Жанр: Драма
Рассказы
Юрий Канчуков
Рассказы
ЛЛЕБОВ
Х В О С Т Б А Р С У Ч И Й
"И МИЛОСТЬ К ПАДШИМ..."
Р О Г А И З О Б И Л И Я
С О Л О
Yuri Kanchukov 2:5017/10.17 03 Dec 98 22:19:00
Юрий Канчуков
ЛЛЕБОВ
Да, фамилия его была Ллебов. Через два "л": Ллебов. Звали Федор.
Человек Ллебов был до неудивления заурядный. В толпе смотрелся как
кирпич в стене вокруг заведения, где работал; вынь - будет дырка, но от
какого именно кирпича дырка - уже и не установишь: такой, как все.
Жил сам, в однокомнатке гостиничного типа. Родственников имел мало,
почти не имел. Жили они далековато, так что общались с ним разве открытками
и телеграммами по праздникам. На работу не опаздывал. В отпуск ходил по
графику. Повышений или там каких особых благ не требовал, но если выпадали
- не отказывался.
Профессия? Да кто его помнит... То ли диспетчер, то ли бухгалтер, а
может и инженер - не важно. Есть масса людей, профессия которых ни о чем,
собственно, не говорит. Суть, то есть, не в ней, а в том, чем человек
живет, что его и куда движет. И бывает так, что человеком управляет не вся
сумма его внутренних качеств, а всего два-три из них, носящих обычно
название странностей.
Странности есть не у всех. Но зато у Федора их было целых две. Первая
заключалась в боязни. Бояться можно разного: начальства, соседей,
тараканов... Федор же панически боялся паутины. Да-да! Той самой нитяной
дряни, которая заводится в углах комнат, появляясь неизвестно откуда, сама
не исчезает, но устраняется двумя-тремя взмахами веника. Так вот вся
простая беда Федора состояла в том, что паутины он и видеть не мог, не то
чтоб подступиться к ней с веником. А вот пауков не боялся и уничтожал с
удовольствием как источник ненавистной паутины.
Паутина страшно усложняла Федору жизнь, внося в нее, однако, некоторое
подобие порядка и деля на примерно равные по протяженности циклы. Каждый
такой цикл начинался с чистых, не имеющих паутины углов квартиры, и
заканчивался ими же, имея внутри себя три периода.
Период первый: углы чистые или почти чистые. Паутина еще не паутина, а
так, две-три нитки, эскиз, наметка будущего страха. Федор относительно
спокоен: нитки, если не всматриваться, не видны и жить можно.
Но время идет, количество ниток возрастает и неводы на мух в углах
становятся всё более явственными. Это период второй. Тут начинались
сложности и хитрости. Федор плотно занавешивал окна и света не включал,
обходясь запасенными свечами, которые хоть и светили, но светом до углов не
добирались, что и требовалось. Важно было только точно уловить момент
перехода от первого этапа ко второму. Бывало, что именно это Федору и не
удавалось. В этом случае цикл чуть укорачивался, второй период выпадал и
после первого начинался непосредственно третий, самый тяжелый.
Паутина обретала вид увесистой бахромы, начинала пошевеливаться от
сквозняков и свечи уже не спасали, а только усугубляли дело мохнатыми
тенями. Жизнь становилась невыносимой, Федор впадал в панику и сбегал.
Ночевал в гостинице на вокзале либо снимал комнату у какой-нибудь
опрятной незлобивой хозяйки. Свою же квартирку сдавал на месяц-полтора
посторонним, подбирая постояльцев почистоплотней. Сдавал он ее почти даром,
поскольку суть такого предприятия состояла не в деньгах, а в чистых углах.
Так и шло. В пределах двух лет цикл замыкался, углы очищались и всё
начиналось сначала.
Странностью номер два у Федора значилась любовь к собственной фамилии.
Фамилию свою Федор любил с той же исступленностью, с какой страшился
паутины. Точнее даже будет не "любил", а "ллюбил", ибо фамилия его была,
как уже сказано, Ллебов.
