Жанр: Драма
Моя Антония
... дороги, и все, кто оказывался по делам в наших
местах, старались на воскресенье непременно попасть в Черный Ястреб. В
субботу после ужина постояльцы обычно собирались в зале. Энсон Киркпатрик,
работавший у Маршалла Филда, играл на рояле и пел модные сентиментальные
песенки. Тина, перемыв с кухаркой посуду, усаживалась с Леной в столовой у
широких дверей, ведущих в зал, они слушали музыку и хихикали над разными
историями и шутками. Лена часто говорила, что, когда я вырасту, хорошо бы
мне стать коммивояжером. Вот у кого веселая жизнь - знай себе разъезжай
целыми днями на поезде да ходи по театрам, когда очутишься в большом
городе. За гостиницей была пустующая старая лавка, там коммивояжеры
раскрывали свои объемистые чемоданы, раскладывали на прилавках образцы
товаров. В лавку приходили владельцы магазинов Черного Ястреба,
рассматривали образцы и заказывали себе что нужно; допускалась туда и
миссис Томас, хотя ее относили к "торгующим в розницу", - здесь она и
черпала свои "идеи". Коммивояжеры всегда были щедры и задаривали Тину
носовыми платками, лентами, перчатками, полосатыми чулками, а уж духов и
ароматного мыла ей доставалось столько, что часть она уступала Лене.
Однажды, за неделю до рождества, я наткнулся на Лену и ее забавного
круглоголового братишку Криса у аптеки; они стояли перед витриной и
разглядывали сквозь замерзшие стекла Ноевы ковчеги, восковых куколок и
кубики. Криса привез в город один из соседей-фермеров - в этом году у
мальчика завелись собственные деньги и он хотел купить всем подарки к
рождеству. Ему было только двенадцать, но в ту зиму его наняли подметать
норвежскую церковь и каждое воскресенье с утра топить в ней печку.
Наверно, не слишком жарко ему было за такой работой!
Мы вместе зашли в галантерейную лавку Дакфорда, и Крис развернул и
показал мне все, что уже купил, - он не забыл никого из шести своих
младших братьев и сестер, даже для самого маленького, еще грудного, у него
был припасен резиновый поросенок. Лена отдала ему для матери флакончик
духов, полученный от Тины Содерболл, и Крис решил приложить к нему еще
носовые платки. Платки стоили недорого, а у него как раз денег осталось
совсем мало. У Дакфорда носовые платки заполняли целый прилавок. Крису
понравились те, на которых были вышиты инициалы; таких он никогда еще не
видел. Он сосредоточенно рассматривал их, а Лена заглядывала через его
плечо и советовала выбрать с красными буквами - они меньше линяют. Крис
выглядел таким растерянным, что я подумал: вдруг у него не хватает денег?
Но тут он рассудительно сказал:
- Сестренка, маму ведь зовут Берта. Вот я и не знаю, с какой буквой
выбрать - с "б" - Берта, или с "м" - мама?
Лена погладила его по вихрастой голове:
- Я бы купила с буквой "б", Крисси. Маме будет приятно, что ты вспомнил
ее имя, ее ведь давно никто по имени не зовет.
Это решило дело. Лицо Криса сразу просияло, и он выбрал три платка с
красными инициалами и три с голубыми. Когда в лавку зашел фермер,
привезший Криса, и сказал, что пора трогаться, Лена потуже завязала кашне
на шее братишки, подняла воротник его куртки - пальто у мальчика не было,
- и мы подождали, пока он заберется в повозку и двинется в дальний путь по
морозу. Когда мы шли по насквозь продуваемой ветром улице, Лена вытирала
глаза шерстяной перчаткой.
- Все равно я ужасно по ним скучаю, - бормотала она будто в ответ на
упреки, о которых вдруг вспомнила.
