода не
меньше других, просто ему хочется казаться храбрецом. Бедняга из кожи вон
лезет, чтобы как-нибудь отличиться!
Амброш, продолжал Джейк, оказался куда добрее, чем он, Джейк, ожидал;
только печется он больше о том, как бы раздобыть священника, да о душе
мистера Шимерды, которая, по его мнению, пребывает сейчас в муках и не
получит избавления, пока родные и священник хорошенько за него не
помолятся.
- Я так понял, - заключил Джейк, - что отмаливать его душу
...Закладка в соц.сетях