В удвоенности "л" Федору чудились отголоски именитости прежних
дворянских династий. "Лл" рождало в нем уверенность в его, Федора, пусть и
не бог весть какой, но всё же избранности, особой предназначенности, на
которую посягали и которую следовало защищать и отстаивать всеми имеющимися
силами.
Только через два "л"! Малейшую попытку написать на "л" короче Федор
пресекал и скандалил, где бы то и с кем бы то ни было. Имели место и битые
на этой почве морды. Иногда чужие, но чаще - собственная, Федорова.
Случались и приводы в милицию. Но всего этого Ллебов, что называется, в
голову не брал, не помнил и каждый раз встревал с прежним отчаянным пылом.
Благо, возможностей было достаточно. Времена ему даже казалось, что он
воюет один со всем народонаселением земного шара. В такие минуты Федор
прибегал к последнему спасительному средству - садился за стол, клал перед
собой стопку чистой бумаги и писал: "Ллебов, Ллебов, Ллебов," -
приговаривая:
- Вот им! Вот им! Вот им! Вот им!..
Писал до одурения, до ломоты в кистях. А потом шел спать.
И легчало.
Нет, упаси бог, у Федора не было заскорузлой ненависти ко всему
человечеству! У него были вполне конкретные враги: секретарши, производящие
деловые бумаги с употреблением его, Ллебова, фамилии; администраторы
гостиниц, заполнявшие листы на его, Ллебова, вселение на время трудного
третьего периода войны с паутиной; кассиры, выдававшие ему, Ллебову,
очередные и внеочередные деньги и не находящие его в ведомости ("Ле...
Ле... Нету.") Но самым страшным заведением, которое Ллебов ненавидел оптом
и всей глубиной своей простой души, был телеграф, искажавший неповторимую
фамилию до неузнаваемости в самых широких пределах - от Альбов до Плевов. С
телеграфом Федор дрался каждый раз как лев, но виновных, как водится, найти
не удавалось и всё кончалось просто вялой кляузой в жалобной книге за
подписью "Ллевов", после чего Федор прибегал к спасительной стопке бумаги и
возгласам "Вот им!"
Так и шла эта затяжная, никем вслух не объявленная, изнурительная
для всех крохотная война. Так и шла трудная, наполненная смыслом жизнь Федора,
пока однажды не случилось нечто вовсе из ряда вон выходящее, чему и названия не
подобрать, чему, собственно, и нет названия - такое случилось.
А дело было так.
Работники конторы, в которой тщательно и регулярно проводил каждый
рабочий день Федор, решили серьезно отметить некую крупную дату трудового
служения Ллебова на ниве своей профессии. Тем более, что она, дата эта,
как-то удачно почти совпадала с его же крупным жизненным юбилеем.
Готовился банкет, был заказан поздравительный адрес, куплен ценный
подарок. Но апофеозом чествования должно было стать поздравление юбиляру в
местной многотиражке "За плодотворные кадры", уже составленное и оплаченное
по линии профсоюза.
Назначено же было на среду.
И среда пришла. Пришла, как какая-нибудь пятница, после которой два
честно заслуженных выходных, на работу не идти и вообще: до понедельника
еще далеко. С таким вот странным мимолетным настроением проснулся в эту
среду Федор.
Проснулся, как всегда, в 7.05. Утихомирил гадко дребезжащий будильник,
пошарудел, встречая тапки и чуть было не опрокинув ночную вазу, ногами под
кроватью, зажег свечу (жизнь как раз вступила в очередной второй этап) и
прошаркал к зашторенному окну.
Небо снаружи было так себе - зайчатина, но заяц без достоинств, не
мясо. Так - цвет один. "Осень, - сонно вспомнил Федор. - Бабье лето, будь
оно неладно." Пору эту Ллебов терпеть не мог, она добавляла к паутине в
углах еще и мерзко-лоскотные нити на улицах. Одно спасение - дождь. "Дождь
возможен." Ллебов достал из холодильника колбасу, отрезал хлеб и соорудил
бутерброд, а там и чайник подоспел. Завтрак.