6
На маленький городок в прерии зима обрушивается свирепо. Налетает с
открытой равнины ветер, срывает листья с изгородей, скрывающих соседние
дворы, и дома словно жмутся друг к другу. Крыши, казавшиеся далекими,
когда они виднелись из-за крон деревьев, теперь вызывающе смотрят прямо на
вас, и сейчас, когда ни листва, ни вьющиеся лозы не смягчают их резких
очертаний, они выглядят довольно уродливыми.
Утром, когда я, преодолевая ветер, спешил в школу, я не видел перед
собой ничего, кроме дороги, но, возвращаясь под вечер домой, замечал,
каким унылым и пустынным стал город. Его не красил бледный свет заходящего
зимнего солнца - холодный, как сама правда. А когда красный шар опускался
в низкие дымные тучи, оставляя лишь розовый отблеск на заснеженных крышах
и голубых сугробах, снова подымался ветер и заводил свою горькую песню,
будто говоря: "Вот как все выглядит на самом деле, по душе это вам или
нет! Эти летние забавы - тени, свет, зеленая трепетная вуаль, накинутая на
все вокруг, - только ложь, вот что под ними скрывалось! Вот она, правда!"
Казалось, зима наказывает нас за то, что мы так любим прекрасное лето.
Стоило мне после школы замешкаться на площадке для игр или забежать на
почту за письмами и послушать, о чем толкуют у стойки с сигарами, и домой
я возвращался в сумерках. Солнца уже не было, промерзшие улицы, голубея,
уходили вдаль, в окнах кухонь слабо мерцал свет, и, пробегая мимо, я
слышал запах еды, которую готовили на ужин. Прохожие на улицах попадались
редко - все спешили поскорей очутиться в тепле. Горячие печки притягивали
как магнит. У стариков, которых вы встречали на улице, виднелись только
красные носы, торчавшие между заиндевевшими бородами и большими плюшевыми
шапками. Молодые люди проносились вприскочку, засунув руки в карманы и
норовя прокатиться по ледяной дорожке вдоль тротуара. Ребятишки в ярких
шапках и шарфах, не успев переступить порог, пускались бегом, похлопывая
себя по бокам руками в варежках. Когда я приближался к методистской
церкви, до дома оставалось ровно полпути. Помню, как я радовался, если в
церкви горел свет и цветные стекла сияли навстречу, пока мы шли по
замерзшей улице. В мрачную зимнюю пору люди испытывают ту же потребность в
ярких красках, что лапландцы в жирах и сахаре. Сами не зная почему, мы
обычно останавливались у церкви, если она была освещена по случаю спевок
хора или проповеди, и, дрожа от холода, болтали под ее окнами, пока ноги
наши не превращались в ледышки. Нас манили пестрые зеленые, красные и
синие стекла витражей.
Не меньше этих цветных стекол влекли меня к себе в зимние вечера огни в
окнах Харлингов. В их теплом просторном доме тоже все радовало глаз. После
ужина я хватал шапку, засовывал руки в карманы и поспешно, будто за мной
гналась нечистая сила, нырял в дыру в изгороди. Конечно, если мистер
Харлинг был дома и на шторе в западной пристройке я замечал его тень, я
поворачивал и возвращался к себе кружным путем, через улицу, обдумывая,
что бы мне почитать, раз придется сидеть с моими стариками.
Но после таких разочарований еще праздничней казались вечера, когда мы
разыгрывали шарады или устраивали костюмированные балы в задней гостиной,
причем Салли всегда наряжалась мальчишкой. В ту зиму Френсис учила нас
танцевать и после первого же урока сказала, что у Антонии получается лучше
всех. По субботам миссис Харлинг проигрывала нам старые оперы - "Марту",
"Норму", "Риголетто" - и тут же рассказывала их содержание. Каждый
субботний вечер походил на праздник. Гостиная, задняя гостиная и столовая
были натоплены, сияли огнями, кругом стояли удобные кресла и диваны, на
стенах висели яркие картины. У Харлингов всем было легко и уютно. Антония
подсаживалась к нам с работой - она уже научилась шить себе красивые
платья. После долгих зимних вечеров в прерии, которые она просиживала с
угрюмо молчавшим Амброшем и ворчливой матерью, дом Харлингов, по ее
словам, казался ей просто раем. Как бы она ни устала, она всегда была рада
наготовить нам домашних конфет или шоколадного печенья. Стоило Салли
пошептать ей на ухо или Чарли мигнуть три раза, и Антония срывалась с
места и снова раздувала огонь в плите, хотя уже приготовила на ней в этот
день завтрак, обед и ужин.
