Рассказы

Юрий Канчуков
Рассказы ЛЛЕБОВ Х В О С Т Б А Р С У Ч И Й "И МИЛОСТЬ К ПАДШИМ..." Р О Г А И З О Б И Л И Я С О Л О
Yuri Kanchukov 2:5017/10.17 03 Dec 98 22:19:00
Юрий Канчуков
ЛЛЕБОВ
Да, фамилия его была Ллебов. Через два "л": Ллебов. Звали Федор. Человек Ллебов был до неудивления заурядный. В толпе смотрелся как кирпич в стене вокруг заведения, где работал; вынь - будет дырка, но от какого именно кирпича дырка - уже и не установишь: такой, как все. Жил сам, в однокомнатке гостиничного типа. Родственников имел мало, почти не имел. Жили они далековато, так что общались с ним разве открытками и телеграммами по праздникам. На работу не опаздывал. В отпуск ходил по графику. Повышений или там каких особых благ не требовал, но если выпадали - не отказывался. Профессия? Да кто его помнит... То ли диспетчер, то ли бухгалтер, а может и инженер - не важно. Есть масса людей, профессия которых ни о чем, собственно, не говорит. Суть, то есть, не в ней, а в том, чем человек живет, что его и куда движет. И бывает так, что человеком управляет не вся сумма его внутренних качеств, а всего два-три из них, носящих обычно название странностей. Странности есть не у всех. Но зато у Федора их было целых две. Первая заключалась в боязни. Бояться можно разного: начальства, соседей, тараканов... Федор же панически боялся паутины. Да-да! Той самой нитяной дряни, которая заводится в углах комнат, появляясь неизвестно откуда, сама не исчезает, но устраняется двумя-тремя взмахами веника. Так вот вся простая беда Федора состояла в том, что паутины он и видеть не мог, не то чтоб подступиться к ней с веником. А вот пауков не боялся и уничтожал с удовольствием как источник ненавистной паутины. Паутина страшно усложняла Федору жизнь, внося в нее, однако, некоторое подобие порядка и деля на примерно равные по протяженности циклы. Каждый такой цикл начинался с чистых, не имеющих паутины углов квартиры, и заканчивался ими же, имея внутри себя три периода. Период первый: углы чистые или почти чистые. Паутина еще не паутина, а так, две-три нитки, эскиз, наметка будущего страха. Федор относительно спокоен: нитки, если не всматриваться, не видны и жить можно. Но время идет, количество ниток возрастает и неводы на мух в углах становятся всё более явственными. Это период второй. Тут начинались сложности и хитрости. Федор плотно занавешивал окна и света не включал, обходясь запасенными свечами, которые хоть и светили, но светом до углов не добирались, что и требовалось. Важно было только точно уловить момент перехода от первого этапа ко второму. Бывало, что именно это Федору и не удавалось. В этом случае цикл чуть укорачивался, второй период выпадал и после первого начинался непосредственно третий, самый тяжелый. Паутина обретала вид увесистой бахромы, начинала пошевеливаться от сквозняков и свечи уже не спасали, а только усугубляли дело мохнатыми тенями. Жизнь становилась невыносимой, Федор впадал в панику и сбегал. Ночевал в гостинице на вокзале либо снимал комнату у какой-нибудь опрятной незлобивой хозяйки. Свою же квартирку сдавал на месяц-полтора посторонним, подбирая постояльцев почистоплотней. Сдавал он ее почти даром, поскольку суть такого предприятия состояла не в деньгах, а в чистых углах. Так и шло. В пределах двух лет цикл замыкался, углы очищались и всё начиналось сначала. Странностью номер два у Федора значилась любовь к собственной фамилии. Фамилию свою Федор любил с той же исступленностью, с какой страшился паутины. Точнее даже будет не "любил", а "ллюбил", ибо фамилия его была, как уже сказано, Ллебов. В удвоенности "л" Федору чудились отголоски именитости прежних дворянских династий. "Лл" рождало в нем уверенность в его, Федора, пусть и не бог весть какой, но всё же избранности, особой предназначенности, на которую посягали и которую следовало защищать и отстаивать всеми имеющимися силами. Только через два "л"! Малейшую попытку написать на "л" короче Федор пресекал и скандалил, где бы то и с кем бы то ни было. Имели место и битые на этой почве морды. Иногда чужие, но чаще - собственная, Федорова. Случались и приводы в милицию. Но всего этого Ллебов, что называется, в голову не брал, не помнил и каждый раз встревал с прежним отчаянным пылом. Благо, возможностей было достаточно. Времена ему даже казалось, что он воюет один со всем народонаселением земного шара. В такие минуты Федор прибегал к последнему спасительному средству - садился за стол, клал перед собой стопку чистой бумаги и писал: "Ллебов, Ллебов, Ллебов," - приговаривая: - Вот им! Вот им! Вот им! Вот им!.. Писал до одурения, до ломоты в кистях. А потом шел спать. И легчало. Нет, упаси бог, у Федора не было заскорузлой ненависти ко всему человечеству! У него были вполне конкретные враги: секретарши, производящие деловые бумаги с употреблением его, Ллебова, фамилии; администраторы гостиниц, заполнявшие листы на его, Ллебова, вселение на время трудного третьего периода войны с паутиной; кассиры, выдававшие ему, Ллебову, очередные и внеочередные деньги и не находящие его в ведомости ("Ле... Ле... Нету.") Но самым страшным заведением, которое Ллебов ненавидел оптом и всей глубиной своей простой души, был телеграф, искажавший неповторимую фамилию до неузнаваемости в самых широких пределах - от Альбов до Плевов. С телеграфом Федор дрался каждый раз как лев, но виновных, как водится, найти не удавалось и всё кончалось просто вялой кляузой в жалобной книге за подписью "Ллевов", после чего Федор прибегал к спасительной стопке бумаги и возгласам "Вот им!" Так и шла эта затяжная, никем вслух не объявленная, изнурительная для всех крохотная война. Так и шла трудная, наполненная смыслом жизнь Федора, пока однажды не случилось нечто вовсе из ряда вон выходящее, чему и названия не подобрать, чему, собственно, и нет названия - такое случилось. А дело было так. Работники конторы, в которой тщательно и регулярно проводил каждый рабочий день Федор, решили серьезно отметить некую крупную дату трудового служения Ллебова на ниве своей профессии. Тем более, что она, дата эта, как-то удачно почти совпадала с его же крупным жизненным юбилеем. Готовился банкет, был заказан поздравительный адрес, куплен ценный подарок. Но апофеозом чествования должно было стать поздравление юбиляру в местной многотиражке "За плодотворные кадры", уже составленное и оплаченное по линии профсоюза. Назначено же было на среду. И среда пришла. Пришла, как какая-нибудь пятница, после которой два честно заслуженных выходных, на работу не идти и вообще: до понедельника еще далеко. С таким вот странным мимолетным настроением проснулся в эту среду Федор. Проснулся, как всегда, в 7.05. Утихомирил гадко дребезжащий будильник, пошарудел, встречая тапки и чуть было не опрокинув ночную вазу, ногами под кроватью, зажег свечу (жизнь как раз вступила в очередной второй этап) и прошаркал к зашторенному окну. Небо снаружи было так себе - зайчатина, но заяц без достоинств, не мясо. Так - цвет один. "Осень, - сонно вспомнил Федор. - Бабье лето, будь оно неладно." Пору эту Ллебов терпеть не мог, она добавляла к паутине в углах еще и мерзко-лоскотные нити на улицах. Одно спасение - дождь. "Дождь возможен." Ллебов достал из холодильника колбасу, отрезал хлеб и соорудил бутерброд, а там и чайник подоспел. Завтрак. Ллебов знал о готовящемся чествовании, но отношения своего к нему еще не определил. "С одной стороны, с другой стороны... Как-то оно будет?.." В перспективе жизни брезжила неясная стадия: пенсия. А сидеть дома Федор не привык, работал всю жизнь и тягостью это не считал. В выходные не то чтобы страдал, но... Они ему были как бы поперек, в отличие от рабочих, которые - вдоль. Потому первое утреннее ощущение простора от привидевшихся ему посреди недели выходных было напрочь посторонним и вроде как из чужой головы. Федор оделся, взял зонт, задул свечу и, лязгнув дверью, отправился прямо даже и не на работу, хотя и в контору, а - навстречу судьбе. Такое теперь у него было предчувствие. День был обычным: то, сё, бумага, дырокол, ножницы - работа, одним словом. День был восемь часов с перерывом на обед и ровно в пять закончился. А начинался юбилей. Федора радостно и культурно пригласили в актовый зал на втором этаже конторы, дали цветы, и он двинулся. Ощущая себя не своей тарелке и не зная как вести, но двинулся. Там, в зале, уже имелась не бог весть какая толпа, которая гудела и явно поминала его, Ллебова, фамилию. Многих из них Ллебов знал хорошо и хотя относился к ним по-разному, но сейчас это было неважно. Речь шла о нем, о Федоре Ллебове, и они перестали гудеть и слушали. Взволнованный, и почему-то страдающий от мысли, что у него уже плешь, которую, повернись он тут спиной, будет ясно видно из зала, Федор сидел на сцене и пытался подумать что-нибудь связное, как положено, со знаками препинания. Но из этого ничего не получилось кроме того, что приветственную речь он пропустил и теперь уже стоял на сцене же с какой-то красной папкой с золотым тиснением в руках и средних размеров коробкой, полученной от кого-то, изрядно тряхнувшего ему руку. А по проходу к сцене летела девчушка из новеньких со вторым, как две капли воды похожим на предыдущий, букетом подвянувших цветов и, почему-то, с газетой. Девчушка чмокнула Федора в синюю от регулярного тщательного бритья щеку и одарила его цветами и чуть примятой газетой. "Сюрприз!" - прошелестела она, указывая изманикюренным, с легкой желтизной от никотина коготком внутрь сложенной газеты. Федор отложил букеты и коробку и развернул газетный лист. Внизу, в подвале газетной страницы в рамке на манер некролога сияло: ЛЛЕВОВА. "Вот и всё..." - мелькнуло у Федора, и он рухнул, загремев стульями, на крашеные бог весть когда ржавым суриком доски сцены.

На кладбище городка лежит стандартная, серого мрамора наклонная плита, похожая издали на кирпич, выпавший из вечного каменного забора. На ней над сложным арифметическим действием без результата выбито четкими и строгими, заполненными бронзовой краской буквами:
ЛЕБОВ Федор Иванович.
Да. А фамилия его была Ллебов. Через два "л": Лле-бов.

1977

Yuri Kanchukov 2:5017/10.17 23 Dec 98 21:50:00

      Сабж, ну, скажем так, для разнообразия, что ли. А то все про жизнь да про любов, да так - хоч вешайся... ;(
      Письмам этим уж года четыре. Писались они для "ФИЛДВИ" ("Философия движения", ежемесячный вестник Академии Йога), где и были тогда опубликованы. Литература ли это? Наверное. Наверное - не вполне... Потому бросаю пока только два. А далее... All'у оно надо? :)
П И С Ь М А О Б У - В Э Е - 1
(Игры с Пустотой)
Не опустошай сознание и не представляй Пустоту как отсутствие чего бы то ни было... (Ибо сказано в Пред-писании: "Пусто место святым не бывает"...) (Из "Заповедей Мастера У")
Итак, милостивые судари и сударыни, а начнем-ка мы внезапно и сразу... Термин "у-вэй" (ему в китайском языке соответствуют два иероглифа: "у"= "не" и "вэй" = "делать, творить, совершать...") является одним из ключевых понятий в тексте книги, именуемой "Лао-цзы" или "Даодэцзин" (далее - ДДЦ), и традиционно переводится на русский язык как "недеяние". Все, как говорится, просто, понятно и чего тут... Делай себе все, "не-деяя", и ты достиг. И весь у-взй. Но! И вот тут придется начать "от печки": от разговора о тексте ДДЦ в целом и его переводе. Итак, во-первых: ДДЦ, как и большинство сакральных книг всех времен и народов, написан (или - записан) поэтом, поскольку представляет собой чередование ритмической прозы и просто стихов Таким образом, он, строго говоря, не допускает перевода на другой язык "макаром" иным, кроме поэтического, поскольку иначе утрачивается волшебство образности (не сами образы - их-то как раз перевести можно, а волшебство созвучий, перекличек внутренних и концевых рифм, аллитераций, интонирований и прочих поэтических штук, подтверждающих НЕСЛУЧАЙНОСТЬ того или иного слова (а то и буквы, звука!) именно в этом месте текста, именно здесь, именно после этих вот слов и звуков (потому, кстати, и "из Песни слова не выкинешь")... Во-вторых: все известные на сегодня списки (т.е. оригинальные записи) ДДЦ, как, опять же, и практически всех столь же древних текстов (а речь идет, напомню, о периоде не позднее III-II вв. до н.э.) представляют собой так называемый "монолит", т.е. колонки (или строки) иероглифов (или пиктограмм) без каких-либо внешних признаков членения или разбивки текста не только на фразы, предложения или абзацы, но даже просто на главы (строфы) или хотя бы разделы. Все это - гораздо более позднего происхождения. Добавим к этому отсутствие в древнекитайском не только каких-либо, исключая цифровые, признаков множественного числа, но и деления по родам, да еще неопределенность сплошь и рядом встречающегося местоименно-уточняющего иероглифа "ци", способного значить и "его"/"их" и "свой"/"мой", да плюс к тому еще неизбежная инверсия (т.е. нарушение обычного порядка слов), характерная для всех поэтических текстов, да еще упомянем напоследок, что иероглиф как таковой - не слово, а, скорее, графический образ некоего, в большинстве случаев - многосмыслового (при том, что смыслы его могут быть взаимоисключающими) поля, зачастую не имеющий никаких, кроме топологических (по местоположению в предложении) признаков существительного, прилагательного или глагола, но допускающий, в принципе, и то, и другое, и третье... И, наконец, в-третьих: вновь, как многие из древних священных текстов, ДДЦ являет нынешнему читателю сложный сплав религиозного (хотя и не вполне в европейском смысле этого слова), научного (полито-, социо-, психо- и т.д. -логического) и афористико-поэтического (это когда текст очень просто "распускается" на цитаты, проигрывая в целостности, но выигрывая в популярности) подходов к изложению Законов, Норм, Онтологии и Структуры Мироздания. Таким образом, первым впечатлением, возникающим даже у подготовленного переводчика при серьезном ознакомлении с оригиналом ДДЦ оказывается: "Здесь не хватает слов!", а впечатлением последним - "Нет, перевести это невозможно...". И то, и другое - правда, как и третье: "ТАКОЕ можно переводить как угодно: в зависимости от цели, погоды, настроения, аппетита, хотения, первой утренней ноги и проч. И действительно, текст ДДЦ - помимо всего сказанного выше, еще и в силу своей обидной краткости (порядка 5300 иероглифов; для сравнения: примерко столько же СЛОВ - в библейском "Откровении св. Иоанна Богослова" или "Апокалипсисе") - относится к категории так называемых "мягких" текстов, то есть лексически не просто допускающих неисчислимую множественность ПРАВИЛЬНЫХ переводов, но и попросту исключающих единственный ИСТИННЫЙ или АБСОЛЮТНЫЙ перевод (при этом, разумеется, всегда можно выбрать перевод более высокого уровня). Одним словом, задачка вроде: "Что сказал нам, пролетая, этот жаворонок?" На чем пока и остановимся, поскольку все это, имея отношение к ДДЦ, к у-вэю, увы, отношения не имеет... Ибо сказано в Пред-писании: "У-вэй у-вэю рознь". (Из "Заповедей Мастера У")

П И С Ь М А О Б У - В Э Е - 2
(Игры с Пустотой) Не стой на своем... (Ибо сказано в Пред-писании: "Стоять на своем лучше сидя".) (Из "Заповедей Мастера У")
Итак, милостивые судари и сударыни, спустя время и рукава, продолжим. Остановились мы, да позволено будет напомнить, на том, что птичий, к примеру, посвист непереводим уже хотя бы в силу его огорчительной краткости, а у-вэй у-вэю - рознь. Так вот, чуть еще об у-вэе. Памятуя, что по-китайски "у" = "не", а "вэй" = "дело, деяние, делать (деять)...", признаем, что "не-деяние" для у-вэя - перевод "лобовой" или буквальный, и, переводя, если не возражаете, чуть более вольно или литературно, получим... "без-делие"! И тогда первые же строки ДДЦ"Дао-дэдцзина", где упоминается у-вэй наш неясный, будут выглядеть так:
"Вот отчего постигший дела свершает - безделием, а наставляет - безмолвием..."
А еще строки через три он же:
"...достигает в делах совершенства, но постов - не занимает".
Кто знает, милостивые судари и сударыни, но когда читаешь такое, чувствуешь, что - с одной стороны - на все сто согласен (уж больно красиво и просто сказано), а с другой - как же это на "физике" воплощать-то? Напрочь неясно, мне лично... Не знаю, как ваши, а все мои опыт, навык и умение вопиют: ДЕЛО НЕЛЬЗЯ ДЕЛАТЬ, НЕ ДЕЛАЯ! Или ты встаешь и делаешь что-то [идешь, движешься, трудишься, пашешь, вкалываешь, калымишь, халтуришь, горбатишься... (ненужное зачеркнуть)], или тебя просто как бы нету, и тогда уж ничего не поделаешь и - ничего не делается. Воля, как говорится, ваша, но происшедшее либо происходящее "на физике" "снять" или угомонить можно только физическим. И хотя тут тоже, как водится, не без исключений, но если ты не вынес, раrdon, мусор, то его кто-то должен вынести за (или вместо) тебя, а иначе, millе раrdons, будет... гм, запах. Хоть медитируй - хоть левитируй, хоть очищай - хоть не очищай подсознание, сознание и сверхсознание, но пока не встанешь и не очистишь ведро с мусором - будет запах. А вот как опорожнить мусорное ведро "без-делием" - увольте, не знаю.. Но вернемся к ДДЦ. Китайский действительно похож на птичий щебет:
дао кэ дао фэй чан дао мин кэ мин фэй чан мин у мин тянь ди чжи ши ю мин вань у чжи му..
Так выглядят при транскрибировании на русский (и это еще без ударений, которых в китайском языке аж четыре вида) первые строки ДДЦ. Но куда удивительней звучат они в переводе:
Дао избранный - Дао не постоянный. Имя данное - имя непостоянное. Небытие именую Неба-Земли Лоном. Бытие - Матерью всего сущего... (ДДЦ, I)
Для нас тут любопытней всего, конечно, про "имя". Ну, в самом деле: мы, понимаешь, время нашли, книжку (ДДЦ) купили, раскрыли ее, читать изготовились, чтобы - что? Чтобы понимать! Мы знаем слова, знакомы с правилами переноса и знаками препинания... Мы готовы честно и упорно разбираться и разобраться со всеми этими Дао, Дэ, Ци, Инь, Ян, Именами, Фамилиями Их и Отчествами... А автор нам с первых строк заявляет: "Говорить буду понарошку и невзаправду. Скажу "Дао" - имею в виду не Дао, или уж точно не то, что вы при этом подумаете. И вообще: все, что вы думаете, - не про Дао. Потому имя здесь одно, а там - другое, или третье-четвертое, пока не пятое... И так не только с Дао, а со всем, что скажется..." И пойди его пойми теперь, о чем где речь... Однако здесь, в этих самых строчках, наш автор (в отличии от большинства прочих, "не-наших") сразу и прямо задает одно из важнейших правил своей игры: не цепляться за слова (а точнее - за смыслы), ибо речь пойдет о неразличимоневообразимо-непредставимом:

Верх Его - не сияет. Низ Его - не зияет. Нескончаемый Неименуемый Шнур Плетения, возвращающего к Постоянному Не-имению. Такова Форма Бесформенная, Облеченное Не-имение. Таково Смутно-Неясное... (ДДЦ, XIV)
Все через "не-" и "бес-", через отрицание и отсутствие. А дальше - еще пуще: Я не ведаю Его имени. Означаю же знаком Дао. Коли вынужден дать и имя - называю Его Великим, а Великого - Ускользающим, Ускользающего - Удаляющимся, Удаляющегося - Превращающимся... (ДДЦ, ХХV)
И все в таком духе, концов не найдешь... А вы говорите - "у-вэй"! [К слову о словах: если "у" (по-китайски) = "не", то "way" (по-английски) = "путь"; хотя тут, конечно, можно и сам "wау" как "у-уэй" прочесть, и тогда...] Но об этом - в другой раз. На чем и раскланиваюсь. Ваш Юй Кан
Yuri Kanchukov 2:5017/10.17 27 Dec 98 00:10:00
Юрий Канчуков
Х В О С Т Б А Р С У Ч И Й
Побежал барсук на работу, а пропуск - дома забыл. На проходной вахтером хорь стоит. Толстый, линючий. А барсук тоже толстый. Толще даже... Прибежал барсук, просит: - Хорь, а хорь, пусти меня на работу, а то у меня пропуск - дома.
А хорь, животина, надулся. Молчит хорь, завидует. И толщине барсучьей солидной, и хвосту барсучьему разлапистому - всему сразу. Не пускает. Да оно и верно: с одной стороны - не положено, если пропуск дома, а с другой... Толщину оно, конечно, наесть можно, хоть и трудно: денег много уйдет, да вот хвост уже и не купишь: свой иметь надо. А хвост - это вещь. Ни тебе веника не надо, ни тебе одеяла... На все хвост сгодится, если свой и пушистый. Молчит хорь, сопит, завидует и - не пускает. И еще одно: два дня назад хорь с рынка спешил, куру синюю домой нес, да и попал хвостом в лужу с микробами. Простудил, оказалось, хвост тогда. Прыщи пошли, шерсть редеть стала. Больно и некрасиво. Тоскует хорь, не пускает. Барсук постоял, помолчал и - опять: - Ты, хорь, не думай, я ведь все понимаю... И что нельзя, потому как фабрика, и всякое другое... Все понимаю... Только... Тут, на фабрике этой, нас, барсуков, всего пять и работает. Пять всего. Я - пятый. Ты же нас всех знаешь... Пусти, а? Молчит хорь, дуется. Про хвост думает. А мимо сурки текут, куницы, кроли, еще один молодой барсук пробежал, косолапя. Все с пропусками. Достают - тычут - проходят. И только взрослый солидный барсук без пропуска стоит, хвост под "вертушку" сует, прячет: отдавят ведь, и визгнуть не успеешь - отдавят. Так спешат. До начала работы всего две минуты осталось. Скосил барсук глаза на часы-лампочки и - опять, но уже по-другому:
- Хорь, ну хорь, и что тебе в том пропуске? Ну, фотокарточка там, так ведь моя же! А я и сам здесь. И придумают же - фотокарточку еще носить. Да смотри вот на меня и пускай на работу. Не в кино ж иду - дело делать! - Печать там. Печать! Вот чего, - не утерпел-таки хорь, сказал. И все равно не пускает. - Ты вот иди в нору пропусков, и пускай тебе прямо в усы печать поставят. И ходи себе без пропуска... не умываясь. Развеселился хорь - сам от себя не ожидал! Смеяться начал, а все не пускает. Зверьки идут, спешат, пропуска тычут. Хорь смотрит, смеется. И осталась барсуку всего минута, а там - премию бурундук снимет, а может и в лес - бобрам помогать - на месяц отправят... Тоже работа. - Ну, хорь, хорь, тут же и несекретное все вовсе! Тяпки делаем да суколомки... - Антикапканы секретные, вот чего, - клацнул хорь, как отрезал: знает. - Ладно уж, антикапканы... О! Хорь, мы давай во как сделаем: ты меня сейчас так пусти, а в обед уж я пропуск не забуду, принесу и тебе два раза предъявлю - и за обед, и за сейчас. Подумал хорь, пистолет лапкой потрогал. - Не выйдет. - Отчего нет?! - А пересменка у меня, вот чего. Другой сюда станет - еще хуже будет... Тебя тогда и с завода не выпустят, без пропуска, и мне хвост накрутят. Не пущу. Чует барсук - дурит его хорь, заливает. Недавно ж вахту принял. Хвост вон еще не запылился. Стоял бы с ночи - сонный был бы... А сделать ничего невозможно. Не хочет хорь пустить - и не пустит. Расстроился барсук. Даже думать начал, так расстроился. Стоит. Думает. А тут и полдевятого: полное ухо звону. Мимо две припоздавшие куницы шмыгнули - и все. Началась работа. А барсук в проходной стоит. Без пропуска. Думает: "Домой идти - так это еще час... Там уже и до обеда лапой подать. Бумажки только разложишь и - на обед. А стоять - тоже без толку: не на работе ведь. Чтоб его еще такое хорю сказать?.." А хорь уже и проходную на ключик запер, и ключик в кобуру сунул и... вдруг к барсуку подходит, вроде как и не вахтер уже. Забубнил, стесняясь: - Ты вот что, барсук... У тебя хвост сам такой получился или делал с ним что? - Чего - "сам получился"?.. - растерялся барсук. Хвост из-под "вертушки" достал, посмотреть. - Чего - "сам"?.. Всегда он у меня такой. Хвост и хвост. Барсучий. Как надо. Хорь лапкой ухо свое тронул, вздохнул. - Как надо... А я себе вот простудил. Видишь? Третий день маюсь. Болит и облазит... Повернулся хорь, хвост показывает. И обрадовался барсук, вмиг про все забыл, лапами замахал... - Знаю! Знаю ведь! У меня тоже было. Я свой дверью раз прищемил. Мы тогда с зайцем-соседом в роще соку березового с дрожжами наклюкались, так я потом домой шел и в подъезде - дверью. Ох, больно!.. После я его в тазу с мылом помыл, трухой еловой посыпал да подорожником обвязал. А еще жена корешок где-то сбегала-добыла, я его поел, не весь съел даже... За два дня прошло. Слушай, хорь, ты тут постой, я - мигом. Домой сбегаю, корешок тот тебе найду, а заодно на тропке и подорожник сорву - враз вылечим!.. Совсем барсук бежать собрался, да хорь опять не пустил. - Стой, барсукушка, не бегай. Я уж до обеда потерплю. Тогда и принесешь. А сейчас лучше шагай в нору пропусков и разовый себе до обеда выпиши, а я тебе пока справку напишу, что задержал, мол, тебя я, и повод придумаю... Барсук растрогался: - Хорюшка, друг, да что ж ты сразу про разовый не сказал?! Ах ты, как же я сам-то забыл... Засмущался хорь - совсем не вахтер. - Ладно уж, все тебе сразу да скажи и вспомни. Кабы б ты сам сразу по-нормальному, так я б тебя давно и пустил, а так... - Так я ж по-нормальному и... А то как же было? - Было, было... Иди уж. Хвост вон у тебя какой. Барсучий, как надо. Эх... Пошел барсук. А хорь остался, опять стал вахтером. Справку писал и думал: и с чего это он вдруг барсука пустить пообещал? А и верно - с чего бы?

1979

Yuri Kanchukov 2:5017/10.17 04 Mar 99 20:47:00 Один порыв ветра судеб
Юрий Канчуков
"И МИЛОСТЬ К ПАДШИМ..."
Утром, раскладывая на прилавке киоска свежие газеты и журналы, он, как всегда, второй уже год подряд, слушал разговоры в очереди за стеклом. Разговор сегодняшний не отличался от прежних, то есть был вздорным, про то, что в газетах вчерашних-позавчерашних, которые уже прочитаны и выброшены, наверное, в мусор, куда им и дорога. Но сегодня один из стоящих впереди, у окошка, лысый, с рябым лагерным (нет, конечно, не лагерным, просто больным, усталым) лицом и знаком отличника какой-то пятилетки на лацкане дешевого пиджака, молча слушавший очередной вольный треп про прошлое партии и прежних ее вождей, вдруг махнул рукой (тут Карабасов и уточнил его коротким, от газет, взглядом) и хрипло вставил трепачам, всем сразу: - Тут муж и жена разводятся - хрен разберешь, кто виноват, а у них там, наверху... А-а... Еще раз махнул рукой и больше уже ничего не говорил. Купил потом, в отличие от всех остальных, бравших снопами, только "Правду". Даже "Огонька" проклятого, которого на Карабасовский центральный в городе киоск выделяли всего (целых!) десять штук, не взял. И Карабасов мельком подумал, что с этим партийцем (в том, что тот - партиец, причем не позже, чем с 36-го, Карабасов почему-то был твердо уверен) он мог бы поговорить. Просто поговорить, даже без водки, которая стояла в холодильнике, имелась, но - без нее: одними чистыми словами, без трухи газетной, одну правду, ничего кроме правды, про жизнь, которая была-была и стала вдруг совсем другой, то есть, считай, уже прошла и больше не будет... Но лысый дал подрасчет, "пятак", и у Карабасова не нашлось повода даже рта раскрыть, что можно было бы сделать, давая сдачу. И тот ушел, сунув на ходу "Правду" в левый внутренний карман пиджака, за лацкан с брежневским значком, который Карабасов простил ему за услышанное. И осталась у Карабасова только сказанная тем фраза, тоже про жизнь, но лишь про сегодняшнюю, идущую сейчас, теперь, будь оно неладно, хотя и так бывало... Да нет, даже в войну было лучше. В войну тоже было горько, но, во-первых, тогда дело делали реальное, трудное и... да-да, кровавое, а, во-вторых, разговорчики такие, как сейчас, про политику, если и случались, то были короткими: раз-два и дело - в трибунал, где уже и не разговаривали вовсе, а только делали дело, хотя... Ну конечно, конечно: с ошибками. Но было не до ошибок, в счет была только Победа, которую они выстрадали, "за ценой не постояв", отстояли и потом много раз, вплоть до сейчас, отстаивали. И так и должно быть, и так будет всегда, пока они - хотя бы один из них - живы. А вот о том, что будет потом, Карабасов не знал. Теперь уже - не знал, хотя всё равно верил в свое. Он просто торговал газетами, шестидесятидевятилетний Карабасов, бывший..., бывший..., бывший..., нынешний пенсионер-киоскер собственного значения. Два года уж как нынешний. Газеты расходились сразу, и Карабасов не знал: огорчаться этому (да радоваться же: глаза ему не мозолят кипами своими!) или радоваться (да какая ж радость - зло сплошное, что такое сегодня не только публикуют, но и берут нарасхват, как бананы какие-нибудь или карамель "Мечта"). Но как ни относись, а после обеда в ближайшем к киоску кафе сидел он в пустой своей стеклянной скворечне на фоне какого-нибудь сильно выцветшего и теперь уже не синеющего, а голубеющего сзади на полке "Ашхабада", журнала без скандалов и разоблачений, неизвестно как и на кой сюда, в подмосковное Лучино, поставляемого. Сидел и вяло приторговывал разве что конвертами да талонами на транспорт. Родни у Карабасова в городе было раз - и обчелся: дочка Валентина тридцати шести от роду, с недавно - замужняя, а уж самостоятельная - не подходи, да Карабасов и не рвался, исключая ее да внучкин дни рождения, и то - если пригласят (год назад запамятовали, так потом два дня ублажали, чтоб будто бы простил). Внучка - той, считай, еще нет, а зять - не в счет. Зятю тридцать два, дурак себе на уме, боец за перестройку на кухне, шваль безыдейная, инженер того же отдела, откуда Карабасова два года тому... Откуда два года тому назад Карабасов тихо, сам ушел на пенсию. Зять Юрка, как выяснилось уже после свадьбы, оказался тихо "поведенным" сразу по двум пунктам: первый - журналы и книжки хрущевских шестидесятых, а второй - собственная, та же, что и у Карабасова, национальность. Карабасов Юрку и до того, в отделе еще наблюдая, подозревал, хотя только по мелочам. Оттого когда тот, наконец, после короткого гулянья с Валькой, работавшей уже в Гортрансагенстве, приперся к Карабасову прямо на квартиру просить Валькиной руки, или, как сам он тогда и выразился, "благословения на брак", то он, Карабасов, не расслабился, а сказал четко и прямо: - На свадьбу - приду. А "благословения"... Ни тебе, ни ей оно не требуется. Ей - поздно уже. А тебе - и вообще... Так что бери, какая есть. Приданого дам тысячу, на больше не раскатывайся. Родиться кто - помогать буду. Но не жирно, чтоб не объелись. Остальное - после смерти моей, а будет она, это я тебе могу обещать, не скоро. Женишься? - Есть! - шкрябнул каблуками драных туфель Юрка, после чего Карабасов уважил его до двери на выход. Четыре года назад было, а как неделю тому... Как шар в лузу. А год еще спустя, на рождение внучки Юрка в ихней однокомнатке, какую Карабасов сам им и выбил под свою ветеранскую книжку, стал после вина хвастать перед Карабасовым личным вкладом в давно им, зятем Юркой, подготавливаемые перестройку и ускорение, и, как туз на прикупе при "бескозырке", предъявил ему, Карабасову, роман-газету с "Одним днем Ивана Денисовича", которую он, Юрка, еще в... Купил он, в общем, когда-то "в застойный период" кусок этого дерьма, зять Юрка, в местном книжном, в "буке" (знал Карабасов, что есть такие отделы в книжных магазинах, где отходами всякими печатными торгуют) за сорок, что ли, копеек. И Карабасов, тоже бывший после вина, кивал тогда, глядя зятю в лицо, зубы сцепив и сжав кулаки в карманах брюк. А что он мог еще? Ничего. Теперь даже против Юрки, мозгляка, он, Карабасов, не мог ничего. Кивал, сжав, сцепив. Даже достать, под нос сунуть, показать хотя бы... Не мог: нельзя. Уйдя в 62-м "на гражданку", Карабасов военных привычек не оставил, храня не только как реликвию темные пооблупившиеся гантели. Ими он отводил душу дважды в день дома: утром и вечером. На работе, пока в отделе состоял, в физкультдесятиминутку, введеную по всему заводу приказом директора, выполнял то же с двумя трансформаторами-анодниками, каждый килограмма полтора весом. Он не был стариком, Карабасов, уже хотя бы потому, что старость, слабость и жалость презирал. Он рассчитывал себя надолго и был хоть сейчас готов ко всему, вплоть до рукопашного, в котором, правда, вплоть до сих пор так и не поучаствовал. Даже в войну не привелось: по другому ведомству воевал. Но готов был всегда. Так что Юрку, казалось, ему хлопнуть было - что роспись в ведомости поставить. Что же удержало? Тогда Карабасов этого даже и не понял. Просто ушел, быстро и молча, как позже - на пенсию. А вот теперь - знал: и что, и почему. Время - общее, большое - нынче вроде как свернуло, и он, всегда ко всему готовый Карабасов, оказался от него где-то за углом: то, что было его, оказалось спиной к тому, что теперь, и из того, своего, ему теперь даже зятя, дохляка, вшу книжную, к сегодня пришедшуюся, не достать. Как в той шутке армейской: " - Спорим, в окно с десяти шагов молотком не попадешь? Не то, что стекло не разобьешь, а - даже в раму или подоконник..." "- Я, не попаду? А ну давай!" "- Давай". И тот, кто затеял спор, давал по казарме 5-7 шагов от окна до двери на выход, а остальные - за угол, по коридору: "- На, лупи!" Так и теперь. Тогда он это только почувствовал, а понял - сегодня. Только молоток свой всё равно не зашвырнул и держал при себе: время - штука гибкая, а стекло - хрупкая. Глядишь, и опять в казарму вернемся. Бывали уже повороты, не впервой. Хотя нынешний, как понял Карабасов, оказался куда круче прежних. "Что такое жизнь?" - философски спрашивал он себя, глядя на фигуры и лица, появляющиеся и исчезающие за стеклом, за тем остекленным поворотом, на котором его тормознуло. И сам же отвечал: "Жизнь есть терпение". Он любил этот державный, высочайший мудрый тост: "За терпение!" Теперь, как и всегда, это значило: "За жизнь!" Всю свою долгую и, в отличие от гибкой общей, прямую, как штык, жизнь он учился думать. Остальному - по обстоятельствам, без отдельной программы, а вот думать - шалишь! Уметь думать, как и уметь терпеть, означало - жить. Это он понял давно. Но если с терпением у него, Карабасова, был полный ажур, то думать он учился, заставляя себя сам, потому что те, кого заставляла это делать жизнь, погибали, не успев постигнуть даже азов трудного житейского мышления. Давно, еще в той, пред-пред-предыдущей, первой (детство не считалось: оно было вычеркнуто с отъезда в Москву из голодной Тверской деревни, еще в 1932-м, когда умерли по очереди отец, мать и сестра) и самой настоящей своей жизни, он, Карабасов, разом проверил в себе два этих важных качества: терпеть и думать. Идея была проста: завести у себя на груди специальную наколку, татуировочку со смыслом. Татуировка - дело нехитрое, захотел - получил, хотя моды тогда на это такой, как после войны, еще не было, но всё равно: при желании - можно. Но не ему, Карабасову. Первое: прошел всего год, как Карабасов после заводского комсомольства был принят партию, то есть щенком еще, по меркам партийным, считался. Второе: в партию он принят был на службе новой, где картинки на коже, свежие к тому же, были попросту исключены, тем паче у службистов, как он, без году неделя. И последнее: сам себе без опыта на груди такого наковыряешь, что... В общем, тут нужен был профессионал, урка. И не любой, а - художник, чтоб рисунок был по высшему разряду, как для ВСХВ. Урок же под рукой у Карабасова не водилось. Но был Илья, служивший где надо: в Бутырках. Илья - по необходимости - и оказался единственным человеком, посвященным в эту затею заранее и, соответственно, попытавшимся Карабасова тут же отговорить, уяснив риск предприятия. Однако именно в риске для Карабасова и состояла вся ценность задуманного. Потому Илью он уломал, и через неделю тот провел его в Бутырскую одиночку, где всё и произошло. Урка, отобранный Ильей для Карабасова, оказался хлипким мелким мужичком с перебитым голубым носом. "Пьянь," - подумал Карабасов еще с порога, а подойдя ближе - увидал еще и пальцы "художника", пляшущие у того, сидящего, на коленках. Он оглянулся на Илью, выжидательно стоящего сзади, но Илья кивнул, что понимает, и добавил: - Ничего. Нормально будет. Лучше его всё равно никого нет. - Всё будет путем, начальничек, не пожалеешь... - подтвердил, вставая, мужичок. Косо ухмыляясь, он легко ухватил со стола клочок бурой бумаги и огрызок карандаша, бросил то и другое на пол и скинул один башмак. Карабасов опешил: огрызком карандаша, зажатым в длинных корявых пальцах левой ноги, одним взмахом урка исполнил на клочке идеальную окружность, успев при этом носком правого башмака придержать клочок на полу. - Ты чего, - Карабасов сглотнул. - Ногами накалываешь? На такое он был не согласен. - Да нет, - мужичок нагнулся и протянул ему мелко, как на ветру, дрожащий клочок с окружностью. - Просто руками, начальничек, я это делаю лучше. Оставив бумажку без внимания, Карабасов спросил: - Покажи готовое. Есть на ком? - Есть. Как не быть? Урка махом раздернул ширинку и, прежде чем Карабасов успел возразить, спустил до колена одну штанину. Он поставил, согнув в колене, полуобнаженную ногу на койку и отклонил ее в сторону Карабасова. На тощей ляжке, предъявленной Карабасову, голубел, как с обложки "Огонька" снятый (хотя тогда, понятно, "Огонька" с такой картинкой на обложке быть не могло), храм Василия Блаженного с мягкими облаками ближе к паху и Лобным местом над коленом. Карабасов уточнил: - Сам колол? Без зеркала? - Ну, - хмыкнул урка. - Какие тут зеркала, начальничек? Еще показать? Да ты не стесняйся, дело понятное... - Хватит, - сказал Карабасов. - Сойдет. - А то нет, - ухмыльнулся тот, опуская ногу и возвращая штаны на место. - Когда будем? - Сейчас и будем. Карабасов обернулся к Илье и кивнул ему, что готов. Но урка перебил: - Нет, начальничек, не так сразу. Доску приготовить надобно. - Какую еще доску? - С "набором", начальничек. Штампик такой, из иголочек... Можно, конечно, и отдельной иголочкой, или "двоечкой", скажем, только ты... А дощечкой - хлоп и готово. Стаканчик спирта перед тем лупанешь, чтоб без хлороформа, и через полчасика домой гулять пойдешь. Урка опять ухмылялся. - Ну ты... - сказал Карабасов, подбирая слова и едва удерживаясь от мата (черт его знает, обидится - такого наколет...). - Делать будешь иглой. Отдельной. Понял? "Двоечкой", "троечкой" - мне всё равно. И без спирта. - Трудно будет, без спирта, - урка качнул головой, оценивающе глядя на Карабасова. - Долго ведь... Потом передумаешь - не то. Переделывать - хуже. - Тебе повторить? Карабасов начинал свирепеть. - Не надо. Как прикажешь. Неси, начальник, тушь и инструментик. Знаешь, какой? - Знаю, Артист, знаю. И Илья вышел. Урка действительно оказался мастером: колол он без трафарета и - безошибочно. Пальцы его, едва ухватив "инструментик" (две аккуратно и плотно - виток к витку, от ушек почти до острия - обвитые суровой нитью длинные швейные иглы), про дрожь будто забывали, и иглы шли точно по месту. Потом, уже дома, в комнате, пока никого не было Карабасов еще раз зеркалом тщательно проверил подсохший уже рисунок и не нашел ни одной лишней точки. Он, Карабасов, выдержал их все: от первой до последней пары. Глаза только щурил, вытирая пот бутырским полотенцем. Он потел, крепко потел в трудные моменты жизни, однако это был единственный раз, когда пот ему действительно мешал, усложняя процедуру. Но тем ценнее был результат. И рассчитал он тоже всё верно: на службе о татуировке узнали быстро (жил-то в общежитии), но ни одна шавка не пискнула даже. Так что собственную на всё сразу проверочку прошел он, как тогда еще говаривали, на ять, если не лучше. В оконце киоска возникло бритое лицо, обрамленное короткими, зачесанными назад и словно бы влажными, хотя на улице была летняя сушь, волосами. - Значок, будьте любезны. Тонкие пальцы щелчком выложили на блюдце перед Карабасовым монету в пятнадцать копеек. Любитель значков был одет в темно-синюю линялую куртку с разводами как от пота. Одно плечо куртки украшал плетеный погон. Второе плечо было без погона. "Ладно, погоди, щелкун..." Неторопливо развернувшись, Карабасов порылся в широкой картонной коробке со значками и аккуратно выложил зализанному щелкуну запыленный знак "С Новым годом!". Монету на блюдце он словно не заметил. Парень улыбнулся. - Проторгуешься, отец. Этот - дороже. Мне - другой: с партконференцией. Самый у тебя дешевый, между прочим. - Кончились, - равнодушно сказал Карабасов. - А с витрины? Не снимается? - Не продается. Этой мой личный. - А если я приплачу? Парень скользнул пальцами в нагрудный карман куртки и выложил на блюдце металлический рубль с ленинским профилем, накрыв им "пятнашку". - Пойдет? - Ты пойдешь. Карабасов всё так же спокойно убрал значок и опорожнил блюдце за окно, на подоконник киоска, чуть оттолкнув руку линялого. - Иди, гуляй. И стал смотреть мимо. Линялый же от этого вроде как пришел в восторг, и Карабасов тут же услыхал: - Молоде-ец, папаша: уже перестроился! А я вот - никак... Йе-э-э! Углом глаза Карабасов отметил длинный, разводами похожий на куртку, только розовый, язык однопогонника, и тот, прихватывая свои монеты, оттолкнулся от киоска. - Расти дальше, отец! Тебе тут, по-моему, тесно. Волосы на затылке линялого были стянуты резинкой в куцый паскудный хвост... "Мразь, - сказал себе Карабасов, поправляя пустое блюдце. - Гад, дерьмо. Следующее поколение. Те, кем Никитка собирался заселить коммунизм. Хватит с вас и конференции, жуки колорадские." Он повернулся к коробке и швырнул туда взопревший в ладони "С Новым годом!" Неделю уже как закончилась она, эта конференция. Пять вечеров подряд Карабасов, обычно строго экономивший здоровье и электроэнергию и не позволявший себе выходить за пределы программы "Время", провел, не гася верхний свет в гостиной и ломая вдрызг весь режим жизни, в кресле перед телевизором. Проще сказать, пять дней этой, последней своей жизни гражданин СССР, 1919 г. р., из крестьян, чл. КПСС, русский по национальности, не бывший, не привлекавшийся, ветеран ВОВ, ныне вдовый, пенсионер Карабасов H. И. отдал партийному форуму страны, проходившему в столице государства г. Москве в период с 28 июня по 1 июля 1988 года. Более того, к этому форуму Карабасов готовился. Подготовка эта была начата им примерно за две недели до конференции и состояла она из ежедневного (включая вечер) чтения с карандашом в руках всех центральных газет. Что, в свою очередь, также вызвало нарушение, но пока еще не режима, а только одного из жизненных правил Карабасова, потому как газеты эти, все - от "Известий" до "Вечорки" (за исключением, разумеется, "Правды", которую он выписывал всю свою партийную жизнь на дом) - приходилось брать на работе, то есть в киоске. Он позволил себе это. Дело, как он понял, было слишком серьезным, чтобы пустить его на самотек. Нет, его не занимала азартная сама по себе борьба за места в зале. Он вполне сознавал всю важность этой борьбы, но как-либо ощутимо влиять на ее исход был не способен и оттого оставил это другим. Его интерес был гораздо реальнее: он хотел понять, к чему необходимо готовить себя в ближайшее время. Время это, именуемое Перестройкой, он постигнуть не мог. Оно расползалось в его голове, не желая образовывать не то что систему или ранжир, но хотя бы более или менее понятную кучу. Стержень этого времени, если он существует (а таковой, по представлениям Карабасова, существовал всегда), теперь от него ускользал. С одной стороны - кооперативы, с другой - борьба с алкоголем и нетрудовыми доходами, без которых представить себе кооператив Карабасов был не способен. С одной стороны - гласность и плюрализм, с другой - тот же "Огонек" и "Московские новости", представляющие собой на фоне общей терпимой гласности ни много ни мало, а издания попросту враждебные, причем враждебные не только государству, гражданин которого он, Карабасов, является, но и всему социалистическому лагерю и социализму в его, Карабасова, понимании в целом. С одной стороны - разоблачение коррупции и чуть ли не мафии, с другой - чуть не братание с изначально коррумпированным западным руководством, да еще таким западным, что западнее уже некуда, дальше уже опять свои... Вытесненный временем в киоск, на обочину Центрального проспекта, но наученный жизнью о ней, жизни, думать, человек Карабасов хотел понять, что же, наконец, происходит, и предугадать, как уже не раз удавалось ему в жизни этой самой, чего ему, пенсионеру Карабасову, ждать от нее, жизни, завтра. Впрочем, если бы Карабасова попросили сформулировать это свое желание вслух, он бы просто сказал, что стремится понять, чего оно, время это новое, требует лично от него.