Ллебов знал о готовящемся чествовании, но отношения своего к нему еще
не определил. "С одной стороны, с другой стороны... Как-то оно будет?.." В
перспективе жизни брезжила неясная стадия: пенсия. А сидеть дома Федор не
привык, работал всю жизнь и тягостью это не считал. В выходные не то чтобы
страдал, но... Они ему были как бы поперек, в отличие от рабочих, которые -
вдоль. Потому первое утреннее ощущение простора от привидевшихся ему
посреди недели выходных было напрочь посторонним и вроде как из чужой
головы.
Федор оделся, взял зонт, задул свечу и, лязгнув дверью, отправился
прямо даже и не на работу, хотя и в контору, а - навстречу судьбе. Такое
теперь у него было предчувствие.
День был обычным: то, сё, бумага, дырокол, ножницы - работа, одним словом.
День был восемь часов с перерывом на обед и ровно в пять закончился.
А начинался юбилей.
Федора радостно и культурно пригласили в актовый зал на втором этаже
конторы, дали цветы, и он двинулся. Ощущая себя не своей тарелке и не зная
как вести, но двинулся.
Там, в зале, уже имелась не бог весть какая толпа, которая гудела и
явно поминала его, Ллебова, фамилию. Многих из них Ллебов знал хорошо и
хотя относился к ним по-разному, но сейчас это было неважно. Речь шла о
нем, о Федоре Ллебове, и они перестали гудеть и слушали. Взволнованный, и
почему-то страдающий от мысли, что у него уже плешь, которую, повернись он
тут спиной, будет ясно видно из зала, Федор сидел на сцене и пытался
подумать что-нибудь связное, как положено, со знаками препинания. Но из
этого ничего не получилось кроме того, что приветственную речь он пропустил
и теперь уже стоял на сцене же с какой-то красной папкой с золотым
тиснением в руках и средних размеров коробкой, полученной от кого-то,
изрядно тряхнувшего ему руку. А по проходу к сцене летела девчушка из
новеньких со вторым, как две капли воды похожим на предыдущий, букетом
подвянувших цветов и, почему-то, с газетой.
Девчушка чмокнула Федора в синюю от регулярного тщательного бритья щеку и
одарила его цветами и чуть примятой газетой. "Сюрприз!" - прошелестела она,
указывая изманикюренным, с легкой желтизной от никотина коготком внутрь
сложенной газеты. Федор отложил букеты и коробку и развернул газетный лист.
Внизу, в подвале газетной страницы в рамке на манер некролога сияло:
ЛЛЕВОВА.
"Вот и всё..." - мелькнуло у Федора, и он рухнул, загремев стульями, на
крашеные бог весть когда ржавым суриком доски сцены.
На кладбище городка лежит стандартная, серого мрамора наклонная плита,
похожая издали на кирпич, выпавший из вечного каменного забора.
На ней над сложным арифметическим действием без результата выбито
четкими и строгими, заполненными бронзовой краской буквами:
ЛЕБОВ
Федор Иванович.
Да. А фамилия его была Ллебов. Через два "л": Лле-бов.
Yuri Kanchukov 2:5017/10.17 23 Dec 98 21:50:00
Сабж, ну, скажем так, для разнообразия, что ли. А то все про жизнь да про
любов, да так - хоч вешайся... ;(
Письмам этим уж года четыре. Писались они для "ФИЛДВИ" ("Философия
движения", ежемесячный вестник Академии Йога), где и были тогда
опубликованы. Литература ли это? Наверное. Наверное - не вполне... Потому
бросаю пока только два. А далее... All'у оно надо? :)
П И С Ь М А О Б У - В Э Е - 1
(Игры с Пустотой)
Не опустошай сознание
и не представляй Пустоту
как отсутствие чего бы то ни было...
(Ибо сказано в Пред-писании:
"Пусто место святым не бывает"...)
(Из "Заповедей Мастера У")
Итак, милостивые судари и сударыни, а начнем-ка мы внезапно и сразу...
