Жанр: Драма
Рассказы
...отенка, развязно млеющего на проталине
люка сети городской канализации среди зыбкого снега нынешней зимы.
Если вы хоть когда-нибудь, пусть даже и недолго, но были
студентом, то почти наверняка поймете меня: вряд ли забудешь ту нещадную
сковороду, которую до белого каления нагревают в институтах дважды в год
и по которой заставляют мотаться нашего брата студиозуса, именуя всё это
шипящим словом "сессия". Так вот, как раз с этой самой сковороды я в
очередной раз и соскочил, сдав ее напрочь до весны ко всеобщему удовлетворению.
(На четвертом курсе уже редко ставят "удовлетворительно",
потому не стоит понимать меня буквально.)
Брел я наобум: район этот знал плохо, но не настолько, чтобы спрашивать
дорогу, если понадобится выбраться назад, в старый добрый Центр,
к Площади. Впрочем, бесцельное мое путешествие цель всё же имело. В моем
кармане покоилась прелестная японицкая электрозажигалка, доставшаяся мне
от случайного знакомого по новогоднему столу, намеревавшегося отправить
ее в моем присутствии в мусоропровод. Очаровательная золотистая вещица,
исправно дающая искру, но презрительно исторгающая вон живительный газ,
которым я пытался ее начинить. Так что целью сегодняшних моих поисков
была какая-нибудь неизбалованная клиентами контора по ремонту подобных
или сходных устройств.
Подходящие, на первый взгляд, заведения в Центре оставили у меня
впечатление, что там чинят только примусы и керогазы. Добавка "электро"
вызывала у тамошних спецов благоговейный трепет. Потому сейчас я и шагал
в старой части города, глазея на нечастые вывески малых размеров.
ЭТА надпись была бы наверняка мною пропущена, не окажись на ней
волнующего крупновыведенного слова "РЕМОНТ". А дальше...
Вы должны понять мои чувства, ибо полностью надпись на листке,
прикнопленном к двери подъезда, а ранее явно выдранном из пропружиненной
в корешке общей тетради, гласила:
С т а н ц и я Ю н ы х Т е х н и к о в
РЕМОНТ
Вечных Двигателей
НАЛАДКА
Рогов Изобилия.
Вот так, скромненько. Поняли?
Я достал сигарету.
Размял.
Дверь, ведущая в подъезд, - обыкновенная. Когда ее открывали, то
часто пользовались ногой, это было сразу заметно...
"Ремонт вечных двигателей и наладка..."
Всё начинало походить на дурную бульварную детективо-фантастику,
и я, непроизвольно подчиняясь законам жанра, затравленно крутнул взглядом
по пустынной улице: нормальные жилые дома, подсыхающий местами асфальт,
волглый снежок на обочинах, кусты, тополя, каштаны... Всё было как везде,
ничего особенного. Только вот вывеска...
А чего - вывеска? Просто клочок бумаги, который я легко поддел и
отслоил ногтем от двери. И, набрав зачем-то запас воздуха в легкие,
шагнул, открывая дверь от себя.
Шагнул нагло, широко, о чем мгновение спустя и пожалел.
Меня бросило назад и вжало всей нижней частью тела в дверь,
успевшую захлопнуться за моею спиной. Пол подъезда - или что там это
было... - явно стремился вернуть меня на улицу, чему та препятствовала в
лице этой самой треклятой двери.
И еще там было очень темно.
Дела...
Дальше движения мои были чисто рефлекторными: я принялся шарить по
стенам - благо, они имелись, - в поисках то ли выключателя (хоть свет
включить!), то ли просто зацепки, чтоб подтянуть ноги и попробовать
вернуться на улицу по воздуху, избежав настырного пола.
Есть! Наощупь - что-то вроде тумблера. Как на "лабах": клац -
прибор включен, клац - выключен. Это знакомо. Думать особо времени не
было. Клац и... поехали. На этот раз - вперед, в полнейший утробный мрак.