Но ни на один из этих жизненных вопросов четкого ответа XIX-я Всесоюзная партконференция ему не дала. Возможно, как предположил по рассуждению Карабасов, их у нее у самой не было. Во всяком случае он, добросовестно прослушавший и просмотревший всё, что передали, таковых не обнаружил. Однако выводы кое-какие, его лично касающиеся, всё же сделал. Именно: 1) в Москве будет сооружен памятник жертвам репрессий (вопрос: всем, что ли, кто сидел с 34-го по 53-й, чохом? или только реабилитированным и восстановленным в партии? туман...); 2) "Московские новости", как он и предполагал, не сегодня-завтра прихлопнут или, во всяком случае, оставят только на зарубеж; 3) "Огонек" хочет начать опять выявлять "врагов народа" на уровне как минимум ЦК союзных республик (вопрос: с чего бы это? сами же через номер 37-й год сквозь зубы поминают, чуть не плачут), но Политбюро - против (неясность: почему?); и с самим "Огоньком" тоже неясность: редактор что, тот же самый останется? (плохо: с редактором - ладно, им виднее, но во всем прочем таких неясностей на государственном уровне быть не должно). И, наконец, последнее, главное: страной не сегодня-завтра будет управлять народ, а не правительство. А что - кто! - такое народ? Он, например, Карабасов, - народ? Нет. Зять Юрка - народ? Хрена с два!.. Раньше было всем понятно снизу доверху: страной, то есть народом, управляло правительство, и было ясно, кто кому главный. А теперь как? Партия-то, выходит, тоже не народ, если она получается от правительства отдельно? А правительство, оно - народ или нет? Да народ же - лес, сучья, трава, табак, прах, в конце концов, и пепел! И он, Карабасов, тоже - травинка, былка, крошка табачная, на понюх не хватит... А правительство - егеря и лесники, пропольщики и дровосеки, на что им лесом - самим! - право выдано. А иначе - как это? Трава над лесником? Но это, впрочем, был уже вопрос скорее философский, чисто теоретический, чем имеющий отношение к реальному делу, потому Карабасов, на него выйдя, тут же его и бросил, оставляя на будущее в твердой надежде ответ получить уже известный. Исписав таким образом строгим стремительным почерком три тетрадных листа (старая, довоенная еще привычка формулировать неясное на бумаге для выявления сути), Карабасов отложил ручку уже и подвел уже просто себе в голове, без бумаги, личные свои итоги: правды, как он понял еще в возрасте под пятьдесят, в единственном числе не знает никто; правд много, но ему, Карабасову, достанет и одной, первой из известных (вспомнилось из песни: "Не вини коня, вини дорогу, и коня не торопись менять", это было сказано точно: коней много, а свой - один, самый-самый...). И вот тут, на этом самом месте, мысль Карабасова вдруг встала, будто встретившись со стеной. Стена была красного, с редкими темными выщербинами, кирпича, ливнями мытая, молниями колотая, на крови стоящая, старая, от времени потрескавшаяся, но - Стена, а не "памятник архитектуры". И спросила Стена Великая у него, Карабасова, члена КПСС с 1937 года: "Как, и тебя увлекли? И ты поддался?" "Нет, - сказал Карабасов. - Нет, клянусь. Я верен Партии." "Но Партия решила неверно? Ты, коммунист Карабасов, не согласен с решением Партии? Ты подверг его сомнению и, значит, тоже стал перестройщиком?" "Нет, - повторил Карабасов. - Нет! - закричал он. - Я записал всё, что думал, и ты можешь проверить. Здесь нет ни слова против Партии! Я помню о партийной дисциплине и готов отвечать за то, что подумал." "Но ты, коммунист Карабасов, вошел в рассуждение о Партии и народе и тем самым попытался разделить целое на часть и часть." "Да, я ошибся, - и Карабасов повинно опустил голову. Я спутал, оступился. Но теперь я всё понял. Я больше не хочу их мутной свободы, каким бы умным плюрализмом она не прикидывалась. Я помню о дисциплине. Да. И я соглашусь с Партией, если она действительно потребует плюрализма вместо социализма. Клянусь." И Стена отпустила его. Не колеблясь ни мгновения, он тем же четким почерком проставил под последними записями в новой, едва начатой им тетради дату: 2 июля 1988 г. и - подпись. После чего уложил тетрадь в "стенку", на самый низ ящика, в котором хранил все документы, орденские планки и партбилет. Сейчас он смотрел сквозь проходящих за стеклом киоска людей на машины, останавливающиеся перед красным светом светофора, и думал и времени. О том, что до войны, когда он сам был по возрасту таким же как этот линялый, не было еще никаких таких значков. То есть праздных значков вообще не водилось, а те, которые носили тогда, выдавались за отличие или, по меньшей мере, за участие в каком-либо общественно значимом деле: МОПР, "Готов к ПВХО", были еще значки БГТО двух ступеней, "Ворошиловский стрелок"... И никто тогда не мог просто так, за пятнадцать копеек (о, тогда бы это был рубль с полтиной!) купить их где-нибудь, не то чтобы еще и знак XVII-й, положим, партконференции... Когда же она была? Нет, он, Карабасов, помнил: почти перед самой войной проводилась она, в январе либо феврале 1941-го. Это была третья пятилетка. Тогда всё было по-другому. И жил он тогда в Москве. Сюда, в Лучино, они с Галиной Сергеевной перебрались уже в 60-х: в 1962-м, если точно. В 60-х он тоже что-то почувствовал и - ушел "на гражданку". Но это было только полдела, а он, как всегда, продумал всё до конца. И вот они с Галиной Сергеевной и десятилетней Валькой перебрались в Лучино, из двух московских - в три лучинских комнаты. Нет, он не ошибся, приняв тогда непростое решение убраться из столицы, из-под "фонаря", в тень, хотя... Да, это был его первый самостоятельный шаг. (Да нет, какая там самостоятельность. Тогда она состояла в том, что он сам почувствовал, чего от него ожидает Партия, и поступил, пусть и без команды, именно так, как требовалось.) Это был первый шаг в сторону обочины. Бильярдный шар, скакнувший за борт зеленого стола на пол и откатившийся чуть в сторону, вот что такое он тогда. И никто не имеет права упрекнуть шар за это. Виновно время: кий, пославший шар именно туда. Разница только в том, что кий никогда не стремится избавиться от шара таким образом. В бильярде это возможно только в случае неточности или ошибки... Мария. Карабасов увидел, что через проспект к нему, к его киоску, направляется Мария. Супруга его, Галина Сергеевна, умерла в 1983-м. Таким же... Да нет, какое там таким! Летом, похожим на это разве что своею погодой. Вышла она, часу в десятом вечера, спустилась во двор, на площадку, трясти половики и... Он тогда не почувствовал ничего. Наверное, потому что гибель одной былинки не значит ничего для партии или государства. А она была к тому же беспартийной, супруга его, Елена Сергеевна. Именно поэтому.

Смерть ее обнаружилась только утром, потому как сам он, нормально соблюдая режим, лег спать в 21.40. А в 6.50 утра (сам он вставал в 7.30) его разбудили соседи, выходившие на работу раньше, и он как был, в пижаме одной, выбежал на ту площадку. Галина Сергеевна уже была укрыта простыней. О ней уже позаботились. Ему рассказали, что она лежала, зажав в руке венчик для половиков. Причина смерти - давление. Потом ему было трудно. Галина Сергеевна служила ему так же, как сам он служил Партии. Да, вот она-то и была народом. В его службу не входило умение приготовить, скажем, макароны, не говоря уж про любимую им запеканку. А Валентина, дочка, через полгода замуж спряталась. У них и так отношения были - как положено, без особой ласки, а тут еще зять... Марию Карабасов нашел только через год. И это еще повезло. Она склонилась в окошку. - Здравствуй, Коля. Ты зайдешь сегодня? - Здравствуй. Нет. Карабасов не допускал личных дел во время работы. - А я твою запеканку сделала... - Спасибо. Завтра, наверное. - Хорошо, я поставлю в холодильник. - Поставь. - Завтра?.. - Да. Ему повезло с Марией. После смерти Галины Сергеевны он дал себе слово, что больше ни одна женщина не переступит порог его квартиры. Он помнил о дисциплине. И Мария это поняла. Они встречались у нее, и - только тогда, когда возможность встречи появлялась у него. Отдыхали тоже порознь. Он - обычно в санатории, она - где-то в Крыму, под Судаком. Иногда Карабасов на своей машине возил ее в лес, за грибами, клюквой, черникой. Она разбиралась в травах (то, чего не умела Галина Сергеевна), готовила чаи, отвары. Галина Сергеевна была моложе его на восемь лет. Мария - на три. Это не играло никакой роли, хотя когда их познакомили он подумал и об этом. Но выглядела Мария хорошо и здоровья была крепкого. Он ни разу не пожалел, что выбрал именно ее. Он не был у нее три дня и собирался зайти сегодня. Но она нарушила дисциплину, придя к нему на работу. Слева за стеклом возник зять Юрка. Карабасов, глядевший перед собой, отвел взгляд чуть вправо. Юрка потоптался сбоку, пошарил глазами по витрине и, наконец, нагнулся-таки к окошку. - Привет, дядь Коль. - Здравствуй. Карабасов подумал, что зять, не знакомый с Марией, но наверняка знавший о ней от Валентины, мог сейчас, минуту назад, столкнуться с ней на проспекте. Такого не случилось бы, не нарушь Мария дисциплину. Мысль об этом была ему неприятна, и он даже не сразу сообразил, что зять и Мария шли по разные стороны проспекта и, стало быть, встретиться никак не могли. - Дядь Коль, и ты тоже всё распродал? Карабасов чуть двинул плечами. - А "Огонька" не осталось? - Нет, - сказал Карабасов, уяснив причину появления зятя. Сегодняшний "Огонек" был с безобидной обложкой: молоденькая теннисистка, сильно нагнувшись вбок и обнажив густой, без просветов, частокол крепких зубов, била ухваченной двумя руками теннисной ракеткой вверх, хотя мяч был виден в стороне и к направленной так ракетке явно не имел никакого отношения. Сбоку от теннисистки на стойке висело свадебное платье с лентой "Московская красавица" через плечо. Слева от этого была, как бы между прочим, картинка с пачкой "Беломора" и надписью про "культ". Внутрь журнала Карабасов на работе не заглядывал. - На кой тебе "Огонек"? Юрка крутнул задом, пристраиваясь локтями на подоконнике, и объяснил: - Там статья классная: "Четыре встречи с Хрущевым". У нас мужик на работу принес, читали - обхохотались. Так точно, не осталось? Посмотри, дядь Коль. Я уже в трех киосках был. Последняя надежда... - Нету, - сказал Карабасов и подумал: "Вот и до Никитки добрались". - Жа-алко. Юрка что-то тянул, не уходил. Карабасов снова смотрел мимо. - Дядь Коль, я тут еще спросить хотел... Карабасов вернулся взглядом к нему. - Помнишь, ты письмо на Совкова в партком написал? Ну, лет шесть, что ли, назад... Карабасов чуть подобрался внутри. Помнил он то письмо. Совков и по сей день был начальником бюро, единственным в отделе беспартийным руководителем подразделения. Два года назад Карабасов служил под его началом... - С чего это ты? - Да так, в бюро сегодня вспомнили. - Ну и чего? - Разговор был. Совков сейчас из Болгарии вернулся. - Что? - В турпоездке был. Зашел к нам, мужики и вспомнили. Ты тогда что, донос на него накатал? - До-не-се-ние. - Понял. А из-за чего? - А ты что, не знаешь? Ты тогда уже служил на заводе. - Да в отпуске я был, что ли... Слыхал, конечно, краем, но... - Начальник бюро Совков пытался опорочить коммунистов в глазах общественности. Вел антисоветскую агитацию. - Какую агитацию, дядь Коль? Они тогда в курилке с Ивановым поболтали о том, как Иванов был в Италии, от профсоюза ездил. Их там по заводам водили. Ну, Иванов и сказал, что он разговаривал с рабочими, спросил их про отношение к коммунистам своим, там, в Италии. Это сам Иван рассказывал. И итальянцы эти ему сказали, что коммунисты у них - бездельники, работать не хотят, одни собрания и забастовки устраивать умеют, и всё. - Я этого не знаю. Я слышал как Совков, придя в бюро, заявил, что итальянские коммунисты - тоже раздолбаи. Тоже. Так и сказал. Я это сам слышал. А над моими возражениями он смеялся. И остальные смех его поддержали. И он еще добавил: рад, мол, что сам беспартийный, а то они - это про коммунистов! - вечно вдурную на собраниях после работы до девяти сидят, а сами ничего не делают, да еще и взносы с них выворачивают. - Так ты, выходит, интернационалист, дядь Коль? За итальяшек вступился? - Я вступился за честь Партии. - Итальянской? - Коммунистической Партии, членом которой состою! - Поня-атно... Ну ладно, дай "Огонек". До завтра, Вальке почитать. Ты ж себе оставляешь? - Я уже сказал: "Огоньки" кончились. А свой личный я никому давать не собираюсь. - Слышь, дядь Коль, а ты ж сталинист! Самый что ни на есть. - Я? Эту тему Карабасов с Юркой не обсуждал и обсуждать не собирался. Он знал свою правоту и доказывать ее кому-то резона не видел. Тем более - Юрке, тем более теперь. Стекло и молоток. Молоток свой он задвинул пока в карман поглубже, а в освободившейся руке ощутил что-то вроде кия. Сейчас это был более подходящий, деликатный инструмент. Оттого продолжение разговора звучало так: - Нет, любезный. Ну какой же я сталинист? Я Сталина, можно сказать, и знать не знал. Я - это... брежневик, брежневист... Хрущевец, одним словом. - Ты? Ты, дядь Коль, хрущевец-шестидесятник?! Юрка нырнул головой в киоск и застыл, глядя так, будто белый советский человек Карабасов вдруг оказался негром из какой-нибудь Южной Африки. Из чего Карабасов заключил, что Юрку он уел. Причем уел не просто так, на короткое тут и сейчас, а крепко и надолго, хотя это надо было еще допроверить. И Карабасов, чуть откинувшись назад от Юркиного рентгеновского взгляда, заложил ногу за ногу и пустил контрольный шар: - А ты что, любезный, не знал? Да ведь если не я хрущевец, то кто же? Может, ты? Так ты при Никите Сергеевиче еще и азбуки не знал. Нет, безусловно, Никитой Сергеевичем при приходе к власти были допущены определенные ошибки, но впоследствии... Однако Юркино лицо уже изменилось и Карабасов был перебит ответным щелчком: - Ты, дядь Коль, не простыл, случаем? Сидишь тут на сквозняках, а температуру, небось, со вчерашнего не мерил... На Юркиной физиономии было высшей пробы озабоченно-участливое выражение, но это был давно знакомый Карабасову театр. Потому, решив больше не рисковать, он половчее перехватил кий и дал прямого верняка: - Враг ты, Юрка. Всему нашему враг. И перестройке с ускорением - в первую очередь. Деформал и кооперативщик. - Кто... Кто, я? Шар вошел в лузу чисто: Юрка, инженер на 160, кооперативы не одобрял. - Я - кооперативщик? Да ты ж сам, частник проклятый, третью машину сменил, ни на одной ста тысяч не накрутив. А книжке твоей ветеранской - рубль цена. Ты ж всю войну по штабам бумажки писал, а автомат - хорошо, если в сорок шестом увидал, а то и в сорок девятом... То-то тебя при Хрущеве из армии поперли. - Враг, - повторяя это, Карабасов чуть опустил кий. - Сопляк, а уже враг. Ты по нашей кровавой истории как по календарю шлендраешь, а я ее... А что писарем был, так про нашего брата писаря наш фронтовой советский поэт Борис Слуцкий таким, как ты, для памяти сформулировал: "Полкилометра от смерти - таким был глубокий тыл, в котором работал писарь. Это ему не мешало. И низким, земным поклоном писаря поблагодарим". Запомни это. Стишки эти были старой, еще шестидесятых годов, заготовкой. Подобранные Карабасов в какой-то тогдашней книжке, они могли пригодиться при уходе в тень, но пришлись к слову только сейчас. И подача вышла точной - Юрка стихов не ожидал и ляпнул первое, что на язык пришлось: - Да еврей он, твой Слуцкий. - Еврей? - в этом Карабасов уверен не был, но это было и неважно. - Мне он, может, и еврей. А тебе - фронтовик! Понял? И - брысь отсюда. Карабасов чуть привстал и махнул на Юрку как на муху, но Юрка уклонился и, из киоска не убравшись, вдруг опять сменил интонацию на мирную: - Дядь Коль, а ты последнего Слуцкого читал? Ну, в периодике... Карабасов не поддался. - Не надо мне твоего "последнего". Я фронтового читал. И - хватит. Кончен разговор. Он сдернул с пальцев резиновые напальчники и бросил их в ящичек под прилавком. Но Юрка заканчивать не собирался. - Так вот у последнего Слуцкого... Карабасов резко вернул руки на прилавок, хлопнув по нему обеими ладонями. - Всё. Хватит. Он недобро собрал пальцы в кулаки и продолжил укоризненно: - Гад ты, Юрка. Гад. Меня замарать хотел - не вышло. Так ты за поэта-фронтовика взялся... - Товарищ Сталин письменный, - вдруг трепетно-ласково сказал Юрка, обращаясь будто и не к Карабасову, вставшему уже закрывать киоск и от неожиданности замершему, - газетный или книжный, был благодетель и-истинный, отец народа не-е-ежный... - стих лез из Юрки как повидло. - Товарищ Сталин устный, звонком и телеграммой, был душегубец грустный, угрюмый и упрямый... Любое дело делается не так, как сказку сказывали. А сказки мне не требуются, какие б ни нав...яз... Подвела Карабасов то ли рука собственная, перекосившая и тем самым заклинившая стекло, то ли поспешность, на какую окошко киоска рассчитано не было, а скорее всего - просто качество пазов отечественного производства, сработавшихся за те годы, что киоск этот тут простоял. Ну, как бы там ни было, а Юрка, уже завершающий чтение, умудрился не только сообразить, что происходит, но и убрать голову из оконца киоска "Союзпечати", посредством какового киоскер-пенсионер Карабасов H. И. намеревался его гильотинировать. Голову Юрка убрал под обрез, потому как уже в следующее мгновение после бокового удара Карабасовским твердым кулаком стекло все же скользнуло вниз и влажный звучок защелок зафиксировал благополучный исход ситуации. Карабасов вытер ладони о рубаху. - Это, - донеслось до него из-за стекла, - между прочим, из последнего Слуцкого. - Ага, - сказал Карабасов. Он был занят тем, что пытался зачем-то расстегнуть манжет правого рукава рубахи, сбившийся при ударе по стеклу. Пальцы его не слушались, и он, манжет оставив, сунул их в карман, с глаз долой. Перед его глазами стояла красная стена, защитить которую он попытался, но у него не вышло. - Блядь, - сказал Карабасов вслух. - Сука!