Пока мы сидели в кухне, ожидая, когда будет готово печенье или остынут
конфеты, Нина подговаривала Антонию что-нибудь рассказать - про теленка со
сломанной ногой, про то, как Юлька спасла индюшат, которые чуть не утонули
в половодье, или про то, как справляют рождество и свадьбы в Чехии. Нина
переиначила по-своему историю рождества Христова и, несмотря на все наши
насмешки, была уверена, что Христос родился в Чехии незадолго до того, как
Шимерды оттуда уехали. Мы все любили слушать Тони. У нее был на редкость
своеобразный голос: низкий и хрипловатый, в нем словно билось ее дыхание.
О чем бы она ни говорила, слова, казалось, шли от самого ее сердца.
Однажды вечером, когда мы чистили грецкие орехи для конфет. Тони
рассказала нам такую историю.
- Миссис Харлинг, а вы слышали, что случилось прошлым летом у
норвежцев, когда я там молотила? Мы работали у Иверсонов, я возила зерно
на телеге.
Миссис Харлинг вошла в кухню и подсела к нам.
- Неужели ты сама и зерно в закрома закладывала, Тони? - Она знала,
какая это тяжелая работа.
- Ну, а как же, мэм, конечно. У меня получалось не хуже, чем у толстяка
Андерна, что возил на другой телеге. Один день был страшно жаркий. Когда
мы вернулись в поле после обеда, спешить никому не хотелось. Мужчины
впрягали лошадей и запускали молотилку, а Оле Иверсон наверху резал
перевесла. Я сидела у стога соломы - пряталась от солнца. В тот день я
прямо задыхалась от жары, да и лошадь моя шла не первой. Солнце так пекло,
будто решило спалить землю. Вдруг вижу, по стерне к нам идет какой-то
человек, и, когда он подошел, я сразу поняла, что это бродяга. Башмаки у
него прохудились, пальцы торчали наружу, не брился, видно, уже давно, а
глаза красные, страшные, словно он больной. Подходит прямиком ко мне и
заводит разговор, точно давно меня знает. "Пруды, - говорит, - в этой
округе обмелели, так что в них и утопиться нельзя".
Я ему отвечаю, что никто, мол, топиться и не думает, но если дождя не
будет, придется для скота качать воду.
"Для скота! - говорит. - Все вы только о скоте и беспокоитесь. А что,
пива здесь у вас не найдется?"
Я ему объяснила, что за пивом надо идти к чехам, - норвежцы, когда
молотят, пиво не пьют.
"Ну и ну! - воскликнул он. - Здесь, выходит, норвежцы! Я-то решил, это
американцы".
Потом подошел к молотилке и кричит Оле Иверсону: "Слушай, приятель,
пусти-ка меня наверх. Я умею резать, и бродяжить мне надоело. Дальше не
пойду".
Я делала Оле знаки, потому что видела - бродяга не в себе и может
повредить машину. Но Оле был рад спуститься, передохнуть от солнца и
стряхнуть мякину, она ведь попадает за шиворот да так и впивается в тело,
особенно когда жарко. Вот Оле и спрыгнул на землю, забрался в тень под
телегу, а бродяга влез на машину. Сперва он и правда резал перевесла, а
потом, представляете, вдруг помахал мне рукой да как бросится головой
вниз, в самую молотилку, прямо вместе с пшеницей.