Ту-ту!!!
Страха уже не было. Был я и - странный горизонтальный эскалатор,
хотя вряд ли метрошный. Метро у нас еще не сдали. Хотя пёс его знает...
Я в Городе, почитай, уже месяц не был: сессия.
Больше ничего сообразить не успел, благо хоть на ногах устоял: или
эскалатор заглох, или меня вывезло на площадку. Заранее выставленные
вперед руки не ощущали ничего, кроме наличия слабого сквозняка. Ну хоть
что-то. Шаг - опять, похоже, дверь. Ну, во всяком случае, ручка скобой.
Ну уж нет, теперь я ученый.
Назад...
Поворачивать назад смысла не имело: эскалатор работал.
Ну и "рога"...
Я мягко толкнул дверь, за которой обнаружилась самая прозаическая,
хотя и длинная, комнатка. Этакий пенал. В дальнем углу, где в пенале
обычно - ластик, горела настольная лампа, а за импровизированным из
чертежной доски и нескольких дощатых ящиков плюс тумбочка столом спиной
ко мне сидел хайратый парень.
Я ступил внутрь.
"Добрый день" была явно не та фраза, с которой хотелось бы начать,
и я мысленно подбирал достойное выражение благодарности за пережитое на
эскалаторе. Па-аддумаешь, "Рога Изобилия"!
Но сказать первым не пришлось. Начал он.
- Отец, ты не помнишь, как складывать на линейке?
Всё это - не поворачивая ни на йоту головы.
Я чуть оторопел.
- Какой еще... линейке?
- Не психуй. На обычной, логарифмической.
- Умножать?
- Именно что складывать.
Я уже стоял рядом с ним.
На столе в свете лампы сияли листы бумаги с колонками писаных карандашом
чисел. Результата ни под одной из колонок не было.
- Лень, - кратко объяснил и без того понятное, продолжая, оказывается,
манипуляции с линейкой. Линейка была классная, чешская. Я такие и
видел-то редко, и то - только в магазине. Эх, была бы чаще стипа...
- Давно купил?
- Сегодня. Старая уже совсем развалилась.
Тут он поднял лицо.
Ничего мужик. В очках. А уж про свитер и джинсы я не говорю: классика,
а не студент.
- Ты... Вы что, клиент?
- Какой там клиент. Рогов у меня сроду не было, а изобилия - тем
более, как, впрочем, и в природе. Не держут...
Нашлись наконец слова. А тот смутился. Даже очки сползли.
Но - сложное движение носом, и они опять на месте.
- Про рога это так, на всякий случай, а вот двигатели - там всё
правда.
- Рога, двигатели, а света в твоем "метро" нет.
Отрицательно тряхнул гривой.
- Есть. Только я его отключил. Жрет лампочка много. Из-за нее эскалатор
плохо крутится.
- А ты что, частная контора? Сам за свет платишь?
Опять движение гривой.
- Не. Двигатель пока только один. Две лампочки и эскалатор не тянет.
- Двигатель - вечный, что ли?
Пацан, сразу видно. Первый курс. Им этого еще не начитали, про
движки и дерьмодинамику...
- Ага. Ну, насколько вечный - видно будет, а пока пашет.
Тут я забеспокоился.
- И где ж это он у тебя... "пашет"?
- Да вон, в углу.
Я обернулся.
В углу, слева знакомой мне двери чернела в полуподвальном сумраке
угрюмая конструкция. Этот направил туда свет от настольной.
Ошибиться с диагнозом было бы трудно. Старая, давно известная
экспертам и психиатрам модель: на горизонтальной оси - приличных размеров
колесо с укрепленными на нем по периметру подвижными рычагами, прилегавшими
к ободу когда колесо везло их вверх и оттопыривавшимися при
движении вниз, благодаря чему и возникала якобы-разность моментов сил,
обеспечивающая...
К колесу и от него шли приводы, шкивы и прочая мелкая машинерия,
только они меня не занимали. Я смотрел на колесо. Оно вращалось!