С полпути домой пришлось вернуться в киоск за "Огоньком". Он чуть поколебался, но все же вернулся. "Огонек" нужен был для дела, а дело Карабасов всегда понимал как дисциплину, которая - он знал это по опыту - даже если и не спасет само дело от провала, то уж точно избавит от упреков исполнителя. Отсюда мысль его, по пути в киоск и обратно, ушла на ситуацию в целом. "Они забыли о дисциплине. И не вчера, не неделю, не год и даже не десять лет тому, а гораздо раньше. Даже не в 56-м. Это началось когда не стало Хозяина. Всё держалось на нем, и как только Он умер - все остальные, эти хрущевские жополизы, взбесились от радости. Хозяин держал их на поводке, а теперь они решили, что свободны. Нет, перед этим они еще убили товарища Берию. Хорошо, что они рассказали наконец об этом вслух, признались. А Хозяин, Он ведь - на даче, где свидетелей не было... Значит... Нет. Нет-нет. Они бы не посмели. Товарищ Берия узнал бы об этом и... Он любил Хозяина. Он любого пускал в расход за одну мысль не то что против Хозяина или Социализма, но даже просто против дисциплины. И пока Хозяин был жив, это понимали все. Все! И ни одна сволочь с такими мыслями не могла шляться по улицам. За это они его и убили. И только потом, позже, уже в 56-м посмели поднять руку на Хозяина. Организовал это Хрущев, но первым начал Микоян. Об этом сейчас мало кто помнит, но я помню. А потом пошло... До самого 64-го. Брежнев, конечно, понял, что надо тормозить, но так и не стал Хозяином. Второго Хозяина уже не будет, и Брежнев не справился, хотя пытался. Никитка выбил всех, кто мог бы помочь Брежневу наладить всё как надо. Оттого и начались взятки и всё остальное, чего при Хозяине быть не могло. При Хозяине вообще таких денег, как у Чурбанова или как сейчас у кооперативщиков, ни в одном кармане, кроме государственного, не водилось. И правильно. Потому что - Социализм. Но они отменили дисциплину, и всё развалилось. Нет, еще не развалилось, но начало разваливаться и продолжает. Они могут погубить Социализм. И теперь об этом нельзя даже сказать вслух... Но я не против Партии! Партия рано или поздно разберется во всем. Нужно, очень нужно дожить до этого. Трудно. Очень трудно, но нужно. Дисциплина. Лагеря-а... Они хотят поставить памятник. Может и поставят, если успеют. Успеют, наверное... Гады. Им, тем что в лагерях, было легче. Они знали, за что наказаны. А я? Меня - за что? Они сидели за то, что были против Партии и, значит, против народа. А сейчас Партия... Да, Партия - против меня. Но я же не против Партии!.. Всё, хватит. Я не должен думать об этом. Такие мысли - тоже нарушение дисциплины, а я должен делать дело, которое кроме меня, наверное, не сможет сделать никто. А если и сможет - я лишним не буду." Он запер изнутри входную дверь и прошел в комнату, где стояла картотека. Переоделся в домашнее и, как всегда в пятницу, придвинул кресло и журнальный столик с последним номером журнала к картотеке. Достал очки, шариковую ручку и карандаш. Рядом положил стопку чистых карточек и томик "Уголовного кодекса". Снял с руки часы. На часах было 17.58. И только теперь, дома, опускаясь в кресло, понял, что ушел из киоска раньше срока. Получалось что он, киоскер Карабасов, оставил рабочее место почти за полчаса до окончания работы. Но изменить уже ничего было нельзя. Да и само это нарушение по сравнению с тем, что он вынес, выдержал и понял сегодня, роли никакой не играло. Хотя, конечно, это не могло служить оправданием. Его вина оставалась виной, просто сейчас было не до нее. "Потом." Он перестал смотреть на свои кулаки, лежащие на столике поверх журнала, и, развернув очки, приступил к журналу. На обложке фамилий не было. Следующие три страницы занимала информация о конференции. Здесь под одним материалом была фамилия, но интереса, как давно известная, она не представляла. Карточка на главного редактора уже имелась, и там хватало и без этого. А вот дальше шел раздел писем, служащий основным источником. 'Многие из нас возмущаются тем, что награждают некоторых деятелей в связи с их юбилеем...' "Ясно." Карабасов положил перед собой чистую карточку и занес в нее фамилию, стоящую под этим письмом: Лоскутов А. К., г. Магадан. Чуть ниже дал, как обычно, отсылку на источник: "Ог." № 28 июль 1988 г., стр. 4. Теперь необходимо было уточнить статью, и Карабасов пробежал глазами конец письма. Письмо было дурацким. Этот чудак Лоскутов во время проведения партийного форума страны заботился о присвоении звания Героя Социалистического Труда какому-то доктору Касьяну. Мало того, со страниц журнала он обращался с этим бредом в Президиум Верховного Совета и приглашал других к себе в компанию. "Чушь какая-то, - подумал Карабасов, собираясь порвать испорченную карточку, но вспомнил о начале письма и перечел его еще раз. 'Многие из нас возмущаются тем...' Нет, карточку на Лоскутова рвать не стоило. Этот Лоскутов не был чудаком. В куценьком письмеце под видом заботы о своем Касьяне гражданин Лоскутов ставил под сомнение решение правительственных органов. А это была чистая 58.10-1 (антисоветская агитация в мирное время), что Карабасов и проставил в правой части карточки напротив отсылки на издание. Дальше пошло проще. В следующем письме порочилось имя тов. В. В. Гришина, бывшего первого секретаря МГК. Подпись - О. H. Бондаренко, кандидат исторических наук. Место проживания Бондаренко не указывалось, и Карабасов, чуть подумав, вписал его сам: г. Москва, сделав на всякий случай рядом пометку карандашом: "уточнить". Отсылка. Статья - 58.10 (контрреволюционная агитация). В этом же письме упоминалась еще одна фамилия: Р. Медведев, историк. И, стало быть, была заполнена еще одна карточка. Еще письмо. Еще карточка. Еще... Стопка заполненных карточек росла. А вот и еще один знакомый автор: Д. Лихачев, академик. "Тоже письма пишет. А он, академик этот, уже сидел, оказывается... Рецидивист." Карабасов повернулся к картотеке, выдвинул ящик с литерой Л и нашел необходимую единицу учета. Добавил еще одну отсылку к трем уже имеющимся. Статья была прежняя - 58.10-1. Карабасов не питал злобы к безликим для него авторам писем, публикаций, материалов, о чем бы они ни писали. Со стороны то, что он делал, было похоже просто на решение какого-нибудь несложного кроссворда, где длинная невразумительная цепочка слов подлежала замене словом одним, но уже простым и ясным, хотя, может быть, и подзабытым ввиду долгого неупотребления. Эмоции при этом могли быть только помехой. Более того, эта работа успокаивала Карабасова и помогала ему обрести ту промежуточную ясность мысли, которая присуща квалифицированным дворникам после завершения уборки: чисто, порядок, жухлая листва собрана в углу двора аккуратной кучей, и если завтра-послезавтра будет солнце, а не эта ежедневная мутная морось, то и дело срывающаяся в дождь, то куча подсохнет и можно будет, сунув под нее несколько смятых газет, поднести спичку. Такая вот работа. Не бог весть как почитаемая, но без нее во дворе будет бардак. Точно так же регулярно, методично и аккуратно на протяжении почти двадцати четырех лет он вел картотеку применения-согласования разъемов/реле/ переключателей в бюро на заводе. И никто за все эти годы не назвал его писарем или бюрократом, потому что когда припекало с применением "коммутационки", все эти конструкторы-разработчики с высшим своим образованием бежали к нему, к его картотеке, где, в отличие от их заумных голов, был всегда строгий порядок. Именно так - и в этом Карабасов был убежден - будет и с этой картотекой. 19.00. Он встал, намереваясь сделать перерыв, и неторопливо прошелся по комнате. "Зять, - вспомнил он. - Зять должен заканчивать работу в 17.30. К киоску же он явился около 16.15. Значит, ушел с работы минимум на час раньше, если вообще после обеда появлялся в отделе. Саботаж. 58.14 (уклонение от работы с целью саботажа)." Карабасов вернулся к столу и вписал в очередную чистую карточку, в левую ее часть: Ковригин Юрий Андреевич, 1956 г. р., инженер; затем - в часть правую: 08.08.1988 г., 58.14. И еще - строкой ниже: 58.10-1. До сих пор Карабасов не заносил в картотеку людей, знакомых ему лично. Просто в голову не приходило. Что, как понял он сейчас, глядя на эту новую карточку, было упущением, если не... "Недоносительство", - подумал Карабасов. Карточка зятя отправилась в стопку заполненных, а на новой, чистой, появилось, словно впечатанное твердым строгим почерком: КАРАБАСОВ Николай Иванович, 1919 г. р., чл. ВКП(б)-КПСС с 1937 г., киоскер Лучинского отд. "Союзпечати", пенсионер. 08.08.1988 г. 58.14 (саботаж); 08.08.1988 г. 58.12 (недонесение)

Аккуратно отложив ручку и накрыв ладонями колени, он с минуту спокойно, без мыслей смотрел перед собой. Перед ним не было ничего. - Сталинист, - произнес он. - Это я-то... Он поднялся, пересек комнату и подошел к окну, выходящему на единственный в городе проспект. Он стоял перед стеклом, и оно даже не отражало его. Он не имел никакого отношения к этому живущему собственной сегодняшней жизнью проспекту. - Сталинист, - повторил он. - Нет, любезные, я им и тогда - никогда! - не был. Я - боец сталинского набора, - говорил он, обращаясь уже к журнальному колченогому столику, покорно терпящему на своей полированной спине развернутый номер "Огонька". - Я был и всегда, в любые годы, оставался сталинцем. Поняли, господа спекулянты, кооперативщики, бухаринцы, мать вашу?! Ста-лин-цем! Поверх журнального разворота белела последняя, только что им заполненная регистрационная карточка. "Сопляк, "писарем" меня обозвал! Я служил в НКВД. В Народном - слышите вы, все? - Народном комиссариате внутренних дел. Не я его придумал, как и все те внутренние дела. Я был всего лишь регистратором. Я не имею никакого отношения к преступлениям. Тогда это была работа, необходимая Партии и народу. Необходимая! А теперь... Теперь это не нужно? Вы уверены? Теперь это считается преступлением? И вы - все, кто родился позднее, - чистые и сухие? Хотите всё то разворошить своими чистенькими лапками и откреститься от всего что было? Но вы такие же, как мы! Вы же до сих пор Его боитесь!.." Он набрал воздуха и задержал дыхание: внутри что-то мешало. "Чепуха, - подумалось ему. - Сейчас, сейчас..." Он шагнул к шкафу и открыл дверь широкой секции, где висел второй уже год не одеваемый им мундир с медалями, орденами и знаками, выданными ему в разное время за дела, которые он сам считал самыми важными в жизни: в жизни вообще - и страны, и своей личной - в жизни Партии, которую он всегда полагал мудрее, честнее и справедливее самого себя и которой служил ни много ни мало, а всю свою единственную цельную жизнь, по сегодня включая. Служил как мог. Как умел. "Муж и жена не разберутся... - вспомнилась вновь утренняя фраза. - А детям-то, детям - как?.." Взгляд его сполз на гантели, тускло отсвечивающие на дне шкафа, и он вдруг понял, что сейчас они не помогут. "Если Отец умер, да умер не просто, а и умерев - умирать продолжает, детям Его не поможет уже ничто." Сделав шаг от шкафа, Карабасов расстегнул ворот, а потом и грудь рубахи и завел туда ладонь. Выдохнул в два приема: - Боль... какая... До ванной, к которой он почему-то направился, оказалось очень далеко, и Карабасов впервые пожалел, что квартира его - трехкомнатная, а не однокомнатка: ванная была бы ближе. К тому же оказалось, что рубаха его вся влажная, и он раздернул ее совсем, вытянув из брюк, но совсем снять не рискнул: боли внутри становилось всё больше и больше, она укладывалась пластами, как длинное горячее красное полотно, тяжело опускаясь я вытесняя всё, что в нем было и что он помнил как главное... 1938 - год поступления в регистратуру НКВД и год вступления в Партию 1941 - переход в НКГБ, начало войны, уход на фронт, в "писаря" при штабе 1945 - победа и возвращение в Москву 1953 - смерть Отца 1956 - ХХ съезд 1962 - уход "на гражданку" 1986 - уход на пенсию, в киоск, на обочину И опять, короче и сильней: 1938 и 1953, 1938 и 1953... Боль и боль. Боль. Шатнувшись и ухватив косяк двери, он остановился на пороге ванной и вдруг встретился взглядом с человеком в стене напротив. Высокая голубоватая майка у человека в стене была сбита на сторону и оттого стал виден затылок татуировки над правым соском. "1938... Я нанес Его в тридцать восьмом, чтоб навсегда..." Человек шагнул ему навстречу и сбил край майки сильнее, открывая лицо татуировки. Он видел, как у человека пульсирует кожа над соском, и оттого казалось, что лицо на груди дышит. "Я нанес Его на левую, а у него - на правой... Почему? Почему у него сердце справа!.. "Мишень, - подумал он. - Хорошая мишень... Слишком хорошая... В этот раз не промажут..." - И всё... - шевельнул губами он. - Всё, - подтвердил человек в стене. Человек этот подался к нему, то ли в согласии, то ли пытаясь дать опору, и Карабасов ощутил холод его лба, но опоры не оказалось и они стали просто одним, еще живым, упавшим назад и глухо ударившимся затылком за порожком ванной, потому Юрка и Валентина, пришедшие сюда назавтра к вечеру, нашли зеркало на стене ванной пустым, хотя в нем еще было много... Очень много... И это тоже были люди.

1988

Yuri Kanchukov 2:5017/10.17 14 Mar 99 18:55:00
Юрий Канчуков
Р О Г А И З О Б И Л И Я
"Все люди знают, что то-то и то-то невозможно. Но в один прекрасный момент появляется невежда, который обо всем этом понятия не имеет. Он-то это и де- лает." (Почти по А. Эйнштейну)
Мир был прекрасен, асфальт - теплым, мысли - светлыми, а то, что люди назвали совестью, превратилось на время из дикого и неугомонно скребущего внутри кота в уютного котенка, развязно млеющего на проталине люка сети городской канализации среди зыбкого снега нынешней зимы. Если вы хоть когда-нибудь, пусть даже и недолго, но были студентом, то почти наверняка поймете меня: вряд ли забудешь ту нещадную сковороду, которую до белого каления нагревают в институтах дважды в год и по которой заставляют мотаться нашего брата студиозуса, именуя всё это шипящим словом "сессия". Так вот, как раз с этой самой сковороды я в очередной раз и соскочил, сдав ее напрочь до весны ко всеобщему удовлетворению.
      (На четвертом курсе уже редко ставят "удовлетворительно", потому не стоит понимать меня буквально.) Брел я наобум: район этот знал плохо, но не настолько, чтобы спрашивать дорогу, если понадобится выбраться назад, в старый добрый Центр, к Площади. Впрочем, бесцельное мое путешествие цель всё же имело. В моем кармане покоилась прелестная японицкая электрозажигалка, доставшаяся мне от случайного знакомого по новогоднему столу, намеревавшегося отправить ее в моем присутствии в мусоропровод. Очаровательная золотистая вещица, исправно дающая искру, но презрительно исторгающая вон живительный газ, которым я пытался ее начинить. Так что целью сегодняшних моих поисков была какая-нибудь неизбалованная клиентами контора по ремонту подобных или сходных устройств. Подходящие, на первый взгляд, заведения в Центре оставили у меня впечатление, что там чинят только примусы и керогазы. Добавка "электро" вызывала у тамошних спецов благоговейный трепет. Потому сейчас я и шагал в старой части города, глазея на нечастые вывески малых размеров. ЭТА надпись была бы наверняка мною пропущена, не окажись на ней волнующего крупновыведенного слова "РЕМОНТ". А дальше... Вы должны понять мои чувства, ибо полностью надпись на листке, прикнопленном к двери подъезда, а ранее явно выдранном из пропружиненной в корешке общей тетради, гласила:
С т а н ц и я Ю н ы х Т е х н и к о в
РЕМОНТ Вечных Двигателей НАЛАДКА Рогов Изобилия.
Вот так, скромненько. Поняли?
Я достал сигарету. Размял. Дверь, ведущая в подъезд, - обыкновенная. Когда ее открывали, то часто пользовались ногой, это было сразу заметно... "Ремонт вечных двигателей и наладка..." Всё начинало походить на дурную бульварную детективо-фантастику, и я, непроизвольно подчиняясь законам жанра, затравленно крутнул взглядом по пустынной улице: нормальные жилые дома, подсыхающий местами асфальт, волглый снежок на обочинах, кусты, тополя, каштаны... Всё было как везде, ничего особенного. Только вот вывеска... А чего - вывеска? Просто клочок бумаги, который я легко поддел и отслоил ногтем от двери. И, набрав зачем-то запас воздуха в легкие, шагнул, открывая дверь от себя. Шагнул нагло, широко, о чем мгновение спустя и пожалел. Меня бросило назад и вжало всей нижней частью тела в дверь, успевшую захлопнуться за моею спиной. Пол подъезда - или что там это было... - явно стремился вернуть меня на улицу, чему та препятствовала в лице этой самой треклятой двери. И еще там было очень темно. Дела... Дальше движения мои были чисто рефлекторными: я принялся шарить по стенам - благо, они имелись, - в поисках то ли выключателя (хоть свет включить!), то ли просто зацепки, чтоб подтянуть ноги и попробовать вернуться на улицу по воздуху, избежав настырного пола. Есть! Наощупь - что-то вроде тумблера. Как на "лабах": клац - прибор включен, клац - выключен. Это знакомо. Думать особо времени не было. Клац и... поехали. На этот раз - вперед, в полнейший утробный мрак. Ту-ту!!! Страха уже не было. Был я и - странный горизонтальный эскалатор, хотя вряд ли метрошный. Метро у нас еще не сдали. Хотя пёс его знает... Я в Городе, почитай, уже месяц не был: сессия. Больше ничего сообразить не успел, благо хоть на ногах устоял: или эскалатор заглох, или меня вывезло на площадку. Заранее выставленные вперед руки не ощущали ничего, кроме наличия слабого сквозняка. Ну хоть что-то. Шаг - опять, похоже, дверь. Ну, во всяком случае, ручка скобой. Ну уж нет, теперь я ученый. Назад... Поворачивать назад смысла не имело: эскалатор работал. Ну и "рога"... Я мягко толкнул дверь, за которой обнаружилась самая прозаическая, хотя и длинная, комнатка. Этакий пенал. В дальнем углу, где в пенале обычно - ластик, горела настольная лампа, а за импровизированным из чертежной доски и нескольких дощатых ящиков плюс тумбочка столом спиной ко мне сидел хайратый парень. Я ступил внутрь. "Добрый день" была явно не та фраза, с которой хотелось бы начать, и я мысленно подбирал достойное выражение благодарности за пережитое на эскалаторе. Па-аддумаешь, "Рога Изобилия"! Но сказать первым не пришлось. Начал он. - Отец, ты не помнишь, как складывать на линейке? Всё это - не поворачивая ни на йоту головы. Я чуть оторопел. - Какой еще... линейке? - Не психуй. На обычной, логарифмической. - Умножать? - Именно что складывать. Я уже стоял рядом с ним. На столе в свете лампы сияли листы бумаги с колонками писаных карандашом чисел. Результата ни под одной из колонок не было. - Лень, - кратко объяснил и без того понятное, продолжая, оказывается, манипуляции с линейкой. Линейка была классная, чешская. Я такие и видел-то редко, и то - только в магазине. Эх, была бы чаще стипа... - Давно купил? - Сегодня. Старая уже совсем развалилась. Тут он поднял лицо. Ничего мужик. В очках. А уж про свитер и джинсы я не говорю: классика, а не студент. - Ты... Вы что, клиент? - Какой там клиент. Рогов у меня сроду не было, а изобилия - тем более, как, впрочем, и в природе. Не держут... Нашлись наконец слова. А тот смутился. Даже очки сползли. Но - сложное движение носом, и они опять на месте. - Про рога это так, на всякий случай, а вот двигатели - там всё правда. - Рога, двигатели, а света в твоем "метро" нет. Отрицательно тряхнул гривой. - Есть. Только я его отключил. Жрет лампочка много. Из-за нее эскалатор плохо крутится. - А ты что, частная контора? Сам за свет платишь? Опять движение гривой. - Не. Двигатель пока только один. Две лампочки и эскалатор не тянет. - Двигатель - вечный, что ли? Пацан, сразу видно. Первый курс. Им этого еще не начитали, про движки и дерьмодинамику...
      - Ага. Ну, насколько вечный - видно будет, а пока пашет.

