Жанр: Драма
Рассказы
...а.
Вспоминаю так, словно осматривал его сверху - ото лба - вниз, хотя
на самом деле видел все в порядке обратном: брюки, инструменты, рубаха и
т.д. Просто лоб затмил и вытеснил всё.
А вот чего достоверно не было, так это обуви. На зябкой кафельной
площадке он стоял босиком, твердо и не переминаясь...
Мерзлый воздух. Сквозняк... (Отсюда, похоже, и взялось нынешнее
ощущение е г о обнаженности.)
Я увидел и отметил всё это быстро, промахивая шесть из десяти
ступенек марша, ведущего к его подножию, и сразу же оценил уникальность
явленного мне корпуса и купола. И даже не уникальность, а... раритетность,
что ли? Виола де гамба. Виола де гамба в современном подъезде,
насколько вообще я способен себе такое представить.
Я уже предвкушал звук, который должна издавать струна, оснащенная
столь дивным корпусом, и... споткнулся, не попав ногой на очередную
седьмую ступень, отчего ткнулся в нее коленом:
У НЕГО НЕ БЫЛО ПУЛЬСА.
Мертвый?
У человека не может не быть пульса!
- Сквозняк, - сказал мертвый и поднял лицо вверх, где чернел
квадрат распахнутого люка.
Он, очевидно, вселился сюда совсем недавно, потому что я ни разу
не видел его выносящим мусор. Но ни один человек не может жить без
мусора. Мусор случается даже у меня.
Я попытался настроиться на него еще глубже, полностью, целиком:
стать им. И - ничего. Пустота. Полное и абсолютное - стерильное - ничто.
Словно я вдруг напрочь утратил всё свое умение...
Тишина. Озноб.
Шелест...
- Хорошо, что сквозняк, - сказал он, глядя мне в лицо. - Покой и
тишина - плохо.
Я отступил на ступеньку ниже.
- Шелест... - растерянно выдал я то, чем был озабочен.
- Нет: звук. Просто звук, причем достаточно сильный. Но они, - он
повел щеткой в сторону, - не слышат... Они не слышат даже этого.
И он чуть приподнял кувалду.
Я, напрочь сбитый с толку, спросил:
- Вы... музыкант?
(С чего я тогда решил, что он музыкант? Корпус, струна, "молоточек"...
Чушь собачья! Стоит на площадке человек, брюки вышел почистить,
ремонт у него... "Виола де гамба"... С таким же успехом я мог бы спросить,
не сантехник ли он.)
Я взял себя в руки. Ну в самом деле: если в человеческом корпусе
мне доводилось слышать полнейший сумбур, адскую какофонию не то что
вместо музыки, а просто - вместо звука, то почему бы не быть человеку с
полной тишиной внутри? Я столкнулся с этим впервые, только и всего...
- Я? - голос шел низкий, ниже, чем возможно, чем мне приходилось
где- и когда-либо слышать. - Музыкант? - Он не удивился. - Нет. Другое...
Но ты же всё равно не слышишь.
О н был стар. Очень стар. Стар и древен настолько, что трудно было
представить себе человека, к которому он не имел бы права обратиться на
"ты".
- Ты тоже не слышишь... - слабо прогудел он.
- Чего?
Я не понимал: чего мог не слышать я, слышащий и настраивающий сердца?
- Да вот же... Вот! Вот!!!
И он, широко шагнув назад и поведя рукой и телом (я услышал треск
суставов), несколько раз с размаху коснулся стены плоскостью кувалды.
Шорох осыпающейся штукатурки. В местах ударов темнели глубокие
косые вмятины.
Отступив от марша, он нечаянно дал мне возможность разглядеть
сквозь распахнутую за его спиной дверь содержимое своего жилья.
Содержимое отсутствовало. Мало того: стены, потолок и, возможно,
пол были сплошь покрыты вмятинами, подобными только что возникшим на
стене площадки.
- Не слышишь... - тускло прогудел он еще раз, опуская кувалду.
- Нет, - признался я. - Только шорох и... голос.