Э, стоп! А если это фокус?..
Парень уловил мои мысли.
- Тут всё честно, без дураков. Вот здесь... - он нырнул в тумбочку
по доской и извлек оттуда пухлую папку. - Изложена идея и расчеты. Раз
просчитал, собрал и - готово. Фурычит.
Ишь, жук! "Фурычит"...
Проверить можно?
- Чего проверить?
- Расчеты.
Он пожал плечами.
- Проверяй. Только идея не в самом колесе, а в пи-модуляторе.
- В чем в чем?..
Это ж надо! Я, студент четвертого курса мехмата, такого слова не
знал.
- В модуляторе числа Пи.
- Того, которое отношение длины к радиусу?
- Ага. К двум радиусам.
- Ясно.
Больше я уже ничего не спрашивал.
Сбросил на единственный стул куртку, взял линейку и...
Часа три я курил, считал, прикидывал, думал, проверял,
пересчитывал и снова думал. Он же сопел у меня над уход как паровой
движок, время от времени возвращая всё тем же хитрым движением на место
вновь и вновь сползающие очки.
Я не ошибся. Он, похоже, действительно был первокуром, если
вручную брал такие интегралы, от которых уже курсе на третьем шарахались
не только студенты, но и преподы.
И я всё же нашел то, что искал. Ошибка была!
Ошибка? Ерунда, чушь, никакая не ошибка, - описка. Коэффциент, заблудившийся
и попавший вместо знаменателя в числитель, что, в общем, неудивительно
при общей громоздкости наивной в целом цепи рассуждений.
Стряхнув в набитую почти доверху пеплом и окурками поллитровую
стеклянную банку пепел еще и с "краеугольного" листа и погасив туда же
очередную, предпоследнюю из третьей уже пачки "Шипку" (этим добром у него
как раз и была забита тумбочка под доской), я открыл было рот, чтобы
просто и веско поставить, наконец, на свои места всё, включая самого
этого салагу, этого сморчка, пацана, как вдруг, мигнув, погас свет.
- Где щит с пробками? - машинально, сбитый с толку, спросил я.
Пауза. Непонятная пауза, после которой:
- Пробки? Пробок нет. Это двигатель... остановился.
Голос, произнесший это, был упавшим.
Он чиркнул спичкой и высветил угол с заветным агрегатом.
Рычаги на колесе еще чуть покачивались, но оно было уже мертво.
Умерла и спичка. А он, этот парень, зашипел, дуя, видимо, во тьме
на обожженые ею пальцы. И - затих, словно исчезнув. Осталось одно слабое
сопение.
И я ПОНЯЛ! Понял то, что было скрыто на свету, и ясно высветилось
только в темноте.
Взяв наощупь куртку и шарф, я осторожно достиг двери.
Бывают, наверное, ситуации, когда лучшее, что можно сделать - это
тихо уйти, но тихо уйти сейчас было бы по меньшей мере свинством. И я
сказал:
- Старик, извини. Я дурак, я просто не подумал...
Что я еще мог добавить, какие слова? Теперь уже точно надо было
просто уходить.
В кромешной тьме я дошел по чинному недвижному эскалатору почти до
самой двери наружу, как вдруг он, проклятый, ожил и поволок меня назад,
к комнате с двигателем. Да я и не сопротивлялся, а достигнув площадки,
осторожно заглянул внутрь, где вновь горела лампа...
Двигатель работал опять! Будто не он прикидывался минуту назад полным
трупом.
А парень - парень стоял посреди комнаты спиной ко мне. Стоял он на
руках, и одна - расслабленная и полусогнутая - из его чуть покачивающихся
в районе низкого потолка ног напомнила мне рычаг замершего некогда
движка.
Очки его, чуть бликуя, лежали на полу, которого почти касался его
по-девчачьи длинный хайр.
В таком положении он, видимо, чувствовал себя чудесно.