Тут я забеспокоился. - И где ж это он у тебя... "пашет"? - Да вон, в углу. Я обернулся. В углу, слева знакомой мне двери чернела в полуподвальном сумраке угрюмая конструкция. Этот направил туда свет от настольной. Ошибиться с диагнозом было бы трудно. Старая, давно известная экспертам и психиатрам модель: на горизонтальной оси - приличных размеров колесо с укрепленными на нем по периметру подвижными рычагами, прилегавшими к ободу когда колесо везло их вверх и оттопыривавшимися при движении вниз, благодаря чему и возникала якобы-разность моментов сил, обеспечивающая... К колесу и от него шли приводы, шкивы и прочая мелкая машинерия, только они меня не занимали. Я смотрел на колесо. Оно вращалось! Э, стоп! А если это фокус?.. Парень уловил мои мысли. - Тут всё честно, без дураков. Вот здесь... - он нырнул в тумбочку по доской и извлек оттуда пухлую папку. - Изложена идея и расчеты. Раз просчитал, собрал и - готово. Фурычит. Ишь, жук! "Фурычит"... Проверить можно? - Чего проверить? - Расчеты. Он пожал плечами. - Проверяй. Только идея не в самом колесе, а в пи-модуляторе. - В чем в чем?.. Это ж надо! Я, студент четвертого курса мехмата, такого слова не знал. - В модуляторе числа Пи. - Того, которое отношение длины к радиусу? - Ага. К двум радиусам. - Ясно. Больше я уже ничего не спрашивал. Сбросил на единственный стул куртку, взял линейку и... Часа три я курил, считал, прикидывал, думал, проверял, пересчитывал и снова думал. Он же сопел у меня над уход как паровой движок, время от времени возвращая всё тем же хитрым движением на место вновь и вновь сползающие очки.
Я не ошибся. Он, похоже, действительно был первокуром, если вручную брал такие интегралы, от которых уже курсе на третьем шарахались не только студенты, но и преподы. И я всё же нашел то, что искал. Ошибка была! Ошибка? Ерунда, чушь, никакая не ошибка, - описка. Коэффциент, заблудившийся и попавший вместо знаменателя в числитель, что, в общем, неудивительно при общей громоздкости наивной в целом цепи рассуждений. Стряхнув в набитую почти доверху пеплом и окурками поллитровую стеклянную банку пепел еще и с "краеугольного" листа и погасив туда же очередную, предпоследнюю из третьей уже пачки "Шипку" (этим добром у него как раз и была забита тумбочка под доской), я открыл было рот, чтобы просто и веско поставить, наконец, на свои места всё, включая самого этого салагу, этого сморчка, пацана, как вдруг, мигнув, погас свет. - Где щит с пробками? - машинально, сбитый с толку, спросил я. Пауза. Непонятная пауза, после которой: - Пробки? Пробок нет. Это двигатель... остановился. Голос, произнесший это, был упавшим. Он чиркнул спичкой и высветил угол с заветным агрегатом. Рычаги на колесе еще чуть покачивались, но оно было уже мертво. Умерла и спичка. А он, этот парень, зашипел, дуя, видимо, во тьме на обожженые ею пальцы. И - затих, словно исчезнув. Осталось одно слабое сопение. И я ПОНЯЛ! Понял то, что было скрыто на свету, и ясно высветилось только в темноте. Взяв наощупь куртку и шарф, я осторожно достиг двери. Бывают, наверное, ситуации, когда лучшее, что можно сделать - это тихо уйти, но тихо уйти сейчас было бы по меньшей мере свинством. И я сказал: - Старик, извини. Я дурак, я просто не подумал... Что я еще мог добавить, какие слова? Теперь уже точно надо было просто уходить. В кромешной тьме я дошел по чинному недвижному эскалатору почти до самой двери наружу, как вдруг он, проклятый, ожил и поволок меня назад, к комнате с двигателем. Да я и не сопротивлялся, а достигнув площадки, осторожно заглянул внутрь, где вновь горела лампа... Двигатель работал опять! Будто не он прикидывался минуту назад полным трупом. А парень - парень стоял посреди комнаты спиной ко мне. Стоял он на руках, и одна - расслабленная и полусогнутая - из его чуть покачивающихся в районе низкого потолка ног напомнила мне рычаг замершего некогда движка. Очки его, чуть бликуя, лежали на полу, которого почти касался его по-девчачьи длинный хайр. В таком положении он, видимо, чувствовал себя чудесно.

А дальше на стене у двери я нашел второй тумблер, заставивший эскалатор двигаться вспять, и мой бывший враг безмолвно доставил меня уже к самому выходу на улицу, чем я и воспользовался, чтобы никогда сюда больше не вернуться. Я, кажется, понял, почему он заработал. А вы? Постарайтесь! Никогда ведь не знаешь, куда может завести завтра какая-нибудь ерунда, вроде испорченной зажигалки, дымнувшей кофемолки, околевшего вдруг магнитофона или - тщательного поиска некой точной, некогда раз и навсегда кем-то отмензурированной истины.

1973

Yuri Kanchukov 2:5017/10.17 03 Apr 99 22:46:00
Одна, ИМХО, необходимая просьба: читать, плз :), - на свежую голову. (Я сам ее, на ночь глядя, вычитывал - ломовое дело.)
Юрий Канчуков
Тот, кто все мы
----------------------- Р А С С К А З - П Р И Т Ч А
Слабому голосу А.Д.С.
Меня коснулся снег, но не ожёг: растаял. Меня коснулся свет - не ослепил: погас. Меня коснулся звук, и тишины густая и тусклая вода окутала тотчас...
Душа - гортань - язык. Душа - рука - движенье. Добрей не знаю ничего - опасней ничего не знаю! Молчание? Покой? Вот, разве только это.
Вечером и утром в любое время года они встречаются и случайно, непринужденно, без особого повода общаются в ожидании мусорной машины. Пока машина опаздывает, а они обмениваются друг с другом мнениями, новостями или просто ничего не значащими словами, их до наполненные до отказа пакеты, кули, ведра, а иногда и мешки мерзнут или сохнут рядом, на дрянном бесцветном, иссеченном трещинами асфальте. Когда-то в таких городках, как этот, поводом для подобных встреч всё светлое время суток служил колодец, куда приходили, чтобы взять необходимое, а не избавиться от лишнего. Тогда, конечно, и людей на планете было поменьше, и жили люди эти землю от себя асфальтом не отделяя, но дело вовсе не в этом. Это просто следствие того, что раньше было меньше лишнего, которого сейчас становится всё больше и больше, то есть становится всё больше того, от чего стоит избавляться. Чем больше разного - тем больше лишнего и тем сложнее установить и вычленить немногое действительно необходимое, количество которого, строго говоря, не меняется. Когда-то где-то я встретил любопытную фразу-формулу, точно отражающую отношение человека к миру вещей: "Мне лишнее - необходимо!" Абсурд, путаница. Что есть необходимое? Хотя это, конечно, мой вопрос: вопрос странного человека, нелепый для большинства. Да и сам странный человек, - я или кто-то, - кто он с точки зрения большинства? Ну, это я, кажется, знаю: странный тот, кто основную часть своего существования посвящает не приносящему дохода или, проще сказать, не сулящему личной, по преимуществу материальной, выгоды: чему-то такому, как, к примеру, мое умение слышать и настраивать сердца. Мне и самому-то было непросто прийти к осознанию того, что это мое умение - главное из того, что дано или досталось мне, что оно - именно необходимое, причем даже не столько мне, сколько другим. Я сам оценил это по-настоящему не так давно, хотя мне уже под сорок, а это у меня с тех пор, сколько я себя помню. Но тогда, в детстве, это было и было, вроде заурядного обоняния или стопроцентного зрения. Я не знал и не подозревал, что это ненормально. Просто звуки и звуки, а то, что я слышу их, может быть, не совсем (или совсем не) ушами, так какая разница: слышу же! Подростком я уже мог определять частоту пульса человека, не приближаясь к нему. (Это самое простое из того, что я могу сейчас.) Особенность? Странность? Не большая, чем умение стоять или ходить на руках (чего я не умею и по сей день). Забавная, но ненужная - лишняя - способность, неприменимая в деле, на которое я был нацелен тогда: стать физиком. Это было время физиков, и на меньшее я бы не согласился. Позже - уже в институте - я, что ни лето, ходил в горы ("лучше гор могут быть только горы..."), строил мосты в Тюмени ("наш адрес не дом и не улица..."), работал с геологами ("а я еду, а я еду за туманом..."), а всё прочее время "долбил" уравнения матфизики, "грыз" системы передачи информации, тренькал, конечно же, на гитаре и "врубался" в философию. Зачем, кому, для чего это было нужно? Наверное, было нужно, но зачем...

Строил, лепил, "корчил" из себя экстраинтеллектуала, квинтэссенцию интеллигенции ("...енцию ...енции"), элиту интеллекта третьей четверти ХХ века... Почти десять лет я отдал тому, что доступно пусть и немногочисленному, но всё же большинству: умению слышать и слушать то, о чем говорят громче всего. Слабое меня не занимало, и хотя я всегда умел его слышать, но не слушал. Восточная философия, самое, казалось бы, побочное и ненужное из всего, - оно-то и оказалось самым необходимым. Именно благодаря ей мне удалось сформулировать, вычленить из всего, собственную целевую установку, ставшую позднее моим кредо:
СЛУШТЬ СЛАБОЕ: СИЛЬНОЕ - СЛЫШНО.
Десять лет, считая оттуда, с момента получения диплома, превратившего меня, инженера-физика по образованию, в более-менее сносного специалиста по анализу отказов на оставленном несколько лет назад "почтовом ящике", понадобилось мне, чтобы сформулировать это. В том небольшом пятиэтажном доме, в котором я живу последние несколько лет, есть... нет, теперь уже было... До вчерашнего дна, когда меня прямо при исполнении, с лопатой в руках в момент поднятия ковша, наполненного мусором, в кузов, хватил инфаркт, в нашем доме было двое странных: я и он. Так что я, даже и не общаясь - кроме единственного раза - с ним, даже не зная его имени, не чувствовал себе одиноким. Впрочем, сложно было бы назвать то чувство, которое я хотя и испытывал, но вряд ли переживал до обнаружения, что он существует рядом, именно одиночеством. Но вот возникновение ощущения сообщности с кем-то (с ним, только с ним), как и осознание предшествующего одиночества именно как одиночества я могу достоверно датировать мгновением той случайной встречи. Странному, наверное, и не нужен в качестве друга или хотя бы приятеля еще один странный. Для общности достаточно просто знания (со-знания), что такой есть где-то рядом. А вот теперь я одинок, хотя, кажется, еще не осознал этого до конца, только начинаю... Мне повезло (и это тоже я начинаю постигать только сейчас), что о н был рядом. Ведь странных людей не так много, хотя, по здравому рассуждению, вряд ли меньше, чем необходимо: Природа всегда (сущее - необходимо) предусматривает запас. А с другой стороны... Касается ли это разумного в ней, то есть способного уничтожать не только себе подобных, но и самое себя, то бишь человека? Не знаю... Не знаю, потому что откуда взяться лишнему Сарасате или Леонардо? Лишнему Вийону? Лишнему Чжуан-цзы? Каждый из них скорее похож на то исключение из закона, которое в каждом своем единично-частном случае является уникально-необходимо-лишним по отношению к общему, представленному большинством... Или наоборот?.. Я же не знаю, что тут лишнее, а что - общее... С сущим - сложнее. Не важно, впрочем. Какое мне дело до музыкантов, художников, поэтов и даже философов, которых я когда-то предпочитал другим, но сейчас - не важно. Сейчас я люблю - ровно и спокойно - научился любить - всех: всё живое без изъятия и предпочтения, не выделяя: всё сущее необходимо. А вот его - не любя, не умея любить такое (а кто, кто умеет?) - выделил. Кем он был? Кто он?.. Странно: я думаю. Впервые за последние сколько-то лет, благодаря этому вчерашнему (вчерашнему? сегодняшнему? да не важно!) инфаркту, совпавшему почему-то с его смертью, я опять думаю. Я отказался от этого занятия, запретил его себе, когда определил главное: СЛУШАТЬ СЛАБОЕ. Мысль отвлекает от слабого, заслоняет его и отбирает время, необходимое главному... И еще одно... Странно не только то, что в одном подъезде сравнительно небольшого дома на соседних этажах оказалось двое странных. Куда более странно, что я - пусть всего полгода назад (назад?..), пусть и случайно, но все же обнаружил его. Впрочем, _не_случайно такое произойти и не могло. Я не должен был его обнаружить.
О н, не обладая звуком, находился вне пределов действие моего хорошо развитого, но слишком специфического аппарата обнаружения, и потому не мог обнаружить себя сам. Не обладал звуком... Точнее - не так. Его звук - звук, производимый им, причем производимый умышленно, лежал за пределами моего восприятия, ибо был слишком сильным. Я, не отказавшись от сильного, научился не слушать его и не слышать. Да и сам его звук, он ведь был совсем другого рода: разумного, рассудочного, а не биологического происхождения. Тут, наверное, можно спорить, является ли разумное биологическим либо нет, но для меня именно нет: не только не сущее, но даже не присущее, как бы там это ни было для остальных. Иначе говоря, если бы все это мне понадобилось определить для других (еще одно, в чем я давно не испытываю потребности ими необходимости), я, скорее всего, обозначил бы его как Совесть, несмотря на то, что сам не вполне понимаю значение этого слова... Не то, чтобы я был бессовестен (не знаю, к слову, человека, который сам признался бы в этом, да еще и самому себе), хотя... Ведь я же, я, который мог, при желании или необходимости, стать любым, каждым, оказался бессилен и неспособен стать и м! Нет, это ненужная, посторонняя мысль, как, строго говоря, и всякая другая... Ну просто моя жизнь неким неизвестным мне образом сложилась так, что при всех заурядных ее перипетиях каких-то особых - гнетущих грехов мне не досталось. Так что совесть моя оказалась, как бы это точнее... ну, невостребованной, что ли. Совесть... Совесть до вчера жила этажом выше. О н жил этажом выше. Я - в левом коридоре четвертого, о н - в центре: на лестничной площадке последнего, пятого этажа. Если рассматривать подъезд как живой организм, то так оно и должно быть. Так и было... Полгода назад я обнаружил его. Был вечер. И я, исполнив свои социально-меркантильные (за них мне платят, хотя я исполняю их по доброй воле) мусоро-избавляющие обязанности, вернулся домой и занялся, как обычно, главным, начав, как всегда, поочередно настраиваться на состояние сердец в доме от ближних к дальним, следуя по спирали. И уже на втором витке наткнулся на старика, у которого сегодня что-то не ладилось. У этого старика было очень здоровое сердце, и мой внутренний слух до тех нор ни разу серьезно не задерживался на нем. Струна этого сердца всегда звучала чисто и в настройке не нуждалась: ясные, сильные обертона, "толстый" басовый звук. Клавиша его существования укладывала молоточек ровно, регулярно и без дребезга. А вот сегодня (тогда, тогда!) - что-то не то...Звон какой-то на четвертой или третьей гармонике. Я попытался сосредоточиться, чтобы стать им, этим стариком. Вечерами старик занимался какими-то карточками, составлял что-то вроде картотеки то ли уже репрессированных в прошлом, то ли еще только подлежащих репрессиям в будущем... Похоже, что второе. Не важно. Я ознакомился с ним (его струной) давно, тогда же, когда начал, наконец, заниматься ритмической настройкой целеустремленно и по преимуществу и впервые тщательно ознакомился со всеми в этом новом для меня доме, в котором только-только получил квартиру. Все эти годы старик с чистым сердцем занимался дома одним и тем же: картотекой. Стоп-стоп... А ведь старик-то тот тоже, того... Странным был? Работал-то он киоскером, а до того - до пенсии - служил на заводе. При чем тут домашняя картотека? Для кого? Для чего? Зачем? Наплевать мне было, хотя и подозревал я, что картотека эта - мусор, лишнее. Но ведь она не причиняла беспокойства никому, а самого старика так даже ублажала, успокаивала, и, значит, не беспокоился и я: пусть себе... Но теперь намечался сбой, отказ, возник уже разлад и следовало прояснить для себя природу, суть и значение для старика этой мусорной картотеки. А сосредоточиться не удавалось: была какая-то ерундовая помеха в районе тех же гармоник... Так иногда бывает: то вдруг вылезет слабовизгучая не притворенная дверь подъезда в одном из соседних домов (в этом я регулярно смазываю), которую треплет ветром; то тараканы (а вот мыши, кстати, не мешали еще ни разу) в занимающей меня квартире расшалятся, а цокот их босых копыт сведет с ума кого угодно; то трепет листка, шевелящегося на ветке либо уже летящего вниз; то пальба сухой сигареты, раскуриваемой на площадке рядом... Никогда не угадаешь, что может помешать настройке того или иного сбившегося, оступающегося сердца. Так и в тот раз. Оставив ненадолго старика, я быстро локализовал помеху: в ближнем ко мне подъезде тек сильный сквозняк. Стояла зима, воздух с улицы был тяжелым, и звук, пронзительный шелест этого тяжко сползающего по ступеням воздуха на давал мне сосредоточиться. Я вышел в коридор и устремился вверх по лестничному маршу, полагая, что, скорее всего, кто-то, на ночь глядя, отпер и затем забыл захлопнуть чердачный люк. Я, собственно, знал, что люк открыт, раз стоит такой шелест, оттого и пошел сразу вверх, а не вниз, где могло оказаться разбитым стекло в подъездном окне или еще что-нибудь (входную дверь подъезда я давно уже оборудовал пружиной), и это тоже следовало проверить, но сначала - чердак. В этот момент о н и вышел на свою лестничную площадку. Высокий, сухой, сутулый, Глубокая залысина: лоб, за которым должен таиться мозг гения, хотя чаще оказывается наоборот. Открытый всем и всему, беззащитный и... беспощадный, чистый и гладкий - сужающийся кверху треугольный парус, наполненный бризом: лоб. (Это при том, что был вечер, то есть на площадке горела лампа и, следовательно, я воспринимал его, глядя против света, но лоб воспринимался яснее и ярче лампы. Не бывает. Не может быть. Было.) Глаза: две штольни под меловым откосом. Рот: шрам, складка. Узкий бритый подбородок. Одежда... Не помню. Ну не голый же он был! Не помню. Может, и голый... Да, галстук! Был сбитый набок, свороченный, как у человека, который перед тем, как остановиться и застыть на площадке, хлестал... лошадь?... темный галстук... Да-да! Но не хлестал - бил, и не лошадь, а - что?... В правой руке он держал... молоток? молот? Кувалду! Именно кувалду, инструмент звукоизвлечения, одна из рабочих плоскостей которого, обращенная ко мне, была измызгана чем-то белым... Да была ведь, была одежда! Хотя осталось упрямое ощущение обнаженности тела... Одет он 6ыл во что-что изрядно ношеное, но очень опрятное... Есть! Белая свободная рубаха и темные брюки, правая штанина которых испачкана побелкой. Это точно, потому что в левой его руке - одежная щетка. Вспоминаю так, словно осматривал его сверху - ото лба - вниз, хотя на самом деле видел все в порядке обратном: брюки, инструменты, рубаха и т.д. Просто лоб затмил и вытеснил всё. А вот чего достоверно не было, так это обуви. На зябкой кафельной площадке он стоял босиком, твердо и не переминаясь... Мерзлый воздух. Сквозняк... (Отсюда, похоже, и взялось нынешнее ощущение е г о обнаженности.) Я увидел и отметил всё это быстро, промахивая шесть из десяти ступенек марша, ведущего к его подножию, и сразу же оценил уникальность явленного мне корпуса и купола. И даже не уникальность, а... раритетность, что ли? Виола де гамба. Виола де гамба в современном подъезде, насколько вообще я способен себе такое представить. Я уже предвкушал звук, который должна издавать струна, оснащенная столь дивным корпусом, и... споткнулся, не попав ногой на очередную седьмую ступень, отчего ткнулся в нее коленом:

У НЕГО НЕ БЫЛО ПУЛЬСА. Мертвый? У человека не может не быть пульса! - Сквозняк, - сказал мертвый и поднял лицо вверх, где чернел квадрат распахнутого люка. Он, очевидно, вселился сюда совсем недавно, потому что я ни разу не видел его выносящим мусор. Но ни один человек не может жить без мусора. Мусор случается даже у меня. Я попытался настроиться на него еще глубже, полностью, целиком: стать им. И - ничего. Пустота. Полное и абсолютное - стерильное - ничто. Словно я вдруг напрочь утратил всё свое умение... Тишина. Озноб. Шелест... - Хорошо, что сквозняк, - сказал он, глядя мне в лицо. - Покой и тишина - плохо. Я отступил на ступеньку ниже. - Шелест... - растерянно выдал я то, чем был озабочен. - Нет: звук. Просто звук, причем достаточно сильный. Но они, - он повел щеткой в сторону, - не слышат... Они не слышат даже этого. И он чуть приподнял кувалду. Я, напрочь сбитый с толку, спросил: - Вы... музыкант? (С чего я тогда решил, что он музыкант? Корпус, струна, "молоточек"... Чушь собачья! Стоит на площадке человек, брюки вышел почистить, ремонт у него... "Виола де гамба"... С таким же успехом я мог бы спросить, не сантехник ли он.) Я взял себя в руки. Ну в самом деле: если в человеческом корпусе мне доводилось слышать полнейший сумбур, адскую какофонию не то что вместо музыки, а просто - вместо звука, то почему бы не быть человеку с полной тишиной внутри? Я столкнулся с этим впервые, только и всего... - Я? - голос шел низкий, ниже, чем возможно, чем мне приходилось где- и когда-либо слышать. - Музыкант? - Он не удивился. - Нет. Другое... Но ты же всё равно не слышишь.
О н был стар. Очень стар. Стар и древен настолько, что трудно было представить себе человека, к которому он не имел бы права обратиться на "ты". - Ты тоже не слышишь... - слабо прогудел он. - Чего? Я не понимал: чего мог не слышать я, слышащий и настраивающий сердца?
- Да вот же... Вот! Вот!!! И он, широко шагнув назад и поведя рукой и телом (я услышал треск суставов), несколько раз с размаху коснулся стены плоскостью кувалды. Шорох осыпающейся штукатурки. В местах ударов темнели глубокие косые вмятины. Отступив от марша, он нечаянно дал мне возможность разглядеть сквозь распахнутую за его спиной дверь содержимое своего жилья. Содержимое отсутствовало. Мало того: стены, потолок и, возможно, пол были сплошь покрыты вмятинами, подобными только что возникшим на стене площадки. - Не слышишь... - тускло прогудел он еще раз, опуская кувалду. - Нет, - признался я. - Только шорох и... голос. - "Шо-орох"... Только шорох, а не голос, - отозвался о н. - Но я же бью! Бью!.. Шагнул от стены ко мне. - Может быть, ты знаешь кого-нибудь, кто может услышать? Я отрицательно повел головой. - Ну да, конечно... Пауза. - У тебя есть друзья? - Нет, - еще раз отказался я и пояснил: - У меня не может быть друзей. Я люблю всех. У того, кто любит всех, не может быть... - Да, - перебил он . - Знаю. Но ведь они - твои и мои - все! - не рождаются! Разве ты этого не понимаешь? Я пожал плечами: - По-моему, куда хуже то, что они умирают... - Да, - сказал он . - Но это почти одно и то же. Просто разные полюса.
- Нет, - сказал я. - Вы ошибаетесь. Ведь они живые. - Может быть, может быть... - он медленно, как бы разминая кисть, поворачивал вертикально обвисшую кувалду. - Хотя я никогда не ошибаюсь. Я не умею ошибаться. Мне это не дано... Слушая слабые сухенькие трески его сухожилий, я нерешительно поставил ногу ступенькой выше. Предложил, предполагая: - Мне кажется, у вас болит кисть. Я могу сделать массаж, и сразу станет легче. (Это я тоже умею.) - Массаж? - он поднял тусклые брови. - Не стоит. Легче не станет... Ты ошибся: это не боль. Это страдание. Оно не имеет отношения к мышцам. Оно вызвано покоем, а не беспокойством. Ты понял меня? - Наверное... - согласился я, опять снимая ногу с верхней ступеньки. И тут он взорвался. Взорвался голосом, потому что тело его оставалось бесшумно и недвижно: - Да стань же ты! Стань! Стань так и таким, как считаешь необходимым! Никогда не откладывай этого даже на мгновение. Время - химера. Всё происходит только сейчас, и нет никакого "потом". Тот, кто не живет сейчас, не будет жить никогда. Не родившийся сейчас - не родится. Он не сможет даже умереть, потому что смерть - поступок, наполненный смыслом только для того, кто жив и слышит. Разве это не так? - Возможно, - не возразил я и подумал (а точнее - сказал себе): "Всё это хорошо, но сейчас меня беспокоит не то, что он говорит, а открытый люк. Если бы не люк, я бы занимался делом, а не стоял здесь, следя за кувалдой в руках человека с пустотой внутри. Внизу меня ждет старик, который может умереть в любое из мгновений..." - Я мог бы научить их умирать! Ты слышишь? Эта не самое сложное, но они не умеют даже этого. - А - жить? Вы могли бы научить их жить? Это было бы ближе к делу... - Жить? Но любое существо, способное умереть сейчас, живет! Живет только тот, кто готов умереть и умирает сейчас. Это же очевидно... Умирать - минимальное условие жизни. Рождаться куда сложнее. Но не освоив минимум... - Да, - перебил я, становясь, наконец, окончательно на седьмую ступень марша. - Да, но люк... Открытый лак... Там внизу живет старик, который может умереть потому, что открыт люк... - Может умереть? Чушь, потому что он - мертв! Он не родился и потому умереть не может. Ты просто не слышишь меня, и люк тут не при чем. Иди, закрой его и убедись. Хотя это ничего на изменит... Иди. Он отступил с площадки, и дверь его квартиры затворилась. Я прыжком взлетел на площадку, а в следующем прыжке запахнул дыру в плоском пыльном небе подъезда. Шелест прекратился, и я услыхал мягкий дымный звук кружащихся пылинок. Пока они опадали, я успел вернуться к себе и сразу попытался нащупать старика с картотекой. Одно из двух: либо старик ушел из дома за пределы моего аппарата обнаружения, либо я опоздал. В любом случае помочь ему я был уже бессилен. (Потом - на второй, на третий день? через час? сегодня? не знаю, не сегодня... сегодня я сам только-только вернулся домой из реанимации, где провалялся неизвестно сколько, и обнаружил тут еще одну смерть... А тогда - тогда я видел похороны картотетчика, убедившие меня, что тот, с кувалдой, был прав, хотя, скорее всего, на самом деле он имел в виду что-то другое...) И я пошел по спирали дальше. Дальше жила девочка с тихим - не громче сдвигаемых крыльев мотылька - сердцем. Жила она с мамой (нежная "шепчущая" струна, вроде тонкой одиночной струйки дождя, которую слышишь капля за каплей; иногда возникал словно бы чей-то зонт (плащ?) и приходилось аккуратно складывать его и убирать подальше, чтоб не мешал лету капель, и я радовался, если удавалось сделать это быстро). Девочка (лет шести-семи) обычно выносила мусор сама, и я каждый раз, оставляя лопату, принимал ее ведро и лично выгружал его в ковш, достать да края которого она еще не могла. Ведро с мусором способно поведать о своем хозяине больше, нежели он, при желании, расскажет о себе сам. Мусора у них было чуть: две-три бумажки, картофельная кожура, луковая и семечковая шелуха, одна-две крышицы от кефира или - реже - ситро, фантики от карамели... И еще одно: в отличие от большинства, они ни разу не выбросили ни одной игрушки. Ни куклы, ни тряпицы, ни шмоточки... И я всякий раз радовался, принимая это легкое ведро и слыша лиственное слабое "спасиба". Это то, ради чего (не только, конечно, но и ради этого) я когда-то оставил завод и устроился мусорщиком, хотя последнее было вовсе не просто, но я сумел и горжусь этим. Послушав мать и дочь - они уже, похоже, спали, и сны их были легки и спокойны, как плавный снег летом, - я еще раз вернулся слухом назад, в "пустую" комнату на площадке этажом выше. Она, как и раньше, была безмолвна, но теперь я знал, что это - безмолвие жизни, которая, подобно моей, наполнена каким-то, пусть недоступным мне, пусть даже со знаком, может быть, наоборот, но - смыслом, до которого мне не было дела, который не касался меня, являясь мыслью, а не звуком, но который не был мусором или пылью. И тогда я впервые ощутил, что, даже бывая каждым, оставался одинок, а теперь обрел кого-то, кем стать не смогу никогда, но на кого сам стал сегодня богаче. Был ли он всеми? Я тоже - все, но не так: меньше. Я - каждый и - лишь иногда, а он был всеми и всегда. Не становясь никем в отдельности, но относясь ко всем сразу. Да-да! Ведь мой инфаркт, остановка (смешно и нелепо) моего сердца, сердца человека, который слышит и настраивает другие, совпала с его смертью. Но умер все-таки он, а не я. Почему? От чего он умер? Тогда, во время того единственного с ним разговора, оценивая кувалду в его руке, я, вероятно, допустил ошибку, приняв его за нечто полярное относительно себя в смысле приближенности ко злу. Зло... Зло, чаще всего, есть стремление и умение защищать прежде всего себя ценой, опять же прежде всего, чего- или кого-угодно другого. Добро - наоборот. И чем более наоборот, тем более оно добро. Предельного добра, к слову, не существует, тогда как предельное зло определено точно: прожить долгую - лет 100, 200, 300...- жизнь ценой хотя бы одной другой - длинной ли, короткой - жизни. Любая цена, превосходящая эту, есть зло запредельное. Оттого и умер он, а не я. Я, очевидно, защищенней. Я - ближе, пусть всего на йоту, на секунду, на миг, но - ближе ко злу. Наверное, так оно и есть. Правдой, как правило, оказывается именно то, что гадко и страшно, а не утешительно... Я понял это о себе и... всё еще жив. Хотя... Есть другой, более утешительный и, стало быть, куда более здравый, разумный (не рассудочный!) ответ: он умер (не я жив, а - он умер) потому, что исчерпал себя как... как энергию добра. То есть перестал быть таким, какой (какая) нужен сейчас, сегодня. И, стало быть, должна существовать другая (другой), более удовлетворяющая нашему нынешнему "сейчас" по форме, что ли... Плохо. Это плохой ответ, потому что утешительный. Она не имеет отношения к утешительству. И она - не я. Кто она? Какова ее форма теперь? Кто является ее воплощением, воплощением всех нас, главного и необходимейшего в нас здесь и сейчас? Покоя внутри и гнева снаружи... Не я. Но у меня нет выхода и нет - теперь уже всегда и совсем - времени заниматься другим. Я должен исполнять свое, пока, наконец, также не исчерпаю себя как форму. Я не должен думать. Не имею права. Это не мое дело. Я дошел до предела своего мышления и, может быть, даже пересек его, предел этот. Я должен слушать и слышать: чувствовать, ощущать каждого... Боже, слышу ли я так же то слабое, что слышал раньше? Теперь уже не установить и это, ведь она умерла, а другой я пока не знаю. В той квартире та же тишина, что и раньше. Да умер ли он, хотя его погрузили в мусор и грязь земную, что я видел собственными глазами?.. Не могу ничего утверждать. Не могу. Как же могу я, всегда исходящий только из ощущений, слышать ее? Как?... 03 - 08.06 '89

Yuri Kanchukov 2:5017/10.17 20 Apr 99 12:03:00
WARNING! Прочесть до 10 июля 1999-го. И читать - непременно под пиво (лучше - темное). Иначе результаты могут быть совершенно непредсказуемыми.
Юрий Канчуков ----------------------------------------------------
ЖЖЖЖЖЖ ЖЖЖЖЖ. ,ЖЖЖЖ. ЖЖЖЖ. ,ЖЖЖЖ. ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖЖЖЖ' ЖЖ ЖЖ ЖЖЖЖ' ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖ ЖЖЖЖ' ЖЖ ЖЖЖЖ' ЖЖ ЖЖ
В С В О Ё М О Т Е Ч Е С Т В Е ----------------------------------------------------
******* Глюкопись, найденная в Фидонете ********
Предлагаемое повествование, будучи по сути документальным, ни в коей мере таковым не является. Реальные события, факты, имена, включая авторское оставаясь вполне реальными, искажены до полной неузнаваемости. Всякие претензии и совпадения - неуместны.
0.
Полностью надпись на визитке выглядела так:
Его Полномочный Представитель на Земле
ДЬЯКОВ Иван Андреевич ______________________________________
И всё. Ничего лишнего. Хотя... сам по себе статус, размещенный не под, как обычно, а над фамилией уже говорит о многом. А вот зато одинокий телефонный номер, имевший, видимо, место под чертой снизу, тщательно вымаран черным. Сама же визитка - никакая. Текст ее набирался, похоже, моментшрифтом - буковками с алфавитного липкого листа, перетираемыми на любую гладкую поверхность тупым карандашом. Потом - ксерокс на полуватман и раскрой туповатыми ножницами: края выдают. Оценив всё это, визитку я сообразил вернуть, и он тут же, безо всяких, сунул ее назад, в нагрудный пиджака. - Садитесь, пожалуйста. Исполнив приглашающий жест к гостевому редакционному, я добыл из кейса диктофон. Пророк, оставшись недвижим, произнес тусклым хрипловатым голосом: - Звонил уже. Днем. Вашему Главному. Он сказал, что вам это интересно.
Забавно: фраза наверняка заготовлена заранее. - Да-да, всё верно. Вы садитесь. Нехорошо как-то, стоя...
I.
Вводная давалась так. - Юрик, ты как всегда, допоздна? - А куда я денусь? Тут ни лечь - ни встать, верстать не переверстать...
- Ну и прекрасно. Звонил один человек, говорит, что знает будущее, причем ближайшее. Я в детали не вникал, но... - Сереж, я тоже могу предсказывать будущее, с твоей помощью только этим и занимаюсь. Но что толку? Оно ж всё время меняется! Косо улыбаюсь, не отрываясь от монитора: материал, даже с тремя выброшенными абзацами, никак не встает на полосу, хотя кегль и интерлиньяж - предельные. Главный, вальяжно расхаживавший, как обычно, по редакции, хмыкнул и, дернув стул из-за гостевого редакционного стола, присел рядом. - Юр, я Каттнера тоже читал. Но этот не предсказывает. Он ЗНАЕТ. Я специально уточнил... - А какая мне хрен разница, если я - читатель? - Ну ладно, давай по-другому. Мы, еженедельник "Земское Дело", единственная независимая газета в Сергиево-Посадском районе. Так? - Так. Я, наконец, нашел и удалил еще один никчемный абзац. - Ну и вот. Мужчина, который звонил, говорит, что он тут тыкался уже везде. Остались только мы. - Вот так всегда. В независимую прессу идут в последнюю очередь... Материал встал на место и полоса готова. Осталось только исправить дату в колонтитуле с 19 на 26 сентября 1997 г. Есть. - Юр, ну кончай... Мне еще сегодня на встречу. Давай коротко, а? Сохранив файл, я повернулся к Главному. - А чего тут длинно? Я ведь всё понимаю. В независимом издании - три репортера-корреспондента, двое из которых еще более независимы, чем само издание, поскольку они не зависят даже от него. И потому третьим крайним, как всегда, буду я: заодно - и редактор, и дизайнер, и верстальщик. Я правильно излагаю? Главный, сидя, тихо переступил с ноги на ногу. - Так. Ладно. У нас - засада. У нас не хватает людей, не хватает денег, не хватает времени... Не хватает энтузиазма. - Ума у нас не хватает. Кот Матроскин, он же - Эд Успенский. Я откровенно издевался и понимал, каково это Сергею, бывшему комсомольскому, а потом и партийному функционеру-демократу, состоявшему никак нелетучей белой вороной тогда и оставшемуся таким же сегодня. При всех своих неимоверных связях и знакомствах в столице и на местах, он обладал двумя неискоренимыми достоинствами: неспособностью распоряжаться деньгами и - доводить дело до конца. Своих, сколь-нибудь серьезных, денег у него сроду не водилось, а доставшимися чужими он умудрялся распорядиться так, что их не хватало не то что на раскрутку того или иного проекта, но даже и на завершение собственной дачи на Нерли, уже лет пять остававшейся на стадии фундамента. Я издевался? Ну не мог же я отпустить его просто так! Он сейчас - на контактную встречу, а потом домой, к жене, ужинать и спать. А мне еще пару ночей без сна. Да плюс к этому - снег за шиворот - пророка местного разговаривать, самому расшифровку записи делать и отжимать ее до двух-трех колонок текста. За те же, поясню, деньги. На беспросветном энтузиазме и бутербродах с чифирем/пивом... Хотя, правду сказать, платил мне Сергей, случалось, больше, чем даже самому себе. За это я его и уважал, отчего и связался с делом этим туземским. - Слушай, Юр, ну в конце концов - тебе это что, неинтересно? - Не очень. Но интересно. Моя кислая физиономия. - Ну вот и отлично! Я поехал? - Придет он во сколько, пророк твой? Взгляд на часы. - Должен к семи. Только он - не мой, а наш, земский. - К семи утра? С пророков станется. - Да пошел ты... Хлопнув меня по плечу, Главный вскочил и канул во внешнем измерении.

II.
- Вы микрофона-диктофона не боитесь? - Я вообще ничего не боюсь. Нет, визитку я вернул не зря. Податель ее выглядел не ахти. Лет пятьдесят с гаком, просторная лысина с кустами за ушами. Таких в народе иногда зовут яйцеголовыми. Тощий. Рост выше среднего. Взгляд надменный. Советский еще пиджак с обмахрившимися рукавами, турецкие джинсы, китайские штиблеты системы "настоящий индейский мокасин". Пенсионер, похоже. Бывший инженер-обструктор, а теперь... Ладно. Быка - за рога, а пророка - на цугундер. То бишь - на диктофон...
- Ну что ж, Иван Андреевич, тогда начнем? Говорите. Я включил запись. Пауза. Недоверчивый взгляд на "Panasonic" и - вопрос: - А он точно работает? - Да, только тихо. - А где микрофон? - Да услышит он всё! - улыбаюсь. - Вы просто говорите. Хотел бы я знать, что он скажет? Никогда не приходилось иметь дела с пророками. Хотя - наплевать. Две часовые кассеты у меня есть, а опыта и фантазии достанет, чтобы из любого пророческого бреда слепить занятный материал... Чуть кашлянув и огладив лысину, пророк втянул носом воздух и вдруг заговорил иным, удивительно твердым, повелительно-непреклонным голосом: - Я, полномочный представитель Господа нашего, Великого Северного ледника, обращаюсь к Президенту, Государственной Думе и Коммунистической партии Российской Федерации с требованием незамедлительно принять условия Господа нашего, Великого Северного... Плечи его расправились, спина выпрямилась. Странно, командный голос... Хотя он может и не быть военным: при таких, как у него, лобных пазухах голос и должен быть ядреным. Хороший голос, и артикуляция внятная. Жаль только, что нахрапом не выйдет. Я мягко выключил диктофон, и тотчас же, будто запитанный от того же ползунка, умолк пророк. - Что-нибудь не так? Вы выключили запись. Нормальный человеческий голос, интеллигентские зрячие глаза, но спина - по-прежнему. - Понимаете, Иван Андреич, мы ведь не Правительственный Вестник и не "Российская газета", а еженедельник "Земское Дело". Зем-ско-е... И если мы даже соберемся публиковать какие ни есть воззвания, то они должны быть адресованы непосредственно живущим в нашем районе. Плечи пророка чуть обмякают. Он опускает взгляд и отводит его чуть в сторону. - Опять. Опять никто... Но я же не могу по-другому! Так, будем бережнее... - Ну что вы! Вы ведь живете в нашем районе? - В вашем, в вашем. - Так вот и давайте просто поговорим о вас, о вашей жизни... - Обо мне, о моей жизни? Вы с ума сошли! Извините, как вас по имени-отчеству?
- Юрий. Просто Юрий. Тяжкий вздох. - Ну хорошо, Юрий. Вы, видимо, не поняли. Я - представитель Его. ЕГО! Кому какое дело до того, кто я и кем был раньше, если мне поручено - поручено ИМ! - сообщить нечто, касающееся всех на Земле... - Иван Андреевич, вы, по-моему, чуть усложняете. А на самом деле всё очень просто. Поставьте себя, пожалуйста, на место нашего читателя. - Это НЕ МОЕ место! - Совершенно верно! Но вы ведь тоже читаете газеты? - Нет. Уже ряд лет я читаю только Библию. Хм... Стена. Которую, боюсь, придется разбирать по песчинке. Переключаю его внимание, аккуратно поправляя стоящий между нами диктофон. - Иван Андреевич, мы, как и вы, ОЧЕНЬ заинтересованы в том, чтобы наши читатели и вообще все люди познакомились с вашей точкой... - Это не точка зрения. И не моя. Это сообщение о грядущем переустройстве всей жизни на Земле. - Прекрасно! Это именно то, что может заинтересовать всех и каждого! Вы ведь хотите именно этого? - Да. Ура! Кажется, первая песчинка скользнула к подножию... - Так вот, всё дело в том, как это подать. Правильно? Слабый кивок. В глазах - надежда. - Люди не любят читать того, что не касается их непосредственно. Значит, начни мы - мы с вами - общаться тут поверх их голов с Президентом и Думой, они этого просто не оценят. Не поймут. НЕ УСЛЫШАТ. Но зато им наверняка будет ОЧЕНЬ интересно прочесть не просто о неком абстрактном представителе, знающем будущее, а - о конкретном живом ЧЕЛОВЕКЕ, не только удостоенном такого знания, но еще и живущем рядом, здесь, в нашем районе. Понимаете? - Может быть. Пауза. - Может быть, вы и правы. Ха, попробовал бы я быть неправым! Грош мне тогда цена... Держу паузу. Мое решение он должен принять сам. Ну, давай же! Пауза кончается... - Хорошо. Есть! Я сделаю этот материал! И что бы он не нес - это будет подлинная сенсация, каких Сергиево-Посадский регион еще не знал! Господи, ну почему они так плохо раскупают нашу газету?.. - Хорошо. Я готов. Задавайте вопросы.