- "Шо-орох"... Только шорох, а не голос, - отозвался о н. - Но я
же бью! Бью!..
Шагнул от стены ко мне.
- Может быть, ты знаешь кого-нибудь, кто может услышать?
Я отрицательно повел головой.
- Ну да, конечно...
Пауза.
- У тебя есть друзья?
- Нет, - еще раз отказался я и пояснил: - У меня не может быть
друзей. Я люблю всех. У того, кто любит всех, не может быть...
- Да, - перебил он . - Знаю. Но ведь они - твои и мои - все! - не
рождаются! Разве ты этого не понимаешь?
Я пожал плечами:
- По-моему, куда хуже то, что они умирают...
- Да, - сказал он . - Но это почти одно и то же. Просто разные полюса.
- Нет, - сказал я. - Вы ошибаетесь. Ведь они живые.
- Может быть, может быть... - он медленно, как бы разминая кисть,
поворачивал вертикально обвисшую кувалду. - Хотя я никогда не ошибаюсь.
Я не умею ошибаться. Мне это не дано...
Слушая слабые сухенькие трески его сухожилий, я нерешительно поставил
ногу ступенькой выше. Предложил, предполагая:
- Мне кажется, у вас болит кисть. Я могу сделать массаж, и сразу
станет легче.
(Это я тоже умею.)
- Массаж? - он поднял тусклые брови. - Не стоит. Легче не
станет... Ты ошибся: это не боль. Это страдание. Оно не имеет отношения
к мышцам. Оно вызвано покоем, а не беспокойством. Ты понял меня?
- Наверное... - согласился я, опять снимая ногу с верхней
ступеньки.
И тут он взорвался. Взорвался голосом, потому что тело его оставалось
бесшумно и недвижно:
- Да стань же ты! Стань! Стань так и таким, как считаешь необходимым!
Никогда не откладывай этого даже на мгновение. Время - химера. Всё
происходит только сейчас, и нет никакого "потом". Тот, кто не живет
сейчас, не будет жить никогда. Не родившийся сейчас - не родится. Он не
сможет даже умереть, потому что смерть - поступок, наполненный смыслом
только для того, кто жив и слышит. Разве это не так?
- Возможно, - не возразил я и подумал (а точнее - сказал себе):
"Всё это хорошо, но сейчас меня беспокоит не то, что он говорит, а открытый
люк. Если бы не люк, я бы занимался делом, а не стоял здесь, следя
за кувалдой в руках человека с пустотой внутри. Внизу меня ждет старик,
который может умереть в любое из мгновений..."
- Я мог бы научить их умирать! Ты слышишь? Эта не самое сложное,
но они не умеют даже этого.
- А - жить? Вы могли бы научить их жить?
Это было бы ближе к делу...
- Жить? Но любое существо, способное умереть сейчас, живет! Живет
только тот, кто готов умереть и умирает сейчас. Это же очевидно... Умирать
- минимальное условие жизни. Рождаться куда сложнее. Но не освоив
минимум...
- Да, - перебил я, становясь, наконец, окончательно на седьмую
ступень марша. - Да, но люк... Открытый лак... Там внизу живет старик,
который может умереть потому, что открыт люк...
- Может умереть? Чушь, потому что он - мертв! Он не родился и
потому умереть не может. Ты просто не слышишь меня, и люк тут не при чем.
Иди, закрой его и убедись. Хотя это ничего на изменит... Иди.
Он отступил с площадки, и дверь его квартиры затворилась.
Я прыжком взлетел на площадку, а в следующем прыжке запахнул дыру
в плоском пыльном небе подъезда. Шелест прекратился, и я услыхал мягкий
дымный звук кружащихся пылинок. Пока они опадали, я успел вернуться к
себе и сразу попытался нащупать старика с картотекой.
Одно из двух: либо старик ушел из дома за пределы моего аппарата
обнаружения, либо я опоздал. В любом случае помочь ему я был уже бессилен.