А дальше на стене у двери я нашел второй тумблер, заставивший эскалатор
двигаться вспять, и мой бывший враг безмолвно доставил меня уже к
самому выходу на улицу, чем я и воспользовался, чтобы никогда сюда больше
не вернуться.
Я, кажется, понял, почему он заработал. А вы? Постарайтесь!
Никогда ведь не знаешь, куда может завести завтра какая-нибудь ерунда,
вроде испорченной зажигалки, дымнувшей кофемолки, околевшего вдруг магнитофона
или - тщательного поиска некой точной, некогда раз и навсегда
кем-то отмензурированной истины.
1973
Yuri Kanchukov 2:5017/10.17 03 Apr 99 22:46:00
Одна, ИМХО, необходимая просьба: читать, плз :), - на свежую голову.
(Я сам ее, на ночь глядя, вычитывал - ломовое дело.)
Юрий Канчуков
Тот, кто все мы
----------------------- Р А С С К А З - П Р И Т Ч А
Слабому голосу А.Д.С.
Меня коснулся снег, но не ожёг: растаял.
Меня коснулся свет - не ослепил: погас.
Меня коснулся звук, и тишины густая
и тусклая вода окутала тотчас...
Душа - гортань - язык. Душа - рука - движенье.
Добрей не знаю ничего - опасней ничего не знаю!
Молчание? Покой?
Вот, разве только это.
Вечером и утром в любое время года они встречаются и случайно, непринужденно,
без особого повода общаются в ожидании мусорной машины. Пока
машина опаздывает, а они обмениваются друг с другом мнениями, новостями
или просто ничего не значащими словами, их до наполненные до отказа пакеты,
кули, ведра, а иногда и мешки мерзнут или сохнут рядом, на дрянном
бесцветном, иссеченном трещинами асфальте.
Когда-то в таких городках, как этот, поводом для подобных встреч
всё светлое время суток служил колодец, куда приходили, чтобы взять необходимое,
а не избавиться от лишнего. Тогда, конечно, и людей на планете
было поменьше, и жили люди эти землю от себя асфальтом не отделяя, но
дело вовсе не в этом. Это просто следствие того, что раньше было меньше
лишнего, которого сейчас становится всё больше и больше, то есть становится
всё больше того, от чего стоит избавляться. Чем больше разного -
тем больше лишнего и тем сложнее установить и вычленить немногое действительно
необходимое, количество которого, строго говоря, не меняется.
Когда-то где-то я встретил любопытную фразу-формулу, точно отражающую
отношение человека к миру вещей: "Мне лишнее - необходимо!" Абсурд,
путаница. Что есть необходимое? Хотя это, конечно, мой вопрос: вопрос
странного человека, нелепый для большинства. Да и сам странный человек,
- я или кто-то, - кто он с точки зрения большинства? Ну, это я, кажется,
знаю: странный тот, кто основную часть своего существования посвящает не
приносящему дохода или, проще сказать, не сулящему личной, по преимуществу
материальной, выгоды: чему-то такому, как, к примеру, мое
умение слышать и настраивать сердца. Мне и самому-то было непросто прийти
к осознанию того, что это мое умение - главное из того, что дано или
досталось мне, что оно - именно необходимое, причем даже не столько мне,
сколько другим. Я сам оценил это по-настоящему не так давно, хотя мне уже
под сорок, а это у меня с тех пор, сколько я себя помню. Но тогда, в
детстве, это было и было, вроде заурядного обоняния или стопроцентного
зрения. Я не знал и не подозревал, что это ненормально. Просто звуки и
звуки, а то, что я слышу их, может быть, не совсем (или совсем не) ушами,
так какая разница: слышу же! Подростком я уже мог определять частоту
пульса человека, не приближаясь к нему. (Это самое простое из того, что
я могу сейчас.) Особенность? Странность? Не большая, чем умение стоять
или ходить на руках (чего я не умею и по сей день). Забавная, но ненужная
- лишняя - способность, неприменимая в деле, на которое я был нацелен
тогда: стать физиком. Это было время физиков, и на меньшее я бы не согласился.