III.
Чеpез неделю материал, заявленный в шапке первой полосы анонсом "Пророки приходят и уходят, пока остается Отечество", стоял в номере и отправился на прилавки. Всю предыдущую неделю я почти не спал, верстая, редактируя, корректируя и доводя, как обычно, до ума всё остальное, да еще готовя этот. Чифирь, чифирь и чифирь. А на выходе -
======================================================================¬
"К О H Е Ц С В Е Т А У Ж Е H Е З А Г О Р А М И,
так что пора запасаться кремами от загара и пляжными тапочками!
НЕТ, НА ПОЛНОМ СЕРЬЕЗЕ - ЗАПАСАЙТЕСЬ ВСЕМИ ПЛЯЖНЫМИ АТРИБУТАМИ И ПРИЧИНДАЛАМИ, ПОТОМУ КАК 10 ИЮЛЯ 1999 ГОДА В СВЯЗИ С ИЗМЕНЕНИЕМ НАКЛОНА ЗЕМНОЙ ОСИ СЕРГИЕВ ПОСАД ОКАЖЕТСЯ НА ШИРОТЕ И ДОЛГОТЕ, СООТВЕТСТВУЮЩЕЙ НЫНЕШНЕМУ ИЕРУСАЛИМУ!
Гарантом тому - наш сегодняшний собеседник, ИВАН АНДРЕЕВИЧ ДЬЯКОВ.
Родился 25 мая 1941 г. 7 классов школы. После чего - Горьковское радиотехническое училище войск ПВО по специальности "ремонт и эксплуатация радиотехнических устройств". И - как один день - 25 лет службы в армии, кадровым военным. Обычная непростая жизнь советского человека. Звезд с неба не хватал, а сами они на грудь и погоны не падали. Так и шло до 1994-го. Жизнь и жизнь.
Учение, ныне проповедуемое И.А., основано на его личном, достаточно своеобразном толковании Библии. Изучением канонических библейских текстов он занимается самоотверженно и беззаветно ("отринув, - как говорит, - всё мирское, особенно последние три месяца") уже более двух лет. Результаты этого исследования в наиболее общем виде выглядят так: а) в Мироздании существует некая Единая Космическая Держава, объединяемая и координируемая грандиозным Единым Сообществом Высших Цивилизаций (ЕСВЦ) Вселенной, членом которого мы, земляне, пока не являемся, но вот-вот окажемся (ситуация - вроде как с членством в Парижском клубе*); ___________________________________________ * Парижский клуб - неформальное объединение самых богатых и самых щедрых стран - лидеров мировой экономики. США, Япония, Германия, Франция, Бельгия, Нидерланды, Италия, Швеция, Канада, Великобритания и др. (так называемая "большая десятка" клуба) - страны, выделяющие деньги Международному валютному фонду, который, в свою очередь, кредитует ими развивающиеся страны (нашу - в том числе).

---

б) основная миссия ЕСВЦ - проектирование, созидание и подержание в норме всех планетарных и энергетических (таких, как Солнце) объектов Вселенной; работа это, понятно, хлопотная и предельно рискованная, требующая полного бескорыстия и самопожертвования (слабый земной ее аналог - ликвидация последствий аварии на Чернобыльской АЭС); в) до нашего принятия в ЕСВЦ осталось совсем чуть: произойдет это, по расчетам И.А., в самый разгар лета 1999 года - 10 июля (а вот в Парижский клуб нас, как это ни забавно, уже приняли, буквально на днях: 17 сентября 1997 г.) г) процедура принятия в ЕСВЦ России (именно России, хотя и не только ее) в изложении И.А. будет для всех прочих происходить достаточно драматично, поскольку это будет сопровождаться смещением полярных льдов обоих полушарий, тектоническими сдвигами и, наконец, изрядной (15 км в апогее) волной талых вод Северного Ледовитого океана.
"Здесь я, изрядно порывшись по альбомам, вставил черно-белую репродукцию "Девятого вала" г-на Айвазовского."
Это в общем. Теперь детали.
ПРОРОЧЕСТВО С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ "ФОМЫ НЕВЕРУЮЩЕГО"

- Иван Андреевич, первый вопрос - традиционный. Как у вас всё это началось? - С моего прочтения в "Комсомольской правде" статьи под названием "Конец света - через 875 лет". Там ленинградские исследователи предположили, что, как только дрейфующие магнитные полюса Земли лягут на экватор, Земля, как разбалансированный волчок, повернется на угол 90° и новыми ее северным и южным географическими полюсами станут ее магнитные полюса. Аналогичное, по их рассуждениям, произошло 12 тысяч лет назад и тогда вымерзли мамонты. Я зацепился за это и стал думать. Занялся географией. Случайно выяснил, что вечная мерзлота на планете есть только в Забайкалье и на юге Чили. Интересно, правда? Посмотрел по карте. Значит, это - остатки старых географических полюсов? Из этого я исходил... Получалось, что точка вращения земной оси должна быть где-то между двух этих мерзлот. Ну, и когда посчитал, то у меня получилось, что одним из бывших географических полюсов оказался Иерусалим. А потом была статья Вейника, члена АН Белоруссии (сейчас он уже умер), "Тайны Вечной книги", о Библии. Начал читать Библию. И нашел там признаки поворота земной оси. Выходило так, что Библия это послание нам Высших Космических цивилизаций. Потом начались разговоры в прессе о конце света. Начал думать и об этом. Так и шло. Потом вышел на Вейника, и он прислал мне письмо с предупреждением, чтобы я не занимался Библией, потому что многие от этого сходили с ума. - Иван Андреевич, но ведь получается, что после поворота оси мы наконец окончательно и официально займем место богоизбранного народа, то есть иудеев? - Именно! - Вот патриоты-то обрадуются! - В итоге такого поворота земной оси 10 июля 1999 года по меридиану Дальний Восток - Америка со скоростью 5800 метров в секунду в течение шести часов будет дуть ураганный ветер со скоростью до двух километров в секунду и пройдет океанская волна, тринадцатикилометровая, фронт движения которой будет составлять 1800 метров в секунду. Эта волна сметет и Канаду и Америку. И новым северным географическим полюсом станет точка с нынешними координатами 50 сев. шир. и 81 зап. долг. Это примерно 500 км к северу от столицы Канады Оттава. Это координата нового будущего северного географического полюса. А США и Канада покроются новым полярным ледником, как это случилось около 2000 лет назад с легендарной Атлантидой.
- Но как вы сможете донести свое знание до простого человека, ведь у вас очень мало времени: меньше двух лет... А иначе кому вы должны донести это? - Я должен изложить это Президенту России, Коммунистической партии Российской федерации и Российской Государственной думе. С Думой я работаю 6 месяцев. С Президентом - 4 месяца. Их задача - оповестить весь мир и принять на нашей подмосковной территории всех, кто достоин пребывания в составе Единого Содружества. - А причем здесь КПРФ? - В Библии сказано: "Множество мудрых - спасение миру, и царь разумный - благосостояние народа. Вот "множество мудрых" это и есть КПРФ. Только они должны быть реорганизованы. Всё должно быть реорганизовано, то есть должно соответствовать Божественным законам Вселенной. - Ладно, пойдет волна. И тут, положим, и мне, рядовому человеку, и любому Президенту совершенно всё равно, будет эта волна высотой 10, 500, 1000 или там 13 километров с гаком... Какая мне разница? Мне, грубо говоря, будет "каюк". Вы не могли бы объяснить, что я должен делать, чтобы лично мне такой "каюк" не наступил? - Что-нибудь можно сделать только опираясь на свои знания, на свой разум, на единство всего народа. В этом случае вы сохраните и цивилизацию и всё остальное. Но если мы будем каждый за себя, то все уйдем в каменный век. Ну, лучшие экземпляры будут отобраны (я - уже отобран), а все остальные...
- Иван Андреевич, но я-то (как, к слову, и большинству наших читателей) как раз из остальных, из "неотборных"? От меня тут что-нибудь зависит? Вставший уже пророк низко наклонился ко мне, сидящему, и изрек: - H и ч е г о от тебя не зависит. Я работаю с Президентом, работаю c Думой... Понятно? - Понятно, - выдохнул я и внутренне развел руками: "Опять ни от кого ничего не зависит".
Что можно сказать в итоге? Первое. Конец света нам, сергиево-посадцам, не страшен. Второе. "Какое время на дворе - таков миссия." Эпоха высоких технологий дала нам техпророка, совершенно немыслимого когда-либо ранее. Боюсь только, что И. А., как и все, кто более или менее до него справлялся с ролью пророка, просто поэт. Простой пример. И. А. говорит: "Мы должны принять к себе все страны и государства, чтобы образовать Всемирный Советский Союз. 'Мы должны быть страННоприимны', как сказано в Библии. Я просто убираю одну букву и говорю: 'Мы должны быть СТРАНОприимны'. Разве неправда? Разве мы не обязаны принять и сберечь на своей Богоспасаемой территории тех, кто достоин будущей великой жизни?"

Правда, Иван Андреевич, правда. Должны мы быть такими, только на ноги нам встать бы. А тут еще конец света... "
========================================================================-
Последним же вопросом, не вошедшим в материал и заданным мною пророку когда уже давно сели батарейки Panasonic'а и мы договаривали просто по инерции, было: - Иван Андреич, а вот, представьте, наступает десятое июля тысяча девятьсот девяносто девятого. А потом, как обычно, одиннадцатое, двенадцатое и даже тринадцатое. И так далее... - Юра, вы о чем? - И четырнадцатое, и пятнадцатое. Июля. 1999-го. И... ничего не происходит. Никаких потопов, кроме тех, которые не только в славном нашем Посаде случаются чуть не ежедневно и называются "соседи залили". Так вот, как вы будете жить дальше? - Это исключено. Я слишком информирован и слишком долго этим занимаюсь, чтобы ошибиться в расчетах. Исключено. - В таком случае... Можно попросить вас об одной важной для меня вещи? - Уточните. - Не откажетесь числа пятнадцатого июля того самого года вновь вернуться к этому разговору? - Юра-Юра... Вы ничего не поняли из того, о чем я говорил. Да это и неважно. Вы не избраны. Но почему вы так уверены, что ваша газета просуществует хотя бы до следующего лета? Я расхохотался. - Блестяще, Иван Андреич! "Очень сильный ход!" Спасибо за беседу. Вас проводить? - Не стоит. У вас ведь еще работа? - Да, имеется. Я улыбаюсь. Вставая и застегивая пиджак, пророк одобрительно кивает. А потом произносит: - Работайте. Я вас очень понимаю. Возможно, из вас всё же получится неплохой рядовой работник Единого Содружества Высших Цивилизаций.
- Ой, Иван Андреич, вы мне льстите! - Отнюдь. Всего хорошего. - Да уж, Иван Андреич, - я расплываюсь до ушей. - Да уж, не без хорошего...
И он ушел вовне, твердый и прямой, яко указующий в небо перст. Ушел, чуть слышно похрустывая то ли окончательно подсохшей на его подошвах уличной посадской грязью, то ли - песчинами распавшейся между нами стены, а может... Может быть - песчаным предвестием будущего Сергиево-Иерусалима. Бог весть. Я тряхнул головой. Бред. Полный бред. Ахинея. Ну откуда в здешних глиноземах взяться песку, если даже по свидетельству пророка потоп им не грозит?
IV.
Прошло полтора года. В стране сменилось, дай Бог памяти, три, что ли правительства. Закончилась малая и грязная, так никем и никому и не объявленная внутриотечественная война. В очередной раз славно сыпанулась вся отечественная экономика. Год с лишком как схлопнулся, в аккурат на новогоднем тринадцатом номере, Сергиево-Посадский еженедельник "Земское Дело", и я успел сменить несколько не ахти каких рабочих, по сравнению с "ЗеД", мест. От безделья порывался как-то даже создать собственное рекламное агентство, но в очередной раз убедился, что организатор-администратор из меня - никакой. И в итоге опять ушел почти с головой в свою однокомнатную ракушку, подрабатывая от случая к случаю мелкими непредсказуемыми заказами: от разработки фирменного стиля до изготовления визиток. Благо, к тому времени компьютер, принтер и сканер были у меня уже свои. С Сергеем мы спокойно расстались по случаю упокоения еженедельника. Хотя, если припомнить, вскоре он еще приглашал меня работать
      "чистым" верстальщиком с "человеческим режимом дня": готовить-издавать на паях - под маркой того же "ЗеД" - местный энциклопедический справочник "Весь Сергиев Посад". Справочник - ежегодный (услыхав в трубке про очередное "еже", я тихо рассмеялся в сторону, прикрыв для верности рукой микрофонное сито трубки: частота сергеевых "еже" - еженедельник, ежегодник - всё возрастала, что в совокупности с "на паях" означало только одно: денег на зарплату теперь нет вовсе). Отличное дело! "Серёж, ты знаешь, я пока еще недостаточно голоден, чтоб подряжаться на минимум полугодовую работу без оплаты." Спасибо за внимание... Несколько раз мы с ним пересекались в разных компаниях, но говорили, если случалось, просто-запросто и нипочему: через час уже и не вспомнишь. И единственное, что застряло в памяти после одного из таких никчемных разговоров, это его напрочь беспричинный, вдруг из ниоткуда взявшийся вопрос: "Слушай, а пророка нашего встречал?" На что я среагировал пьяно-самозабвенным: "Ой, ты запомнил? А классный материал тогда получился, правда? Best! Лучший из всех ЗДельских!" Сергей, однако, смотрел как-то странно, исподлобья, и неожиданно оборвал-уточнил: "Значит, не встречал". "Да нет, Серый! Пророки, они ведь приходят и уходят... Даст Бог, и этот - не последний". Я расхохотался. Сергей же, вставая из-за стола, просто хмуро хлопнул меня через стол по плечу и, бросив с пьяной кривой ухмылкой "Даст Бог...", отошел, качнувшись, к другому концу застолья, к супруге. После чего они отбыли прочь, благо время было позднее и компания уже наполовину расползлась. Пророка я действительно больше не встречал, хотя и видел его однажды в тусклом вечернем автобусе. Но подойти не рискнул: Иван Андреич были крепко выпимши, и я им был не нужен. Подвесившись, как маятник Фуко, к верхнему поручню посреди полупустого салона, Его Полномочный Представитель мерно и послушно повторял все шараханья давно откатавшего свое в Германии и неведомо как оказавшегося в российском подмосковном Посаде "Мерседеса". Я на мгновение поймал скользнувший по мне расфокусированный взгляд знатока будущего и вышел на следующей. Честно сказать, я был даже рад, что именно так вышло: встревать, на ночь глядя, в дискуссию о роли Госдумы и КПРФ в судьбах мировой цивилизации - себе дороже. А в общем, всё текло себе и текло по российским размытым, раздолбанным и всё более заболачивающимся провинциальным житейским желобам, и эту передачу я, живущий большую часть жизни мимо телевизора, наверняка бы пропустил, не заявись тогда домой со встречи с очередным заказчиком, чей офисный Корел оказался 7-м, в отличие от моего 8-го. Пришлось возвращаться, чтоб сконвертить файл на версию ниже. Запустив комп, я, пока загрузка, подался на кухню, глотнуть чая. Включил, как обычно в паузе, свой малый кухонный телик. И...

"... как бы там ни было, в 1999-м году есть еще один неприятный астрологический фактор. В августе этого года планета Плутон пройдет через так называемыю ось катастроф - условную линию, соединяющую звезды Антарес и Альдебаран. По мнению астрологов, в такие моменты обязательно случается что-то непоправимое, примером чему - год 1908-й, год 'тунгусского дива'. В конце тридцатых - начале сороковых еще одно предсказание, касающееся 1999-го года опубликовал один самых загадочных пророков нашего века: американец Эдгар Кейси..."
Я успел врубить еще и чайник.
"Самое известное его предсказание - начало II-й Мировой войны в 1939-м, сделанное им за три года до нападения Гитлера на Польшу. О том, что война в Европе неизбежна, знали и говорили многие, но только Эдгару Кейси, который видел будущее в состоянии сонного транса, удалось предсказать это событие столь точно. Заглядывая вперед, великий "спящий пророк", как его называли газеты, однажды увидел странную картину: Земля меняет свои привычные полюса и разворачивается по отношению к Солнцу на 90°. Это вызывает огромное количество глобальных катастроф, которые до неузнаваемости меняют рельеф планеты. За всем этим следует неминуемый потоп..."
В моей голове что-то щелкнуло и, бросив взгляд на шкалу чайника, исходящего опадающей струей пара, я обнаружил, что воды в нем - на раз подошвы замочить, отчего и вскипело нараз. Господи, да какой тут чай?!
"... Когда в начале сороковых годов Кейси опубликовал своё пророчество, научный вердикт был однозначен: бред больного на голову человека. И только несколько десятилетий спустя ученые, исследуя древние ледники, установили, что наша планета меняла свои полюса неоднократно. Последний достоверно установленный случай произошел девять тысяч триста лет тому назад. Помните легенду о всемирном потопе? Так это он и есть."
Нарезка из чередующихся благостных космических и катастрофических земных картинок на экране сменилась плотным серьезным мужчиной, сосредоточенно осматривающим пластиковый земной шар.
"Теоретически механизм подобной катастрофы выглядит так: Земля шарообразна, а в двух местах на ней, в Гренландии и Антарктиде, всё время растут две ледовые нашлепки. Получается как бы шар, к которому приделана сосулька, один конец которой торчит в Гренландии, а другой - в Антарктиде. Такая вот сосулька-сталагмит, которая растет с каждым годом. За счет того, что Земля вращается, эта ледовая гантель стремится занять положение, перпендикулярное оси вращения..."
Да понятно уже, понятно. Давай дальше!
"Это очень опасно, потому что Земля представляет из себя не монолитное твердое тело, а твердую каменную оболочку толщиной, ну, примерно, тридцать-сорок километров, внутри которой находится разогретое пластичное ядро, по которому эта оболочка может проскальзывать без особого трения..."

Повествующий всё это, облаченный в неуместный пиджак и рубашку с галстуком и обогащенный вполне седой, но коротко, в отличие от канона, подстриженной бородой, не отвлекался ни на камеру, ни на упавшую на лоб короткую прядь седоватых волос. Вопросов со стороны никто не задавал, и он, собственно, даже не повествовал, а просто и неторопливо рассуждал сам с собой, прикидывая, как быть дальше с буровато-голубовато-зеленоватым арбузом, послушно поворачивающимся в его крепких короткопалых руках: сразу его разделать, арбуз этот спелый, или сначала хорошенько сполоснуть прохладной водой из-под крана, чтобы избавиться от микробов, обитающих на арбузной кожуре...
"... поверхность литосферы может переместиться, и при этом перемещении, за счет сплюснутости, многие области суши окажутся под водой. Если это произойдет, новый экватор будет проходить по территории Антарктиды, пересекать Евразию почти точно по линии Уральских гор, а Северную Америку - по Кордильерам. Пришедшие в движение огромные массы морской воды понесутся по планете, сметая всё на своем пути. Продолжаться весь этот катаклизм будет примерно год. Во время литосферной катастрофы какие-то зоны Земли будут затоплены окончательно и на длительное время. Какие-то - уйдут под воду ненадолго, ну, скажем, на месяц, на два, на три..."