(Потом - на второй, на третий день? через час? сегодня? не знаю, не
сегодня... сегодня я сам только-только вернулся домой из реанимации, где
провалялся неизвестно сколько, и обнаружил тут еще одну смерть... А тогда
- тогда я видел похороны картотетчика, убедившие меня, что тот, с
кувалдой, был прав, хотя, скорее всего, на самом деле он имел в виду
что-то другое...) И я пошел по спирали дальше.
Дальше жила девочка с тихим - не громче сдвигаемых крыльев
мотылька - сердцем. Жила она с мамой (нежная "шепчущая" струна, вроде
тонкой одиночной струйки дождя, которую слышишь капля за каплей; иногда
возникал словно бы чей-то зонт (плащ?) и приходилось аккуратно складывать
его и убирать подальше, чтоб не мешал лету капель, и я радовался, если
удавалось сделать это быстро). Девочка (лет шести-семи) обычно выносила
мусор сама, и я каждый раз, оставляя лопату, принимал ее ведро и лично
выгружал его в ковш, достать да края которого она еще не могла.
Ведро с мусором способно поведать о своем хозяине больше, нежели
он, при желании, расскажет о себе сам. Мусора у них было чуть: две-три
бумажки, картофельная кожура, луковая и семечковая шелуха, одна-две
крышицы от кефира или - реже - ситро, фантики от карамели... И еще одно:
в отличие от большинства, они ни разу не выбросили ни одной игрушки. Ни
куклы, ни тряпицы, ни шмоточки... И я всякий раз радовался, принимая это
легкое ведро и слыша лиственное слабое "спасиба". Это то, ради чего (не
только, конечно, но и ради этого) я когда-то оставил завод и устроился
мусорщиком, хотя последнее было вовсе не просто, но я сумел и горжусь
этим.
Послушав мать и дочь - они уже, похоже, спали, и сны их были легки
и спокойны, как плавный снег летом, - я еще раз вернулся слухом назад, в
"пустую" комнату на площадке этажом выше. Она, как и раньше, была безмолвна,
но теперь я знал, что это - безмолвие жизни, которая, подобно
моей, наполнена каким-то, пусть недоступным мне, пусть даже со знаком,
может быть, наоборот, но - смыслом, до которого мне не было дела, который
не касался меня, являясь мыслью, а не звуком, но который не был мусором
или пылью. И тогда я впервые ощутил, что, даже бывая каждым, оставался
одинок, а теперь обрел кого-то, кем стать не смогу никогда, но на кого
сам стал сегодня богаче.
Был ли он всеми?
Я тоже - все, но не так: меньше.
Я - каждый и - лишь иногда, а он был всеми и всегда. Не становясь
никем в отдельности, но относясь ко всем сразу.
Да-да! Ведь мой инфаркт, остановка (смешно и нелепо) моего сердца,
сердца человека, который слышит и настраивает другие, совпала с его
смертью. Но умер все-таки он, а не я.
Почему? От чего он умер?
Тогда, во время того единственного с ним разговора, оценивая
кувалду в его руке, я, вероятно, допустил ошибку, приняв его за нечто
полярное относительно себя в смысле приближенности ко злу.
Зло...
Зло, чаще всего, есть стремление и умение защищать прежде всего
себя ценой, опять же прежде всего, чего- или кого-угодно другого. Добро
- наоборот. И чем более наоборот, тем более оно добро. Предельного добра,
к слову, не существует, тогда как предельное зло определено точно: прожить
долгую - лет 100, 200, 300...- жизнь ценой хотя бы одной другой -
длинной ли, короткой - жизни. Любая цена, превосходящая эту, есть зло
запредельное. Оттого и умер он, а не я. Я, очевидно, защищенней. Я -
ближе, пусть всего на йоту, на секунду, на миг, но - ближе ко злу. Наверное,
так оно и есть. Правдой, как правило, оказывается именно то, что
гадко и страшно, а не утешительно...
Я понял это о себе и... всё еще жив. Хотя...
Есть другой, более утешительный и, стало быть, куда более здравый,
разумный (не рассудочный!) ответ: он умер (не я жив, а - он умер) потому,
что исчерпал себя как... как энергию добра. То есть перестал быть таким,
какой (какая) нужен сейчас, сегодня. И, стало быть, должна существовать
другая (другой), более удовлетворяющая нашему нынешнему "сейчас" по
форме, что ли...