Термин "у-вэй" (ему в китайском языке соответствуют два иероглифа: "у"=
"не" и "вэй" = "делать, творить, совершать...") является одним из ключевых
понятий в тексте книги, именуемой "Лао-цзы" или "Даодэцзин" (далее - ДДЦ),
и традиционно переводится на русский язык как "недеяние". Все, как
говорится, просто, понятно и чего тут... Делай себе все, "не-деяя", и ты
достиг. И весь у-взй. Но!
И вот тут придется начать "от печки": от разговора о тексте ДДЦ в целом
и его переводе. Итак, во-первых: ДДЦ, как и большинство сакральных книг
всех времен и народов, написан (или - записан) поэтом, поскольку
представляет собой чередование ритмической прозы и просто стихов Таким
образом, он, строго говоря, не допускает перевода на другой язык "макаром"
иным, кроме поэтического, поскольку иначе утрачивается волшебство
образности (не сами образы - их-то как раз перевести можно, а волшебство
созвучий, перекличек внутренних и концевых рифм, аллитераций, интонирований
и прочих поэтических штук, подтверждающих НЕСЛУЧАЙНОСТЬ того или иного
слова (а то и буквы, звука!) именно в этом месте текста, именно здесь,
именно после этих вот слов и звуков (потому, кстати, и "из Песни слова не
выкинешь")...
Во-вторых: все известные на сегодня списки (т.е. оригинальные записи)
ДДЦ, как, опять же, и практически всех столь же древних текстов (а речь
идет, напомню, о периоде не позднее III-II вв. до н.э.) представляют собой
так называемый "монолит", т.е. колонки (или строки) иероглифов (или
пиктограмм) без каких-либо внешних признаков членения или разбивки текста
не только на фразы, предложения или абзацы, но даже просто на главы
(строфы) или хотя бы разделы. Все это - гораздо более позднего
происхождения. Добавим к этому отсутствие в древнекитайском не только
каких-либо, исключая цифровые, признаков множественного числа, но и деления
по родам, да еще неопределенность сплошь и рядом встречающегося
местоименно-уточняющего иероглифа "ци", способного значить и "его"/"их" и
"свой"/"мой", да плюс к тому еще неизбежная инверсия (т.е. нарушение
обычного порядка слов), характерная для всех поэтических текстов, да еще
упомянем напоследок, что иероглиф как таковой - не слово, а, скорее,
графический образ некоего, в большинстве случаев - многосмыслового (при
том, что смыслы его могут быть взаимоисключающими) поля, зачастую не
имеющий никаких, кроме топологических (по местоположению в предложении)
признаков существительного, прилагательного или глагола, но допускающий, в
принципе, и то, и другое, и третье...
И, наконец, в-третьих: вновь, как многие из древних священных текстов,
ДДЦ являет нынешнему читателю сложный сплав религиозного (хотя и не вполне
в европейском смысле этого слова), научного (полито-, социо-, психо- и т.д.
-логического) и афористико-поэтического (это когда текст очень просто
"распускается" на цитаты, проигрывая в целостности, но выигрывая в
популярности) подходов к изложению Законов, Норм, Онтологии и Структуры
Мироздания.
Таким образом, первым впечатлением, возникающим даже у подготовленного
переводчика при серьезном ознакомлении с оригиналом ДДЦ оказывается: "Здесь
не хватает слов!", а впечатлением последним - "Нет, перевести это
невозможно...". И то, и другое - правда, как и третье: "ТАКОЕ можно
переводить как угодно: в зависимости от цели, погоды, настроения, аппетита,
хотения, первой утренней ноги и проч.
И действительно, текст ДДЦ - помимо всего сказанного выше, еще и в силу
своей обидной краткости (порядка 5300 иероглифов; для сравнения: примерко
столько же СЛОВ - в библейском "Откровении св. Иоанна Богослова" или
"Апокалипсисе") - относится к категории так называемых "мягких" текстов, то
есть лексически не просто допускающих неисчислимую множественность
ПРАВИЛЬНЫХ переводов, но и попросту исключающих единственный ИСТИННЫЙ или
АБСОЛЮТНЫЙ перевод (при этом, разумеется, всегда можно выбрать перевод
более высокого уровня).