Позже - уже в институте - я, что ни лето, ходил в горы ("лучше
гор могут быть только горы..."), строил мосты в Тюмени ("наш адрес не дом
и не улица..."), работал с геологами ("а я еду, а я еду за туманом..."),
а всё прочее время "долбил" уравнения матфизики, "грыз" системы передачи
информации, тренькал, конечно же, на гитаре и "врубался" в философию.
Зачем, кому, для чего это было нужно? Наверное, было нужно, но зачем...
Строил, лепил, "корчил" из себя экстраинтеллектуала, квинтэссенцию
интеллигенции ("...енцию ...енции"), элиту интеллекта третьей четверти ХХ
века... Почти десять лет я отдал тому, что доступно пусть и немногочисленному,
но всё же большинству: умению слышать и слушать то, о чем говорят
громче всего. Слабое меня не занимало, и хотя я всегда умел его
слышать, но не слушал.
Восточная философия, самое, казалось бы, побочное и ненужное из
всего, - оно-то и оказалось самым необходимым. Именно благодаря ей мне
удалось сформулировать, вычленить из всего, собственную целевую установку,
ставшую позднее моим кредо:
СЛУШТЬ СЛАБОЕ: СИЛЬНОЕ - СЛЫШНО.
Десять лет, считая оттуда, с момента получения диплома, превратившего
меня, инженера-физика по образованию, в более-менее сносного специалиста
по анализу отказов на оставленном несколько лет назад "почтовом
ящике", понадобилось мне, чтобы сформулировать это.
В том небольшом пятиэтажном доме, в котором я живу последние несколько
лет, есть... нет, теперь уже было... До вчерашнего дна, когда меня
прямо при исполнении, с лопатой в руках в момент поднятия ковша, наполненного
мусором, в кузов, хватил инфаркт, в нашем доме было двое странных:
я и он. Так что я, даже и не общаясь - кроме единственного раза - с
ним, даже не зная его имени, не чувствовал себе одиноким. Впрочем, сложно
было бы назвать то чувство, которое я хотя и испытывал, но вряд ли переживал
до обнаружения, что он существует рядом, именно одиночеством. Но
вот возникновение ощущения сообщности с кем-то (с ним, только с ним), как
и осознание предшествующего одиночества именно как одиночества я могу
достоверно датировать мгновением той случайной встречи.
Странному, наверное, и не нужен в качестве друга или хотя бы приятеля
еще один странный. Для общности достаточно просто знания (со-знания),
что такой есть где-то рядом. А вот теперь я одинок, хотя, кажется,
еще не осознал этого до конца, только начинаю...
Мне повезло (и это тоже я начинаю постигать только сейчас), что о н
был рядом. Ведь странных людей не так много, хотя, по здравому рассуждению,
вряд ли меньше, чем необходимо: Природа всегда (сущее - необходимо)
предусматривает запас. А с другой стороны... Касается ли это
разумного в ней, то есть способного уничтожать не только себе подобных,
но и самое себя, то бишь человека? Не знаю... Не знаю, потому что откуда
взяться лишнему Сарасате или Леонардо? Лишнему Вийону? Лишнему Чжуан-цзы?
Каждый из них скорее похож на то исключение из закона, которое в каждом
своем единично-частном случае является уникально-необходимо-лишним по
отношению к общему, представленному большинством... Или наоборот?.. Я же
не знаю, что тут лишнее, а что - общее... С сущим - сложнее. Не важно,
впрочем. Какое мне дело до музыкантов, художников, поэтов и даже философов,
которых я когда-то предпочитал другим, но сейчас - не важно.
Сейчас я люблю - ровно и спокойно - научился любить - всех: всё живое без
изъятия и предпочтения, не выделяя: всё сущее необходимо.
А вот его - не любя, не умея любить такое (а кто, кто умеет?) - выделил.