Я давай кричать, мужчины кинулись придержать лошадей, но его уже
засосало, и, когда машину остановили, он весь был искромсан и искорежен.
Его так зажало, что с трудом вытащили, а молотилку с тех пор так как
следует и не наладили.
- Значит, он умер. Тони? - воскликнули мы.
- Умер? Еще бы! Ну вот, Нина уже расстроилась. Ладно, не будем больше
об этом. Не плачь, Нина! Пока Тони с тобой, тебя никакой бродяга не
тронет.
Миссис Харлинг строго сказала:
- Перестань реветь, Нина, а то я буду отправлять тебя наверх, когда
Антония рассказывает о прерии. И что же, Антония, так и не узнали, откуда
он взялся?
- Нет, мэм. Его видели только в одном маленьком городке, Конвей
называется. Он спрашивал там пиво, но у них нет салуна. Может, он приехал
на товарном, но тамошний кондуктор его не помнил; Никаких документов при
нем не было, только в кармане старый перочинный нож, куриная дужка,
завернутая в бумагу, да какие-то стихи.
- Стихи? - удивились мы.
- Помню, помню, - сказала Френсис. - Это был клочок газеты со стихами о
старой дубовой бадье, совсем истрепанный. Оле Иверсон привозил их в
контору и показывал мне.
- Ну подумайте, мисс Френсис, разве это не странно, - задумчиво сказала
Тони, - с чего ему взбрело кончать с собой летом? Да еще во время
молотьбы. Ведь самая хорошая пора!
- Ты права, Антония, - горячо подхватила миссис Харлинг. - Пожалуй, на
будущее лето я поеду, помогу вам молотить. Ну что конфеты? Еще не готовы?
А аромат какой, я уж давно принюхиваюсь.
Антония и ее хозяйка были в чем-то очень похожи друг на друга. Обе -
натуры сильные, независимые. Обе знали, что им нравится, и не старались
никому подражать. Обе любили детей, животных, музыку, шумные игры, землю и
всякую работу, с ней связанную. Любили стряпать вкусную сытную пищу и
смотреть, как ее едят, любили готовить мягкие свежие постели и смотреть,
как засыпает в них детвора. Они высмеивали заносчивых и спешили на помощь
неудачливым. В душе каждой таился неистощимый запас жизнерадостности и
веселья, не слишком утонченного, но заразительного. Я всегда это
чувствовал, хоть не умел толком объяснить. И представить себе не мог,
чтобы Антония прожила хоть неделю в Черном Ястребе у кого-то другого, а не
у Харлингов.
В городках, затерянных в прерии, зима продолжается долго, тянется, пока
не выбьется из сил, не станет угрюмой, хмурой, вялой. На фермах главное -
погода, к ней приковано все внимание, а жизнь людей течет незаметно, как
вода подо льдом. Но в Черном Ястребе жизнь зимой была вся на виду -
жалкая, съежившаяся, до костей скованная морозом.
В январе и феврале тихими вечерами мы с Чарли и девочками ходили на
реку, добегали на коньках до большого острова и жгли костры на смерзшемся
песке. Но ближе к марту лед на реке сделался неровным и ломким, снег на
крутых берегах почернел и наводил тоску. Мне надоела школа, надоело
кутаться, надоели изрытые колеями улицы, грязные сугробы и кучи
залежавшейся во дворах золы.
В тот месяц унылое однообразие жизни нарушилось только раз, когда в
город приехал Слепой д'Арно - негр-пианист. В понедельник вечером он давал
концерт в городском театре, а субботу и воскресенье вместе со своим
импресарио провел в нашей уютной гостинице. Миссис Харлинг давно знала
этого пианиста. Она посоветовала Антонии наведаться в субботу к Тине, так
как в "Приюте холостяков" наверняка будет вечером музыка.