Плохо. Это плохой ответ, потому что утешительный.
Она не имеет отношения к утешительству. И она - не я. Кто она? Какова
ее форма теперь? Кто является ее воплощением, воплощением всех нас,
главного и необходимейшего в нас здесь и сейчас? Покоя внутри и гнева
снаружи...
Не я.
Но у меня нет выхода и нет - теперь уже всегда и совсем - времени
заниматься другим. Я должен исполнять свое, пока, наконец, также не исчерпаю
себя как форму.
Я не должен думать. Не имею права. Это не мое дело. Я дошел до предела
своего мышления и, может быть, даже пересек его, предел этот.
Я должен слушать и слышать: чувствовать, ощущать каждого...
Боже, слышу ли я так же то слабое, что слышал раньше?
Теперь уже не установить и это, ведь она умерла, а другой я пока
не знаю.
В той квартире та же тишина, что и раньше. Да умер ли он, хотя его
погрузили в мусор и грязь земную, что я видел собственными глазами?..
Не могу ничего утверждать. Не могу.
Как же могу я, всегда исходящий только из ощущений, слышать ее?
Как?...
03 - 08.06 '89
Yuri Kanchukov 2:5017/10.17 20 Apr 99 12:03:00
WARNING! Прочесть до 10 июля 1999-го.
И читать - непременно под пиво (лучше - темное).
Иначе результаты могут быть совершенно непредсказуемыми.
Юрий Канчуков
----------------------------------------------------
ЖЖЖЖЖЖ ЖЖЖЖЖ. ,ЖЖЖЖ. ЖЖЖЖ. ,ЖЖЖЖ. ЖЖ ЖЖ
ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ
ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖЖ
ЖЖ ЖЖ ЖЖЖЖЖ' ЖЖ ЖЖ ЖЖЖЖ' ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ
ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖЖЖ' ЖЖ ЖЖЖЖ' ЖЖ ЖЖ
В С В О Ё М О Т Е Ч Е С Т В Е
----------------------------------------------------
******* Глюкопись, найденная в Фидонете ********
Предлагаемое повествование,
будучи по сути документальным,
ни в коей мере таковым не является.
Реальные события, факты, имена,
включая авторское
оставаясь вполне реальными,
искажены до полной неузнаваемости.
Всякие претензии и совпадения - неуместны.
0.
Полностью надпись на визитке выглядела так:
Его Полномочный Представитель на Земле
ДЬЯКОВ
Иван Андреевич
______________________________________
И всё. Ничего лишнего.
Хотя... сам по себе статус, размещенный не под, как обычно, а над
фамилией уже говорит о многом.
А вот зато одинокий телефонный номер, имевший, видимо, место под
чертой снизу, тщательно вымаран черным.
Сама же визитка - никакая. Текст ее набирался, похоже, моментшрифтом
- буковками с алфавитного липкого листа, перетираемыми на любую
гладкую поверхность тупым карандашом. Потом - ксерокс на полуватман и
раскрой туповатыми ножницами: края выдают.
Оценив всё это, визитку я сообразил вернуть, и он тут же, безо всяких,
сунул ее назад, в нагрудный пиджака.
- Садитесь, пожалуйста.
Исполнив приглашающий жест к гостевому редакционному, я добыл из
кейса диктофон.
Пророк, оставшись недвижим, произнес тусклым хрипловатым голосом:
- Звонил уже. Днем. Вашему Главному. Он сказал, что вам это интересно.
Забавно: фраза наверняка заготовлена заранее.
- Да-да, всё верно. Вы садитесь. Нехорошо как-то, стоя...
I.
Вводная давалась так.
- Юрик, ты как всегда, допоздна?
- А куда я денусь? Тут ни лечь - ни встать, верстать не переверстать...
- Ну и прекрасно. Звонил один человек, говорит, что знает будущее,
причем ближайшее. Я в детали не вникал, но...