Кем он был? Кто он?..
Странно: я думаю. Впервые за последние сколько-то лет, благодаря
этому вчерашнему (вчерашнему? сегодняшнему? да не важно!) инфаркту,
совпавшему почему-то с его смертью, я опять думаю. Я отказался от этого
занятия, запретил его себе, когда определил главное: СЛУШАТЬ СЛАБОЕ.
Мысль отвлекает от слабого, заслоняет его и отбирает время, необходимое
главному...
И еще одно... Странно не только то, что в одном подъезде сравнительно
небольшого дома на соседних этажах оказалось двое странных. Куда
более странно, что я - пусть всего полгода назад (назад?..), пусть и
случайно, но все же обнаружил его. Впрочем, _не_случайно такое произойти
и не могло. Я не должен был его обнаружить.
О н, не обладая звуком, находился вне пределов действие моего
хорошо развитого, но слишком специфического аппарата обнаружения, и потому
не мог обнаружить себя сам. Не обладал звуком... Точнее - не так.
Его звук - звук, производимый им, причем производимый умышленно, лежал за
пределами моего восприятия, ибо был слишком сильным. Я, не отказавшись от
сильного, научился не слушать его и не слышать. Да и сам его звук, он
ведь был совсем другого рода: разумного, рассудочного, а не биологического
происхождения. Тут, наверное, можно спорить, является ли разумное
биологическим либо нет, но для меня именно нет: не только не сущее, но
даже не присущее, как бы там это ни было для остальных. Иначе говоря,
если бы все это мне понадобилось определить для других (еще одно, в чем
я давно не испытываю потребности ими необходимости), я, скорее всего,
обозначил бы его как Совесть, несмотря на то, что сам не вполне понимаю
значение этого слова... Не то, чтобы я был бессовестен (не знаю, к слову,
человека, который сам признался бы в этом, да еще и самому себе), хотя...
Ведь я же, я, который мог, при желании или необходимости, стать любым,
каждым, оказался бессилен и неспособен стать и м! Нет, это ненужная,
посторонняя мысль, как, строго говоря, и всякая другая...
Ну просто моя жизнь неким неизвестным мне образом сложилась так,
что при всех заурядных ее перипетиях каких-то особых - гнетущих грехов
мне не досталось. Так что совесть моя оказалась, как бы это точнее... ну,
невостребованной, что ли.
Совесть...
Совесть до вчера жила этажом выше.
О н жил этажом выше.
Я - в левом коридоре четвертого, о н - в центре: на лестничной площадке
последнего, пятого этажа. Если рассматривать подъезд как живой
организм, то так оно и должно быть. Так и было...
Полгода назад я обнаружил его.
Был вечер. И я, исполнив свои социально-меркантильные (за них мне
платят, хотя я исполняю их по доброй воле) мусоро-избавляющие обязанности,
вернулся домой и занялся, как обычно, главным, начав, как всегда,
поочередно настраиваться на состояние сердец в доме от ближних к дальним,
следуя по спирали. И уже на втором витке наткнулся на старика, у которого
сегодня что-то не ладилось. У этого старика было очень здоровое сердце,
и мой внутренний слух до тех нор ни разу серьезно не задерживался на нем.
Струна этого сердца всегда звучала чисто и в настройке не нуждалась:
ясные, сильные обертона, "толстый" басовый звук. Клавиша его существования
укладывала молоточек ровно, регулярно и без дребезга. А вот сегодня
(тогда, тогда!) - что-то не то...Звон какой-то на четвертой или третьей
гармонике. Я попытался сосредоточиться, чтобы стать им, этим стариком.
Вечерами старик занимался какими-то карточками, составлял что-то
вроде картотеки то ли уже репрессированных в прошлом, то ли еще только
подлежащих репрессиям в будущем... Похоже, что второе. Не важно. Я ознакомился
с ним (его струной) давно, тогда же, когда начал, наконец,
заниматься ритмической настройкой целеустремленно и по преимуществу и
впервые тщательно ознакомился со всеми в этом новом для меня доме, в
котором только-только получил квартиру. Все эти годы старик с чистым
сердцем занимался дома одним и тем же: картотекой.