В субботу после ужина я тоже поспешил в гостиницу и тихо пробрался в
зал. Все кресла и диваны уже были заняты, приятно пахло сигарами. Когда-то
здесь было две комнаты, и там, где раньше стояла перегородка, пол слегка
прогнулся. От ветра, задувавшего с улицы, по длинному ковру пробегала
рябь. В зале с двух сторон пылали печки, а посредине стоял большой
раскрытый рояль.
В этот вечер в гостинице царило особенно непринужденное настроение,
потому что хозяйка, миссис Гарднер, на неделю уехала в Омаху. Ее муж,
Джонни, уже выпил разок-другой с гостями и стал несколько рассеянным.
Заправляла всеми делами и следила за порядком в гостинице миссис Гарднер.
Муж ее только приветствовал приезжающих, стоя за конторкой. Все его
любили, но хозяин он был никудышный.
По общему признанию, миссис Гарднер одевалась лучше всех в городе,
ездила на лучших лошадях в щегольской двуколке, а зимой - в легких, белых
с золотом санях. Но она, казалось, не дорожила своим богатством и
относилась к нему гораздо равнодушнее, чем ее друзья. Это была высокая,
черноволосая, суровая женщина, и ее строгое лицо напоминало своей
неподвижностью лица индейцев. Держалась она холодно, говорила мало.
Приезжим давали понять, что не они делают честь, останавливаясь в ее
гостинице, а им оказывают милость. Даже самые бывалые коммивояжеры считали
себя польщенными, если миссис Гарднер задерживалась на минутку поболтать с
ними. Завсегдатаи гостиницы делились на две группы: одни видели бриллианты
миссис Гарднер, другие - нет.
Когда я тихонько вошел в зал, за роялем сидел Энсон Киркпатрик,
служивший у Маршалла Филда, и наигрывал песенки из оперетты, шедшей в те
дни в Чикаго. Энсон был верткий маленький ирландец, страшно тщеславный,
уродливый, как обезьянка, но с кучей друзей, а уж возлюбленных он заводил
себе везде и всюду, словно матрос. Я знал не всех, кто находился в зале,
но заметил торговца мебелью из Канзас-Сити, торговца лекарствами и Уилли
О'Рейли - агента ювелирной фирмы, который заодно продавал и музыкальные
инструменты. Шел разговор о плохих и хороших гостиницах, об актерах,
актрисах и знаменитых музыкантах. Я узнал, что миссис Гарднер поехала в
Омаху посмотреть Бута [Эдвин Бут (1833-1893) - знаменитый американский
трагик; брат его, также актер, стрелял в Авраама Линкольна и убил его] и
Баррета [Лоуренс Баррет (1838-1891) - известный американский актер и
режиссер, выступал совместно с Бутом], которые должны выступить там на
будущей неделе, и что Мери Андерсон [Мери Андерсон (1859-1940) -
американская актриса, прославившаяся в роли Джульетты] имела шумный успех
в Лондоне, играя в "Зимней сказке".
Дверь хозяйского кабинета открылась, и появился Джонни Гарднер, он
подсказывал Слепому д'Арно, куда идти, - тот не терпел, чтобы его водили
за руку. Д'Арно был грузный, плотный, коротконогий мулат, на ходу он
постукивал по полу тростью с золотым набалдашником. На поднятом к свету
желтом лице блестели в улыбке белые зубы, а незрячие глаза были прикрыты
неподвижными, сморщенными, тонкими, как бумага, веками.
- Добрый вечер, джентльмены! Дам здесь нет? Добрый вечер, джентльмены!
Ну что, поиграем немного? Может, кто из вас сыграет мне?
Голос у д'Арно был мягкий, приветливый, я с раннего детства привык к
таким негритянским голосам, в них всегда звучала нотка покорной
услужливости. И голова у него была, как у всех негров, - будто совсем без
затылка: сразу за ушами она переходила в шею, покрытую складками и
заросшую коротко остриженной шерстью. Он выглядел бы отталкивающе, если бы
не его лицо - счастливое и доброе. С тех пор, как я уехал из Виргинии, я
не видел таких счастливых лиц.