Одним словом, задачка вроде: "Что сказал нам, пролетая, этот жаворонок?"
На чем пока и остановимся, поскольку все это, имея отношение к ДДЦ, к
у-вэю, увы, отношения не имеет...
Ибо сказано в Пред-писании: "У-вэй у-вэю рознь".
(Из "Заповедей Мастера У")
П И С Ь М А О Б У - В Э Е - 2
(Игры с Пустотой)
Не стой на своем...
(Ибо сказано в Пред-писании:
"Стоять на своем лучше сидя".)
(Из "Заповедей Мастера У")
Итак, милостивые судари и сударыни, спустя время и рукава, продолжим.
Остановились мы, да позволено будет напомнить, на том, что птичий, к
примеру, посвист непереводим уже хотя бы в силу его огорчительной
краткости, а у-вэй у-вэю - рознь.
Так вот, чуть еще об у-вэе. Памятуя, что по-китайски "у" = "не", а
"вэй" = "дело, деяние, делать (деять)...", признаем, что "не-деяние" для
у-вэя - перевод "лобовой" или буквальный, и, переводя, если не возражаете,
чуть более вольно или литературно, получим... "без-делие"! И тогда первые
же строки ДДЦ"Дао-дэдцзина", где упоминается у-вэй наш неясный, будут
выглядеть так:
"Вот отчего постигший
дела свершает - безделием,
а наставляет - безмолвием..."
А еще строки через три он же:
"...достигает в делах совершенства,
но постов - не занимает".
Кто знает, милостивые судари и сударыни, но когда читаешь такое,
чувствуешь, что - с одной стороны - на все сто согласен (уж больно красиво
и просто сказано), а с другой - как же это на "физике" воплощать-то?
Напрочь неясно, мне лично...
Не знаю, как ваши, а все мои опыт, навык и умение вопиют: ДЕЛО НЕЛЬЗЯ
ДЕЛАТЬ, НЕ ДЕЛАЯ!
Или ты встаешь и делаешь что-то [идешь, движешься, трудишься, пашешь,
вкалываешь, калымишь, халтуришь, горбатишься... (ненужное зачеркнуть)], или
тебя просто как бы нету, и тогда уж ничего не поделаешь и - ничего не
делается.
Воля, как говорится, ваша, но происшедшее либо происходящее "на
физике" "снять" или угомонить можно только физическим. И хотя тут тоже, как
водится, не без исключений, но если ты не вынес, раrdon, мусор, то его
кто-то должен вынести за (или вместо) тебя, а иначе, millе раrdons,
будет... гм, запах.
Хоть медитируй - хоть левитируй, хоть очищай - хоть не очищай
подсознание, сознание и сверхсознание, но пока не встанешь и не очистишь
ведро с мусором - будет запах. А вот как опорожнить мусорное ведро
"без-делием" - увольте, не знаю..
Но вернемся к ДДЦ.
Китайский действительно похож на птичий щебет:
дао кэ дао
фэй чан дао
мин кэ мин
фэй чан мин
у мин тянь
ди чжи ши
ю мин вань
у чжи му..
Так выглядят при транскрибировании на русский (и это еще без ударений,
которых в китайском языке аж четыре вида) первые строки ДДЦ. Но куда
удивительней звучат они в переводе:
Дао избранный - Дао не постоянный.
Имя данное - имя непостоянное.
Небытие именую Неба-Земли Лоном.