- Сереж, я тоже могу предсказывать будущее, с твоей помощью только
этим и занимаюсь. Но что толку? Оно ж всё время меняется!
Косо улыбаюсь, не отрываясь от монитора: материал, даже с тремя
выброшенными абзацами, никак не встает на полосу, хотя кегль и интерлиньяж
- предельные.
Главный, вальяжно расхаживавший, как обычно, по редакции, хмыкнул
и, дернув стул из-за гостевого редакционного стола, присел рядом.
- Юр, я Каттнера тоже читал. Но этот не предсказывает. Он ЗНАЕТ.
Я специально уточнил...
- А какая мне хрен разница, если я - читатель?
- Ну ладно, давай по-другому. Мы, еженедельник "Земское Дело",
единственная независимая газета в Сергиево-Посадском районе. Так?
- Так.
Я, наконец, нашел и удалил еще один никчемный абзац.
- Ну и вот. Мужчина, который звонил, говорит, что он тут тыкался
уже везде. Остались только мы.
- Вот так всегда. В независимую прессу идут в последнюю очередь...
Материал встал на место и полоса готова. Осталось только исправить
дату в колонтитуле с 19 на 26 сентября 1997 г.
Есть.
- Юр, ну кончай... Мне еще сегодня на встречу. Давай коротко, а?
Сохранив файл, я повернулся к Главному.
- А чего тут длинно? Я ведь всё понимаю. В независимом издании -
три репортера-корреспондента, двое из которых еще более независимы, чем
само издание, поскольку они не зависят даже от него. И потому третьим
крайним, как всегда, буду я: заодно - и редактор, и дизайнер, и верстальщик.
Я правильно излагаю?
Главный, сидя, тихо переступил с ноги на ногу.
- Так. Ладно. У нас - засада. У нас не хватает людей, не хватает
денег, не хватает времени... Не хватает энтузиазма.
- Ума у нас не хватает. Кот Матроскин, он же - Эд Успенский.
Я откровенно издевался и понимал, каково это Сергею, бывшему комсомольскому,
а потом и партийному функционеру-демократу, состоявшему никак
нелетучей белой вороной тогда и оставшемуся таким же сегодня.
При всех своих неимоверных связях и знакомствах в столице и на местах,
он обладал двумя неискоренимыми достоинствами: неспособностью распоряжаться
деньгами и - доводить дело до конца. Своих, сколь-нибудь
серьезных, денег у него сроду не водилось, а доставшимися чужими он
умудрялся распорядиться так, что их не хватало не то что на раскрутку
того или иного проекта, но даже и на завершение собственной дачи на
Нерли, уже лет пять остававшейся на стадии фундамента.
Я издевался? Ну не мог же я отпустить его просто так! Он сейчас -
на контактную встречу, а потом домой, к жене, ужинать и спать. А мне еще
пару ночей без сна. Да плюс к этому - снег за шиворот - пророка местного
разговаривать, самому расшифровку записи делать и отжимать ее до
двух-трех колонок текста. За те же, поясню, деньги. На беспросветном
энтузиазме и бутербродах с чифирем/пивом... Хотя, правду сказать, платил
мне Сергей, случалось, больше, чем даже самому себе. За это я его и
уважал, отчего и связался с делом этим туземским.
- Слушай, Юр, ну в конце концов - тебе это что, неинтересно?
- Не очень. Но интересно.
Моя кислая физиономия.
- Ну вот и отлично! Я поехал?
- Придет он во сколько, пророк твой?
Взгляд на часы.
- Должен к семи. Только он - не мой, а наш, земский.
- К семи утра?
С пророков станется.
- Да пошел ты...
Хлопнув меня по плечу, Главный вскочил и канул во внешнем
измерении.
II.
- Вы микрофона-диктофона не боитесь?
- Я вообще ничего не боюсь.
Нет, визитку я вернул не зря. Податель ее выглядел не ахти.
Лет пятьдесят с гаком, просторная лысина с кустами за ушами. Таких
в народе иногда зовут яйцеголовыми. Тощий. Рост выше среднего. Взгляд
надменный.