Постукивая палкой, он прошел прямо к роялю. Как только он сел, я
заметил то нервное подергивание, о котором мне говорила миссис Харлинг.
Сидел ли он или стоял, он все время то наклонялся, то распрямлялся, как
заводная игрушка. За роялем он покачивался в такт музыке, а когда
переставал играть, тело его продолжало двигаться, словно жернова на
холостом ходу. Он нащупал педали, надавил на них, несколько раз пробежал
желтыми пальцами по клавишам, прогремев гаммы, и повернулся к слушателям:
- Рояль, кажется, в порядке, джентльмены. Ничуть не изменился с тех
пор, как я был здесь прошлый раз. Миссис Гарднер - молодец, всегда
настраивает его к моему приезду. Ну, джентльмены, надеюсь, голоса у вас у
всех хорошие. Давайте-ка вспомним добрые старые песни, что пели на
плантациях.
Гости окружили его, и он заиграл "Мой старый дом в Кентукки". Хор
начинал одну негритянскую песню за другой, а мулат покачивался в такт
мелодии, откинув голову, обратив желтое лицо к потолку, и его сморщенные
веки ни разу не дрогнули.
Он родился далеко на юге, на плантации д'Арно, где рабства уже не было,
но дух его сохранялся. Трех недель от роду мальчик заболел и ослеп на оба
глаза. Когда он подрос и смог сам сидеть и ползать, оказалось, что он
страдает еще и нервным тиком. Его мать Марта, крепкая молодая негритянка,
служившая у д'Арно прачкой, думала, что ее сын "не в себе", и стыдилась
его. Она нежно любила мальчика, но он был так уродлив - глаза запали, сам
весь дергается, - что она старалась прятать его от людей. Слепому
доставались все сласти, которые она приносила из господского дома, и она
шлепала других своих детей и награждала их подзатыльниками, если Замечала,
что они дразнят брата или хотят отнять у него куриную косточку. Он рано
начал говорить, запоминал все, что слышал, и мать стала думать, что не
такой уж он убогий. Она дала ему имя Самсон, раз он был слепой, но все на
плантации звали его просто Желтый Недоумок. Он был покорный и смирный, но
с шести лет завел привычку удирать из дому - и всегда в одну и ту же
сторону. Он ощупью пробирался сквозь кусты сирени и вдоль самшитовой
изгороди, подходил к южному крылу господского дома, где по утрам мисс
Нелли д'Арно играла на рояле. Это сердило мать; стыдясь уродства сына, она
больше всего боялась, что его увидят белые. Каждый раз, заметив, что он
пытается улизнуть из хижины, она нещадно порола его и запугивала тем, как
расправится с ним старый мистер д'Арно, если хоть раз застанет у
господского дома. Но чуть только представлялся случай. Самсон убегал
снова. Стоило мисс д'Арно на минутку прервать упражнения на рояле и
подойти к окну, она тут же видела на лужайке между рядами шток-роз этого
уродливого маленького негритенка, одетого в какую-то старую мешковину,
который раскачивался, как заведенный, с выражением глупого блаженства на
задранном к солнцу слепом лице. Ей часто хотелось сказать Марте, чтобы та
не выпускала мальчишку из дому, но воспоминание о его дурашливой,
счастливой физиономии почему-то ее удерживало. Она говорила себе, что слух
- единственное, что у него осталось, хотя ей в голову не приходило, что
слух этот совсем иной, чем у других детей.
И вот однажды Самсон, по своему обыкновению, стоял у господского дома,
когда мисс Нелли занималась с учителем музыки. Окна были открыты. Он
услышал, что они встали из-за рояля, поговорили немного и ушли. Услышал,
как дверь за ними закрылась. Самсон подкрался к окну и сунул голову в
комнату: там никого не было. Он всегда чувствовал, если кто-нибудь
находился рядом. Он занес ногу на подоконник и сел на него верхом. Мать
много раз пугала его, что, если он будет "шляться" возле дома, хозяин
спустит на него огромного мастиффа. Как-то Самсон слишком близко подошел к
собачьей конуре и ощутил на своем лице свирепое дыхание пса. Он вспомнил
об этом, но перенес через подоконник вторую ногу.