Бытие - Матерью всего сущего... (ДДЦ, I)
Для нас тут любопытней всего, конечно, про "имя". Ну, в самом деле:
мы, понимаешь, время нашли, книжку (ДДЦ) купили, раскрыли ее, читать
изготовились, чтобы - что? Чтобы понимать! Мы знаем слова, знакомы с
правилами переноса и знаками препинания... Мы готовы честно и упорно
разбираться и разобраться со всеми этими Дао, Дэ, Ци, Инь, Ян, Именами,
Фамилиями Их и Отчествами... А автор нам с первых строк заявляет: "Говорить
буду понарошку и невзаправду. Скажу "Дао" - имею в виду не Дао, или уж
точно не то, что вы при этом подумаете. И вообще: все, что вы думаете, - не
про Дао. Потому имя здесь одно, а там - другое, или третье-четвертое, пока
не пятое... И так не только с Дао, а со всем, что скажется..."
И пойди его пойми теперь, о чем где речь...
Однако здесь, в этих самых строчках, наш автор (в отличии от большинства
прочих, "не-наших") сразу и прямо задает одно из важнейших правил своей игры: не
цепляться за слова (а точнее - за смыслы), ибо речь пойдет о неразличимоневообразимо-непредставимом:
Верх Его - не сияет.
Низ Его - не зияет.
Нескончаемый Неименуемый
Шнур Плетения, возвращающего
к Постоянному Не-имению.
Такова Форма Бесформенная,
Облеченное Не-имение.
Таково Смутно-Неясное... (ДДЦ, XIV)
Все через "не-" и "бес-", через отрицание и отсутствие. А дальше - еще
пуще:
Я не ведаю Его имени.
Означаю же знаком Дао.
Коли вынужден дать и имя -
называю Его Великим,
а Великого - Ускользающим,
Ускользающего - Удаляющимся,
Удаляющегося - Превращающимся... (ДДЦ, ХХV)
И все в таком духе, концов не найдешь...
А вы говорите - "у-вэй"!
[К слову о словах: если "у" (по-китайски) = "не", то "way" (по-английски) =
"путь"; хотя тут, конечно, можно и сам "wау" как
"у-уэй" прочесть, и тогда...]
Но об этом - в другой раз. На чем и раскланиваюсь.
Ваш Юй Кан
Yuri Kanchukov 2:5017/10.17 27 Dec 98 00:10:00
Юрий Канчуков
Х В О С Т Б А Р С У Ч И Й
Побежал барсук на работу, а пропуск - дома забыл.
На проходной вахтером хорь стоит. Толстый, линючий. А барсук
тоже толстый. Толще даже...
Прибежал барсук, просит:
- Хорь, а хорь, пусти меня на работу, а то у меня пропуск - дома.
А хорь, животина, надулся. Молчит хорь, завидует. И толщине
барсучьей солидной, и хвосту барсучьему разлапистому - всему сразу.
Не пускает.
Да оно и верно: с одной стороны - не положено, если пропуск дома,
а с другой... Толщину оно, конечно, наесть можно, хоть и трудно:
денег много уйдет, да вот хвост уже и не купишь: свой иметь
надо. А хвост - это вещь. Ни тебе веника не надо, ни тебе одеяла...
На все хвост сгодится, если свой и пушистый.
Молчит хорь, сопит, завидует и - не пускает.
И еще одно: два дня назад хорь с рынка спешил, куру синюю домой
нес, да и попал хвостом в лужу с микробами. Простудил, оказалось,
хвост тогда. Прыщи пошли, шерсть редеть стала. Больно и некрасиво.
Тоскует хорь, не пускает.
Барсук постоял, помолчал и - опять:
- Ты, хорь, не думай, я ведь все понимаю... И что нельзя, потому
как фабрика, и всякое другое... Все понимаю... Только... Тут,
на фабрике этой, нас, барсуков, всего пять и работает. Пять всего.
Я - пятый. Ты же нас всех знаешь... Пусти, а?
Молчит хорь, дуется. Про хвост думает. А мимо сурки текут, куницы,
кроли, еще один молодой барсук пробежал, косолапя. Все с
пропусками. Достают - тычут - проходят. И только взрослый солидный
барсук без пропуска стоит, хвост под "вертушку" сует, прячет: отдавят
ведь, и визгнуть не успеешь - отдавят. Так спешат. До начала
работы всего две минуты осталось.