Блин, да нам же и двух-трех минут с лихвой хватит!
"... А есть и такие зоны, до которых вода не дойдет, потому что они всегда будут выше уровня мирового океана..."
Гора Арарат, что ли?
"... В мире такими зонами, которых не затронет всемирный потоп, являются Индия, Тибет, Вьетнам и, видимо, Австралия... Большая часть Африки избегнет наводнения. В России такими зонами являются Чукотка, Якутия, Камчатка, Дальний Восток, Алтай, Забайкалье."
Рассуждающего сменил на экране куда более молодой и значительно официальнее прикинутый диктор, поведший:
"Если подобное уже не раз случалось на нашей планете, то что же видел в своем пророческом сне Эдгар Кейси: прошлое или будущее? Сам он считал, что - будущее. И даже назвал потомкам точную дату: лето 1999-го. Единственное, что может нас успокоить, это то, что процесс этот не мгновенен. Его первые признаки современные научные приборы заметят сразу же. Да и люди далекие от науки, если они, конечно, имеют глаза и уши, сами смогут поставить нашей планете диагноз. При смещении полюсов землетрясения чудовищной силы будут происходить всё чаще и чаще. Откроют свои жерла вулканы... В один прекрасный день уровень воды на американском континенте поднимется сразу на семьдесят метров. Если это произойдет - знайте: пророчество Кейси начинает сбываться."
Раскадровка. Титры. "'Тайна № 1999'. Продюсер проекта - Юлия Меньшова"...
Ага, "Я сама" организовала... Вырубив телик, я замер и, прикрыв глаза, резко тряхнул головой, обнаруживая там полнейшую тьму и пустоту. Последний раз такое ощущение я испытал еще в детстве. Тогда, отступая в уличной полудурашливой драке от куда более крупного противника, я ухнул спиной назад в невесть откуда взявшийся там, на высоком правом берегу деревенской речки Красной, прямоугольный кирпичный колодец. Как рассказывали потом, ломаясь пополам от смеха, наблюдавшие всё это со стороны приятели, я вдруг просто исчез, а на том месте, где только что стоял, из пыльной дороги торчали подошвами вверх две мои худые голые ноги, обутые в городские полукеды. Сам же я запомнил только краткое мгновение исчезновения всего вокруг, а потом - синее ясное небо, заслоненное, спустя еще мгновение, головой-лицом атаковавшего меня Рябого. Никаких особых последствий то падение не имело. Колодец оказался в аккурат под меня и был изрядно засыпан рыхлым деревенским сором. Очутившись с помощью того же Рябого опять на земле и чуть оклемавшись, я спросил: - Рябой, ты специально? - Чего, тебя - в яму? Да ты что! Я б тебя и так уложил. - Фиг!.. Ты местный, ты знал про яму. Но драться дальше я был не готов. Потому, чуть отступив от него, попробовал отряхнуть спину собственной футболки, побывавшей в колодезном соре. Но Рябой, быстро зайдя сбоку и цепко ухватив меня одною за плечо, второю опередил мою. - Слышь, Юркий, я правда... Я ж на тебя смотрел. Что я, про яму думал? Да забыл я про нее, честно! Забыл он, как же... Так я ему и поверил. А хотя... пёс его знает. В чужую голову ведь не влезешь, даже если своя в порядке.
Чая. Надо выпить крепкого чая. Сдернув чайник с подставки, я подставил его оттопыренный пластиковый желобок под кран и открыл холодную. Слабое гаснущее шипение. Тишина. И я расхохотался! Чайник остался в раковине, а я, распрямляясь и крутнувшись на одной ноге, сполз по стене на кухонный пол. Что? Потоп? Всемирный потоп? Зальет эту страну?! Ой, не смешите меня! Не смешите больше, я и так не остановлюсь!..
V.
(Но еще не конец...)
7 июня 1999-го. Два с лишком месяца после последней записи. Я сижу, откинувшись на спинку кресла, и тупо вглядываюсь в летящие на меня хвостатые волнообразные окна. Окна эти праздничные. Но каждое из них открывает вид во тьму, из и среди которой они летят. Их там, в незримой исходной точке, край непочатый. Либо их - не так уж и много и летят они по кругу, никогда не достигая никакой цели, если не считать целью ту самую порождающую их точку... Вру, конечно. В данный момент я уже сижу, ссутулившись над клавиатурой, и набиваю вот это самое, почти без никакой правки. Но минут пятнадцать назад сидел именно так: "откинувшись на спинку кресла и тупо вглядываясь..." Не важно. Я только что вернулся из кухни после очередного просмотра той давней передачи. Записал я ее еще тогда, отловив повтор по программке на следующий же день. А за два прошедших весенних месяца было по порядку: - небывалое наводнение в Штатах; - беспрецедентные сходы лавин в австро-швейцарских Альпах; - самое теплое за последние сто лет в России 31 марта; - полосами - нелетная погода и несколько самолетно-вертолетных аварий;

- локальные ураганные ветры и извержения вулканов в разных точках планеты. В отдельности всё это - чепуха. В сумме же... Молиться и верить в силу произносимого вслух ли, шепотом или внутренне я, невзирая на близкую Лавру, не обучен. Потому остается только одно: думать. Варианты такие: 1. Купить... э-э-э, нет. Последние имевшиеся у меня сто баксов я разменял нынче утром, благодаря чему купил три пива и немного еды. И с пивом уже покончено, а вот еду я пока экономлю. Стало быть... Стало, можно попробовать просто отыскать мужика, чьи воздушные шары раз в год по случаю Дня города бороздят просторы местного небосвода. Найти его и, значит, растолковать, что в ближайшее время лучший из его шаров может сыграть славную роль нового Ноева ковчега. Ноем при этом, понятно, будет сам этот мужик, чьи телефоны отыскать не так сложно. Дурь и тупик. Мужик, даже если поверит и успеет, улетит не со мной и зверухами, а с приятелями и их подружками. И полетают они тут недолго. Видел я его шары: на час полета. 2. Выйти на местных байдарочников. Яхтсменам тут, вроде бы, взяться неоткуда, а глайдсерфинг дело на любителя... Значит - на байдарочников. И предложить им роскошный сплав по неуклонно прибывающим водам мирового океана. Чем не вариант? Не годится. Может, они и адреналиновые идиоты, но не настолько, чтобы предоставить одно из драгоценных мест, пусть и в самой дерьмовой байдаре, мне, тому, кого они даже не знают. 3. Соорудить самому. Самому для себя. Один отдельно взятый ковчежец. Куда посадить потом вместе с собой соседскую кошку Марью. Стоп. На фига мне Марья, если ее еще и кормить надо? Мне нужнее голубок, любой, какой ни есть, лишь бы веточку потом приволок! Поздновато. Раньше надо было начинать, учиться строить ковчеги... Да и народу набежит к этому ковчегу, чуть половодье начнется, - враз притопят. Хотя строить-то можно и где-нибудь в ближнем лесу, на полянке? Нет, тоже дурь. На той полянке сперва надо ангар выгородить, или забор под небеса. А иначе, чуть я за пивом, - разворуют. Ангар же за десять-двадцать долларов... Блин, ну почему в этой славной богоспасаемой стране я всё для себя должен делать сам?! 4. Можно... Можно ближе к концу ломануть каморку местной секции аквалангистов. Да-да! И я даже знаю где и как: в "Луче", в бассейном спорткомплексе, всего в трехстах метрах от моего дома! Увести оттуда 1 (один) акваланг с ластами, маской, гидрокостюмом и трубкой. А заодно - на первое время - несколько баллонов со сжатым воздухом. Да! Отпадывает. Акваланг, даже с кучей баллонов, это чтоб подольше тонуть, а не чтоб спасаться. Особенно если ближайший берег окажется где-нибудь в Якутии. 5. Ну не дурак же я? Должен же быть хоть какой-то выход! Тем паче, что ситуация предельно безвыходная и отступать некуда - позади Мировой океан.
Стоп-стоп-стоп. Ну в самом деле! На кой ляд мне ломать голову самому? У меня ведь есть Сергей. Неужто я, разговаривавший от имени "Земского Дела", нашего с ним общего, всех, кого ни попадя: и бывшего первого сека местного горкома КПСС, и нынешнего директора банка, и даже настоятеля церкви св. Михаила Архангела (тот еще разговор был, когда оказалось, что этот добрейший и интеллигентнейший на первый взгляд батюшка - искренний сторонник древнего и славного Союза Михаила Архангела), да и того же пророка, кстати... Неужто же я не смогу раскрутить на душевный разговор своего же бывшего Главного? А между делом - подбросить ему невзначай, в качестве его собственного, неискоренимо актуальный рассейский вопросец "Что делать?" Нужна легенда? Будет легенда! После тройки пива натощак легенды я выдаю очередями. Да. И тем паче, что Серый же - турист-гитарист, "матрасник", ежели на альпжаргоне, и, кажется, даже как-то сплавлялся на байдарках... Господи, лишь бы он оказался дома! Так, приступаем. - Алло, Сергей Александрович? Привет. Сто лет не звонил, а номер не помер... Да, Юрий я. Ты сам думал позвонить? А что такое? (Какое там "сам". Знаю я вас, аппаратных дипломатов.) Просто поговорить хотел? Ну, считай, уже говорим. (Смеется.) Гляжу я вот, знаешь, в окно... Лето такое классное. Июль на носу, а мне город наш огородный осточертел - сил нет. Три года без каникул. Понимаешь? Так, может, сорвемся куда подальше? С палатками, шашлычками, а то и на байдарках. У тебя, вроде, знакомые были... Когда? Да в июле же. Ну, можно в конце июня. Да хоть завтра! Настроение такое - хоть... Что? С семьей? В дом отдыха, небось. В какую команду? Ку-да? Не понял, еще раз... Катманду? Это Гималаи, что ли? Интересно... И сколько такая экскурсия? Бесплатно?! А, почти... Только билеты в один конец проплатить... Ой, Серый, знал бы ты, как я тебя завидую! Как... нет, не то... Во! как самому себе, только не сейчасному, а - давнему, пару лет назад, сразу после развода с Иркой. Ладно, я не о том. И как же ты туда? С кем, с Врадским?! Елки двадцать! Да помню я его. А с каких таких благ? Просто за компанию? Это с Врадским-то "просто за компанию"? А, бесплатно рекламу в справочнике, и теперь он шары свои тамошним чукчам презентовать повезет и вас заодно... Заодно и полетаете... Блин, ну надо же! Слушай, а сколько у него шар стоит? Один, маленький такой, на одну персону... Не покупал никогда? (Смеется, собака.) Ну ладно. Рад за вас, классно придумали. Это действительно выход. Что? Да нет, я просто. Лето, говорят, сухое будет. Вы там не утони'те, случаем... (Общий смех.) Всего. "Мы прокатимся на шару по всему земному ша-а-ару..." Обошел меня Главный. Ох, обошел... А мы - приплыли, с кресла не вставая. Хотелось бы только знать еще, кто кого тут сейчас разговорил... Мой прозревший взгляд уходит в сторону от монитора, туда, где поверх сканера лежит черновик последней рабочей верстки. Это реклама местного представительства "Ингосстраха", которую им понадобилось адаптировать для местного же телефонного справочника. В центре ее ясно чернеет слоган:

H И Ч Е Г О С Л У Ч А Й H О Г О.
И... И - что теперь? А ничего! Ни-че-го-с. Хрен с ним, называется. Пока в квартире, вроде бы, сухо, да и этаж у меня седьмой. И модем живой! И я уже знаю, что делать. Кину-ка я всё это, пока вконец не протрезвел, в Фидо. Рассказиком дурным, карасиком дохлым... А там - видать будет. На мониторе и поглядим.
Ну и как, меня-то видать еще?
23.03 - 3.04 '99
Yuri Kanchukov 2:5017/13.9 15 Oct 99 16:40:00
Из закромов. Стихи - a не стихи. Пиеса.
Юрий Канчуков
С О Л О
ДЛЯ ЧУВСТВА С БОЛЬЮ
(Интимная трагедия в одном действии)
Действующее лица: Герой, Женщина, Автор.
Занавес открыт.
Полный мрак в зале и на сцене. В темноте негромко звучит флейта. На
      сцене, представляющей собой наклонную плоскость, находятся невидимые
      зрителю Автор в Герой. Автор стоит на плоскости несколько правее ее
      центра. Герой - у ее подножия, слева. На протяжении монолога Автора Герой неподвижен и, вероятно, не заметен. Первые фразы Автора звучат
      еще во тьме, которую затем пронизывает высвечивающий Автора и становя- щийся всё ярче луч света.
Позже, после реплики "и - человек с открытыми глазами...", внезапным ярким сполохом рампы освещается вся сцена.
Автор одет в банальную одежду - рубаха, джинсы. Герой и Женщина - в костюмах мимов. Флейта заканчивает мелодию к реплике "Готово все".
Шум дождя.
Действие почти статично.

      А в т о p. Рассвет уже... Сейчас взойдет и солнце, всё полыхнет в его пожаре жадном, круглом, таком, что, кажется, чуть выше лишь взойдет, а горизонт под ним - в лохмотьях весь, обугленный!..
Ты знаешь: почему. К а к скажешь людям?!
(Опускается и садится на плоскость сцены)
Ручьем прохладным у потрескавшихся губ стекает флейта в потемневшем зале. И в зале - вечер, и стихает гул, и - человек с открытыми глазами...
Поближе рампу! Тени на глаза! Он - не актер, и можно... Дайте, тени, Ему закрыть глаза и рассказать не для кого-то всё, а просто - в темень.

Готово всё. Начнем же, мой герой! От точки, с боли, что пока молчала... И торопись: рассвет не за горой! И дождь пока... Давай, пора! Начало!
Автор опускает голову в колени, закрывая ее руками. Оживает и поворачивается к Автору Герой. Здесь первые две строки
      Героя обращены именно к Автору, но к концу первой строфы Герой и текст
      обращены уже в зал. К концу этой же строфы свет рампы постепеино гаснет. Герой остается один в луче света.

      Г е p о й . Я беден так! Что дать могу тебе? - щепотку слов, чуть-чуть на ранку - соли... Стелился, необъятен как Тибет, но вот уйду - тогда что' слово стоит? Не стоит сотой доли твоей боли...
... в этом мире счастливом, ливнейшем, всею памятью, прошлым чествуя геометрию наисчастливейших, неэвклидову, Лобачевского, мы пойдем, параллельны, как борозды на ладони короткие, длинные... Параллельные значит - порознь, не сливаясь одною линией к дню, когда в быть перестанем... Время, жизнь устроена так. Пальцев пять - кусочек нотного стана коротенький, всего на один такт.
Милая, не люби меня так!
Застывает, прерванный высвеченным вдруг из тьмы Автором. Герой стоит неподвижно, закрыв глаза. В дальнейшем у Героя и
      Автора как бы одни открытые глаза на двоих: либо они открыты у Автора, либо у Героя.

      А в т о p (резко открыв лицо и поднимаясь). Я здесь прерву! Здесь женщина должна... Она была. Он мог ее коснуться! Но далека сейчас и не нужна уже ему...

      Г е p о й (не изменяя выражения лица, словно во сне). ... лишь сон, чтобы проснуться...

      А в т о p. И ни лицо ее, ни руки, ни шаги, какими шла..

      Г е p о й (также, продолжая) ... и, двери открывая, вдруг застывала близко - лишь шагни!..

      А в т о p. Здесь не важны! Здесь можно, чтоб другая... Да-да... Вот - вы! Но это сложно так!.. А впрочем - нет, ведь он сейчас не видит, И сам другой... Но в сложенных устах - в нем! - есть всё то, что минуло и минет сейчас опять...
(Женщине)
На сцену вас прошу!
Женщина, поднимается на сцену из зала. Шум дождя усиливается.

      А в т о p. И просто все, лишь стоит стать поближе. Вот только дождь... Вам не мешает шум?
Женщина отрицательно качает головой.

      А в т о p (садится). Сначала!
      А в т о p. (Герою) Реплику последнюю потише...
Герой повторяет свой монолог, адресуя его Жещине. Автор исчезает в темноте. В луче света - Герой и Женщина.

      Ж е н щ и н а. Разве это вода, чтоб отлить и быть меньше на любовь, половину ли, четверть любви? А сумев и отдав, разве этим изменишь бесконечность, громадную часть отрубив? Разве э т о года изменить как-то смогут, умножая вчера на сегодня Любви? Разве это когда только двое и сомкнуты в изначальном и вечном сведеньи глубин? Разве это беда, даже если вдоль горла неподвижные комья отсутствия слез? Разве это н е т а к, даже если полого параллельно - по телу! - следы от колес?!..

      Г е p о й (в сторону). Как музыка - скорей на ложь похоже всё, сказанное ею до сих пор. Как в детстве - среди лужи - босиком... Немного толку, разве что - тревожит... Но и в самой тревоге мало толка. Ведь толк - он уравнениям сродни, а это с уравненьем не сравнить... Тут будто бы смотрел на солнце долго и ничего потом не разберешь... Но, и не разбираясь, - предположим: всё то, что било дрожью, было ложным. Так Бо-же мой! - кто помнит эту ложь?..

      Ж е н щ и н а. Ты помнишь дождь? - облокотившийся на город, помедливший и - выпавший, летящий! Как город ёжился! Как город был - как голый, людьми спешащий от дождя струящего... Тот странный дождь высокий, острый, многий дырявил небо прямо на глазах, и появлялось то... (ты позже скажешь: "ноты"...) Жгли ноты дня, который угасал. И мы молчали, струн касаясь, струй... Как будто Небо музыку имело! Как будто кто-то эту пустоту, под ноты взяв, дождем разметил белым... И как кричал - в нас - рвался дождь другой! Как рвался он через плащи, рубахи - к телу! Как он мне горло выгибал дугой, как в н а с спешил!... Где, в ком сейчас он? С кем он?
      Г е p о й. Я помню дождь.

Он там же, где тогда... Но мы - в Сейчас, вчерашних продолженьем - ушли оттуда. Он нас не догнал, запутавшийся многих ног движеньем. Он там шумит, как будто полетел, но не к земле - землею в небо брошен... Ветвями влажными мерцает в темноте наш мертвый дождь березовою рощей.
Герой закрывает глаза и застывает. Высвечивается Автор.

      А в т о p. Спит у стены горизонтальный дождь в уродливо-обугленном оконье - догасшее и брошеиое "что ж..." когда уже любовники спокойны. Когда под вечер клавиши лежат, и тихо так, что зря - коснуться клавиш... Повременив, как будто что-то жаль, ты медленно их крышкой укрываешь.
Нарошные консервы из дождя! Струны коснись - до Радости достанешь! Но не сейчас. И радость - погодя. Наш дождь прошел. И ты пластинку ставишь...
И закричит неистовый трубач, темнея от слепящей этой муки.

      Ж е н щ и н а. Как больно! О-о...
      Г е p о й. И всюду дождь, как плач...
      А в т о p. Как трудно он выдумывает звуки!
Последнюю строфу сопровождает джаз: короткое соло одинокой трубы. Соло окончено. Стихающее шипение пластинки. Автор садится и исчезает в темноте.

      Г е p о й. Я не имею права на тебя. На многое - я не имею права. Имевший много должен потерять. Права земля, теряющая травы.
На угол право есть во всем, что плавно. Быть правом на траву - удел семян. Округлость их - углу зеленому оправа, что в каждом спит, до срока населяя.
И вдруг - прорвав! - выходит в темноту, где - вверх!, где - в день!, не зная дня, не видя, и сам невидимый, еще счастливый тем, всем, что оставил, что теряет, выйдя!
Ведь то, что было, разве - н и ч е г о? То легкое, что стало вдруг серьезно, как нотка первая, с которой началось... Я ухожу мелодией зеленой.

      Ж е н щ и н а. К а к ты сказал! Как трезво постелено слово от первого и до последнего!
Если бы было... Была' бы только! в том, что сказал, чувства хоть толика -
болью бы меньше. Мало ли боли этой вот кроме, смешанной с кровью!

Чувство... ведь это у разума в сенцах! В сердце твоем! Где твое сердце?!

      Г е p о й. Сердце? Постой... Где быть должно? Слева? Есть же!.. Ты шутишь. Я стук его слышу!

      Ж е н щ и н а. Это - моё!

      Г е p о й. Как?.. Во мне, слепо, тычется в ребра, кожу колышет сердце т в о ё?!
Что ты! Откуда? Как бы я мог в собственном теле сердце чужое плотью окутать так, своего не заметив потери?..

      Ж е н щ и н а. Это -- моё. Слышишь - оно только одно в плоти двойной.
Ты - потерял то, что, деля, я отдала клетке грудной этой - твоей...
Ведь как же любить сможешь других той, что осталась, ты пустотой!...
Медленно гаснут в луче света Герой и Женщина,
      На сцене - Автор. В руках у него листы с нотами. Шум дождя стихает.

      А в т о p. Хватит музыки, к чёрту!
Толку с оспинок этих черных! Просто кто-то трогал свечою нотный лист - так они растут.
К черту музыку! Всё - ни к черту... След от пытки листа свечою - угли мертвые. Не раздуть.
Искры - в небе. Гаснут нотками софиты, и, кружа, лежат коринки на ветру... Подсохло всё. Деревьев ржавые пюпитры с листвою, как в обрывках партитур...
Всё! Дайте свет! Пусть зрителей осветят... Сейчас увидеть им друг друга не как раньше, пока звучит еще его прикосновением ее щека прохладной белой клавишей...
Гаснет Автор.
      Медленно, до полновесного луча к концу текста высвечиватеся Женщина. Медленный свет в зале.
1977-1980

Закладка в соц.сетях