В темноте он нашел ощупью "ту вещь", ее пасть. Он тихонько коснулся ее,
и она тихонько, ласково отозвалась. Он вздрогнул и замер. Потом стал
ощупывать ее всю, пробежал кончиками пальцев по гладким бокам, погладил
изогнутые ноги, попробовал определить ее форму и величину, место, которое
она занимает в сплошной непроглядной ночи. Вещь эта была холодная, твердая
и ни на что другое в окружавшем его черном мире не похожая. Он снова сунул
пальцы ей в пасть и прошелся ими из одного конца в другой - оттуда
раздался густой рокот. Почему-то он понимал, что нажимать надо пальцами, а
не кулаками или ногами. Повинуясь чутью, он постигал этот предмет, не
имеющий ничего общего с живой природой, и сливался с ним, как будто зная;
что благодаря этому инструменту он станет человеком, прославится.
Перепробовав все звуки, он начал подбирать отрывки из пьес, которые
разучивала мисс Нелли, они уже принадлежали ему, уже засели в его жалкой,
вытянутой головенке, настойчивые, как инстинкты животных.
Открылась дверь; мисс Нелли и ее учитель застыли на пороге, но слепой
Самсон, такой чуткий к присутствию посторонних, даже не заметил их. Он
подбирал мелодию, которая сама ждала его на этих больших и маленьких
клавишах. Когда он на секунду запнулся, потому что звук показался ему
неверным и он хотел найти другой, мисс Нелли тихонько его окликнула. В
ужасе он круто повернулся, метнулся вперед в темноту, ударился головой об
оконную раму и с отчаянным воплем, обливаясь кровью, упал на пол. С ним
случилось то, что его мать называла "падучей". Позвали врача, и тот дал
ему опиум.
Когда Самсон очнулся, молодая хозяйка снова подвела его к роялю. С ним
пробовали заниматься разные учителя. Они находили у него абсолютный слух и
удивительную память. Совсем маленьким он мог на свой лад повторить любую
услышанную им мелодию. Пусть он брал не те ноты, основной мотив никогда не
ускользал от него, и он передавал его по-своему - необычно и не так, как
полагалось. Он приводил своих учителей в отчаяние. Д'Арно не в состоянии
был учиться, как другие, его игра не поддавалась шлифовке. Так он навсегда
и остался негритянским самородком, играющим варварски, но несравненно. С
точки зрения фортепианной техники, он и впрямь играл прескверно, но зато
это была подлинная музыка, пронизанная безупречным чувством ритма;
развитое у него сильнее остальных чувств, оно обуревало его погруженную во
тьму душу и ни на секунду не давало покоя телу. Слушая и наблюдая д'Арно,
вы видели негра, наслаждающегося так, как умеют наслаждаться только негры.
Казалось, все радостные ощущения, доступные созданиям из плоти и крови,
разбросаны по этим черно-белым клавишам, и он, смакуя, вбирает их своими
желтыми пальцами.
В самый разгар бравурного вальса д'Арно вдруг перешел на тихую
медленную мелодию и, обернувшись к одному из стоявших сзади, прошептал:
- Там кто-то танцует. - Он мотнул круглой головой в сторону столовой. -
Верно, девушки: слышно, что ножки маленькие.
Энсон Киркпатрик забрался на стул и заглянул в окно над дверью.
Спрыгнув, он распахнул двери и выскочил в столовую. Там кружились в вальсе
Тина с Леной и Антония с Марией Дусак. Они тотчас отскочили друг от друга
и со смехом бросились на кухню.
Киркпатрик поймал Тину за локоть:
- В чем дело, девушки? Что же это вы танцуете одни, когда рядом полно
умира
...Закладка в соц.сетях