Скосил барсук глаза на часы-лампочки и - опять, но уже по-другому:
- Хорь, ну хорь, и что тебе в том пропуске? Ну, фотокарточка
там, так ведь моя же! А я и сам здесь. И придумают же - фотокарточку
еще носить. Да смотри вот на меня и пускай на работу. Не в
кино ж иду - дело делать!
- Печать там. Печать! Вот чего, - не утерпел-таки хорь, сказал.
И все равно не пускает. - Ты вот иди в нору пропусков, и пускай
тебе прямо в усы печать поставят. И ходи себе без пропуска... не
умываясь.
Развеселился хорь - сам от себя не ожидал! Смеяться начал, а
все не пускает.
Зверьки идут, спешат, пропуска тычут. Хорь смотрит, смеется.
И осталась барсуку всего минута, а там - премию бурундук снимет,
а может и в лес - бобрам помогать - на месяц отправят... Тоже
работа.
- Ну, хорь, хорь, тут же и несекретное все вовсе! Тяпки делаем
да суколомки...
- Антикапканы секретные, вот чего, - клацнул хорь, как отрезал:
знает.
- Ладно уж, антикапканы... О! Хорь, мы давай во как сделаем: ты
меня сейчас так пусти, а в обед уж я пропуск не забуду, принесу и
тебе два раза предъявлю - и за обед, и за сейчас.
Подумал хорь, пистолет лапкой потрогал.
- Не выйдет.
- Отчего нет?!
- А пересменка у меня, вот чего. Другой сюда станет - еще хуже
будет... Тебя тогда и с завода не выпустят, без пропуска, и мне
хвост накрутят. Не пущу.
Чует барсук - дурит его хорь, заливает. Недавно ж вахту принял.
Хвост вон еще не запылился. Стоял бы с ночи - сонный был бы... А
сделать ничего невозможно. Не хочет хорь пустить - и не пустит.
Расстроился барсук. Даже думать начал, так расстроился.
Стоит. Думает. А тут и полдевятого: полное ухо звону. Мимо две
припоздавшие куницы шмыгнули - и все. Началась работа. А барсук в
проходной стоит. Без пропуска. Думает: "Домой идти - так это еще
час... Там уже и до обеда лапой подать. Бумажки только разложишь и
- на обед. А стоять - тоже без толку: не на работе ведь. Чтоб его
еще такое хорю сказать?.."
А хорь уже и проходную на ключик запер, и ключик в кобуру сунул
и... вдруг к барсуку подходит, вроде как и не вахтер уже.
Забубнил, стесняясь:
- Ты вот что, барсук... У тебя хвост сам такой получился или
делал с ним что?
- Чего - "сам получился"?.. - растерялся барсук. Хвост из-под
"вертушки" достал, посмотреть. - Чего - "сам"?.. Всегда он у меня
такой. Хвост и хвост. Барсучий. Как надо.
Хорь лапкой ухо свое тронул, вздохнул.
- Как надо... А я себе вот простудил. Видишь? Третий день маюсь.
Болит и облазит...
Повернулся хорь, хвост показывает.
И обрадовался барсук, вмиг про все забыл, лапами замахал...
- Знаю! Знаю ведь! У меня тоже было. Я свой дверью раз прищемил.
Мы тогда с зайцем-соседом в роще соку березового с дрожжами
наклюкались, так я потом домой шел и в подъезде - дверью. Ох,
больно!.. После я его в тазу с мылом помыл, трухой еловой посыпал
да подорожником обвязал. А еще жена корешок где-то сбегала-добыла,
я его поел, не весь съел даже... За два дня прошло. Слушай, хорь,
ты тут постой, я - мигом. Домой сбегаю, корешок тот тебе найду, а
заодно на тропке и подорожник сорву - враз вылечим!..
Совсем барсук бежать собрался, да хорь опять не пустил.
- Стой, барсукушка, не бегай. Я уж до обеда потерплю. Тогда и
принесешь. А сейчас лучше шагай в нору пропусков и разовый себе до
обеда выпиши, а я тебе пока справку напишу, что задер
...Закладка в соц.сетях