Советский еще пиджак с обмахрившимися рукавами, турецкие джинсы,
китайские штиблеты системы "настоящий индейский мокасин".
Пенсионер, похоже. Бывший инженер-обструктор, а теперь...
Ладно. Быка - за рога, а пророка - на цугундер. То бишь - на диктофон...
- Ну что ж, Иван Андреевич, тогда начнем? Говорите.
Я включил запись. Пауза.
Недоверчивый взгляд на "Panasonic" и - вопрос:
- А он точно работает?
- Да, только тихо.
- А где микрофон?
- Да услышит он всё! - улыбаюсь. - Вы просто говорите.
Хотел бы я знать, что он скажет? Никогда не приходилось иметь дела
с пророками. Хотя - наплевать. Две часовые кассеты у меня есть, а опыта
и фантазии достанет, чтобы из любого пророческого бреда слепить занятный
материал...
Чуть кашлянув и огладив лысину, пророк втянул носом воздух и вдруг
заговорил иным, удивительно твердым, повелительно-непреклонным голосом:
- Я, полномочный представитель Господа нашего, Великого Северного
ледника, обращаюсь к Президенту, Государственной Думе и Коммунистической
партии Российской Федерации с требованием незамедлительно принять условия
Господа нашего, Великого Северного...
Плечи его расправились, спина выпрямилась.
Странно, командный голос... Хотя он может и не быть военным: при
таких, как у него, лобных пазухах голос и должен быть ядреным. Хороший
голос, и артикуляция внятная. Жаль только, что нахрапом не выйдет.
Я мягко выключил диктофон, и тотчас же, будто запитанный от того
же ползунка, умолк пророк.
- Что-нибудь не так? Вы выключили запись.
Нормальный человеческий голос, интеллигентские зрячие глаза, но
спина - по-прежнему.
- Понимаете, Иван Андреич, мы ведь не Правительственный Вестник и
не "Российская газета", а еженедельник "Земское Дело". Зем-ско-е... И
если мы даже соберемся публиковать какие ни есть воззвания, то они должны
быть адресованы непосредственно живущим в нашем районе.
Плечи пророка чуть обмякают.
Он опускает взгляд и отводит его чуть в сторону.
- Опять. Опять никто... Но я же не могу по-другому!
Так, будем бережнее...
- Ну что вы! Вы ведь живете в нашем районе?
- В вашем, в вашем.
- Так вот и давайте просто поговорим о вас, о вашей жизни...
- Обо мне, о моей жизни? Вы с ума сошли! Извините, как вас по имени-отчеству?
- Юрий. Просто Юрий.
Тяжкий вздох.
- Ну хорошо, Юрий. Вы, видимо, не поняли. Я - представитель Его.
ЕГО! Кому какое дело до того, кто я и кем был раньше, если мне поручено
- поручено ИМ! - сообщить нечто, касающееся всех на Земле...
- Иван Андреевич, вы, по-моему, чуть усложняете. А на самом деле
всё очень просто. Поставьте себя, пожалуйста, на место нашего читателя.
- Это НЕ МОЕ место!
- Совершенно верно! Но вы ведь тоже читаете газеты?
- Нет. Уже ряд лет я читаю только Библию.
Хм... Стена. Которую, боюсь, придется разбирать по песчинке.
Переключаю его внимание, аккуратно поправляя стоящий между нами
диктофон.
- Иван Андреевич, мы, как и вы, ОЧЕНЬ заинтересованы в том, чтобы
наши читатели и вообще все люди познакомились с вашей точкой...
- Это не точка зрения. И не моя. Это сообщение о грядущем переустройстве
всей жизни на Земле.
- Прекрасно! Это именно то, что может заинтересовать всех и
каждого! Вы ведь хотите именно этого?
- Да.
Ура! Кажется, первая песчинка скользнула к подножию...
- Так вот, всё дело в том, как это подать. Правильно?
Слабый кивок. В глазах - надежда.
- Люди не любят читать того, что не касается их непосредственно.