Стоп-стоп... А ведь старик-то тот тоже, того... Странным был? Работал-то
он киоскером, а до того - до пенсии - служил на заводе. При чем
тут домашняя картотека? Для кого? Для чего? Зачем? Наплевать мне было,
хотя и подозревал я, что картотека эта - мусор, лишнее. Но ведь она не
причиняла беспокойства никому, а самого старика так даже ублажала,
успокаивала, и, значит, не беспокоился и я: пусть себе... Но теперь намечался
сбой, отказ, возник уже разлад и следовало прояснить для себя
природу, суть и значение для старика этой мусорной картотеки. А сосредоточиться
не удавалось: была какая-то ерундовая помеха в районе тех же
гармоник...
Так иногда бывает: то вдруг вылезет слабовизгучая не притворенная
дверь подъезда в одном из соседних домов (в этом я регулярно смазываю),
которую треплет ветром; то тараканы (а вот мыши, кстати, не мешали еще
ни разу) в занимающей меня квартире расшалятся, а цокот их босых копыт
сведет с ума кого угодно; то трепет листка, шевелящегося на ветке либо
уже летящего вниз; то пальба сухой сигареты, раскуриваемой на площадке
рядом... Никогда не угадаешь, что может помешать настройке того или иного
сбившегося, оступающегося сердца. Так и в тот раз.
Оставив ненадолго старика, я быстро локализовал помеху: в ближнем
ко мне подъезде тек сильный сквозняк. Стояла зима, воздух с улицы был
тяжелым, и звук, пронзительный шелест этого тяжко сползающего по ступеням
воздуха на давал мне сосредоточиться.
Я вышел в коридор и устремился вверх по лестничному маршу,
полагая, что, скорее всего, кто-то, на ночь глядя, отпер и затем забыл
захлопнуть чердачный люк. Я, собственно, знал, что люк открыт, раз стоит
такой шелест, оттого и пошел сразу вверх, а не вниз, где могло оказаться
разбитым стекло в подъездном окне или еще что-нибудь (входную дверь
подъезда я давно уже оборудовал пружиной), и это тоже следовало проверить,
но сначала - чердак.
В этот момент о н и вышел на свою лестничную площадку.
Высокий, сухой, сутулый,
Глубокая залысина: лоб, за которым должен таиться мозг гения, хотя
чаще оказывается наоборот.
Открытый всем и всему, беззащитный и... беспощадный, чистый и гладкий
- сужающийся кверху треугольный парус, наполненный бризом: лоб.
(Это при том, что был вечер, то есть на площадке горела лампа и,
следовательно, я воспринимал его, глядя против света, но лоб воспринимался
яснее и ярче лампы. Не бывает. Не может быть. Было.)
Глаза: две штольни под меловым откосом.
Рот: шрам, складка.
Узкий бритый подбородок.
Одежда... Не помню.
Ну не голый же он был!
Не помню. Может, и голый...
Да, галстук!
Был сбитый набок, свороченный, как у человека, который перед тем,
как остановиться и застыть на площадке, хлестал... лошадь?... темный
галстук...
Да-да! Но не хлестал - бил, и не лошадь, а - что?...
В правой руке он держал... молоток? молот? Кувалду! Именно
кувалду, инструмент звукоизвлечения, одна из рабочих плоскостей которого,
обращенная ко мне, была измызгана чем-то белым...
Да была ведь, была одежда! Хотя осталось упрямое ощущение обнаженности
тела...
Одет он 6ыл во что-что изрядно ношеное, но очень опрятное...
Есть! Белая свободная рубаха и темные брюки, правая штанина
которых испачкана побелкой. Это точно, потому что в левой его руке -
одежная щетк
...Закладка в соц.сетях