Значит, начни мы - мы с вами - общаться тут поверх их голов с Президентом
и Думой, они этого просто не оценят. Не поймут. НЕ УСЛЫШАТ. Но зато им
наверняка будет ОЧЕНЬ интересно прочесть не просто о неком абстрактном
представителе, знающем будущее, а - о конкретном живом ЧЕЛОВЕКЕ, не
только удостоенном такого знания, но еще и живущем рядом, здесь, в нашем
районе. Понимаете?
- Может быть.
Пауза.
- Может быть, вы и правы.
Ха, попробовал бы я быть неправым! Грош мне тогда цена...
Держу паузу. Мое решение он должен принять сам. Ну, давай же!
Пауза кончается...
- Хорошо.
Есть! Я сделаю этот материал! И что бы он не нес - это будет подлинная
сенсация, каких Сергиево-Посадский регион еще не знал!
Господи, ну почему они так плохо раскупают нашу газету?..
- Хорошо. Я готов. Задавайте вопросы.
III.
Чеpез неделю материал, заявленный в шапке первой полосы анонсом
"Пророки приходят и уходят, пока остается Отечество", стоял в номере и
отправился на прилавки.
Всю предыдущую неделю я почти не спал, верстая, редактируя, корректируя
и доводя, как обычно, до ума всё остальное, да еще готовя этот.
Чифирь, чифирь и чифирь. А на выходе -
======================================================================¬
"К О H Е Ц С В Е Т А У Ж Е H Е З А Г О Р А М И,
так что пора запасаться кремами от загара и пляжными тапочками!
НЕТ, НА ПОЛНОМ СЕРЬЕЗЕ - ЗАПАСАЙТЕСЬ ВСЕМИ
ПЛЯЖНЫМИ АТРИБУТАМИ И ПРИЧИНДАЛАМИ,
ПОТОМУ КАК 10 ИЮЛЯ 1999 ГОДА
В СВЯЗИ С ИЗМЕНЕНИЕМ НАКЛОНА ЗЕМНОЙ ОСИ
СЕРГИЕВ ПОСАД ОКАЖЕТСЯ НА ШИРОТЕ И ДОЛГОТЕ,
СООТВЕТСТВУЮЩЕЙ НЫНЕШНЕМУ
ИЕРУСАЛИМУ!
Гарантом тому - наш сегодняшний собеседник,
ИВАН АНДРЕЕВИЧ ДЬЯКОВ.
Родился 25 мая 1941 г.
7 классов школы. После чего - Горьковское радиотехническое училище
войск ПВО по специальности "ремонт и эксплуатация радиотехнических устройств".
И - как один день - 25 лет службы в армии, кадровым военным.
Обычная непростая жизнь советского человека. Звезд с неба не хватал, а
сами они на грудь и погоны не падали.
Так и шло до 1994-го. Жизнь и жизнь.
Учение, ныне проповедуемое И.А., основано на его личном,
достаточно своеобразном толковании Библии. Изучением канонических библейских
текстов он занимается самоотверженно и беззаветно ("отринув, -
как говорит, - всё мирское, особенно последние три месяца") уже более
двух лет.
Результаты этого исследования в наиболее общем виде выглядят так:
а) в Мироздании существует некая Единая Космическая Держава, объединяемая
и координируемая грандиозным Единым Сообществом Высших Цивилизаций
(ЕСВЦ) Вселенной, членом которого мы, земляне, пока не являемся, но
вот-вот окажемся (ситуация - вроде как с членством в Парижском клубе*);
___________________________________________
* Парижский клуб - неформальное объединение самых богатых и самых
щедрых стран - лидеров мировой экономики. США, Япония, Германия, Франция,
Бельгия, Нидерланды, Италия, Швеция, Канада, Великобритания и др. (так
называемая "большая десятка" клуба) - страны, выделяющие деньги Международному
валютному фонду, который, в свою очередь, кредитует ими развивающиеся
страны (нашу - в том числе).
-------------------------------------------
б) основная миссия ЕСВЦ - проектирование, созидание и подержание
в норме всех планетарных и энергетических (таких, как Солнце) об
...Закладка в соц.сетях
