Жанр: Драма
Дети россии
...мять о Дальнем Востоке. Да и вообще я люблю
петь патриотические песни. Вот послушайте, слова-то какие замечательные! - и она
негромко запела. - "Броня крепка, и танки наши быстры, и наши люди мужества
полны!"
На Дальнем Востоке семья Тягнеренко жила всю войну. Это было суровое, трудное
время и потому, что война, и потому, что авиационная часть, где Иван Григорьевич
служил заместителем командира по материальному обеспечению, постоянно меняла
место дислокации.
- Мы поженились в феврале сорок первого года. Часть мужа какое-то время
находилась близко от границы с Китаем. На другой стороне - японские
пограничники, ведь Китай был окуппирован Японией. Они кричали нашим
пограничникам: "Ты - солдата, я - солдата! Переходи наша сторона, будешь деньги
много иметь, курица кушать!" Нашим запрещено было отвечать, и правильно - чего
попусту языком молоть. Но на случай провокации каждый солдат носил на поясе по
пять гранат. А уж нам-то, офицерским женам, как было тяжело! - и Надежда
Григорьевна задумалась на минуту, вспоминая те года.
Фронтовой полосы, как таковой, на Дальнем Востоке до самой войны с Японией не
было, но войска были в постоянной готовности, хотя и был заключен с Японией
договор о нейтралитете - очень живой была память о вооруженных конфликтах с
Японией у озера Хасан и у реки Халкин-Гол. И все-таки это был тыл, потому семьи
офицеров чаще всего находились в расположении частей. Очень часто место новой
дислокации было неприспособленным для жизни. Пока обустраивались, приходилось
жить и в землянках.
- Помню, привезли однажды в гарнизонный госпиталь человек сто раненых с
западного фронта - калеки без рук и ног, изможденные, измученные. И вот нас,
офицерских жен, обязали помогать медикам. А ведь раненые были не
выздоравливающие, с живыми открытыми ранами. Мы помогали перевязывать их, рвали
домашние простыни на бинты, кипятили и сворачивали в рулончики. Варили лекарства
из трав, с концертами выступали. Как-то раз я спела песню из кинофильма,
название которого сейчас не помню, - и Надежда Григорьевна запела вновь: - "Я на
подвиг тебя провожала, над страною гремела гроза. Я тебя провожала, но слезы
сдержала. Я в жаркое дело готова с тобою идти, не боясь ничего. Если ранили
друга, сумеет подруга врагу отомстить за него". Раненые внимательно слушали, а
потом зааплодировали, стали просить спеть эту песню еще раз.
Надежда Григорьевна, оказавшись на новом месте, тут же вливалась в коллектив
художественной самодеятельности. Частенько ее выбирали ответственной за досуг
служащих части, организатором работы с офицерскими женами. Специального
музыкального образования Надежда Григорьевна не имеет, но однажды ее направили
на учебу, так что она знакома с азами вокального и дирижерского искусства, в
одной из частей даже руководила хором. Была так занята, что иной раз ей на
подмогу в домашних делах присылали солдат. Муж был против ее увлечения
художественной самодеятельностью, сердился часто, но она никогда не изменяла
своему творческому хобби.
- Ой, как Иван Григорьевич, бывало, ругался! - Надежда Григорьевна улыбнулась. -
А как ревновал! Ведь в наших гарнизонных коллективах художественной
самодеятельности были офицеры молодые, красивые. Да я и не в обиде на него, в
самом деле - трое детей было, всех обиходить надо, а я то на репетиции, то на
концерте.
В 1955 году И. Г. Тягнеренко в соответствии с Указом Хрущева о сокращении армии
на двадцать процентов уволили в звании майора. Они жили тогда в Армавире на
Кубани. Город большой, красивый, с развитой промышленностью. На одном из заводов
Надежда Григорьевна проработала контролером ОТК 25 лет.
Армавир, как и Дальний Восток, тоже стал ей дорог и тем, что там прошла треть ее
жизни, и тем, что там похоронен Иван Григорьевич. А еще Армавир запомнился
встречами с известными артистами. Там она познакомилась с Зиновием Высоковским и
Борисом Рунге, в то время они были более известны как завсегдатаи телевизионного
кабачка "13 стульев" - пан Зюзя и пан Профессор. Ей на память о встрече осталась
фотография с этими артистами.
Фотографий у Надежды Григорьевны великое множество, это и немудрено, ведь
человека, который неразлучен со сценой, очень часто фотографируют. Отдельно
хранятся ее многочисленные Почетные грамоты и Дипломы за участие в
художественной самодеятельности.
Мы разглядывали фотографии, Надежда Григорьевна подробно рассказывала, где и
когда она была сфотографирована, и я, скользнув взглядом по фотопортрету Ленина,
подумала, что до какой же степени в пожилых людях сильна память об Ильиче, если
среди личных фотографий хранится и его фотопортрет. Но оказалось, что это фото
заслуженного артиста Марийской АССР Сергея Николаевича Кондратьева в роли
Ленина. Надежда Григорьевна видела все спектакли с участием Кондратьева, когда
его театр был на гастролях в Армавире. Во время одной из встреч за кулисами она
и получила это фото с дарственной программной надписью: "Творчество - это
величайшее движение жизни. Помните, счастье - жить для себя подобных".
Она и помнила. Потому, переехав в Волжский, тут же стала участницей хора
трубного завода, руководил которым Иван Иванович Мищенко. К прежним своим
наградам Н. Г. Тягнеренко, ныне солистка ансамбля "Зоренька", прибавила диплом
за участие в фестивале "Пою мое Отечество", Почетную грамоту за участие в
конкурсе вокалистов-любителей "С любовью к России". Но самый дорогой для нее -
диплом лауреата конкурса имени Лидии Руслановой.
Песни Руслановой Надежда Григорьевна любит с юности, она для нее почти божество.
И когда в 1963 году в Армавир приехала Лидия Русланова, она три дня подряд
приходила на ее концерты, подпевала и одновременно плакала от радости, что видит
свою любимую певицу. Поклонники Руслановой буквально осаждали сцену с охапками
цветов, Надежде Григорьевне удалось прорваться к Руслановой лишь на третий день.
Встала перед ней с букетом цветов, так хотелось сказать много, а язык не
повиновался, в горле встал ком. Однако все-таки они разговорились, и Русланова
за неимением своей фотографии поставила автограф на фотографии Надежды: "У кого
душа песнями увита, у того судьба слезами улита". Русланова знала, что писала -
у самой судьба была слезами улита, да и у певуньи Надежды Тягнеренко судьба тоже
не очень сладкой была.
И она опять запела: "Я на горку шла, тяжело несла. Уморилась, уморилась,
уморилася".
О многом беседовали мы в тот день с Надеждой Григорьевной, даже о религии,
потому что хотелось узнать ее отношение к православию, ведь родители ее -
выходцы из европейской части России, издревле близкой к религии, а сама она
выросла в краях, где люди наполовину неверующие, наполовину язычники по своей
сути. Сказывалось также и влияние ссыльных революционеров-атеистов. На Дальнем
Востоке к тому же в тридцатые и сороковые годы за развитием молодежи бдительно
наблюдали работники НКВД, которые, конечно, были атеистами. Так что не до веры в
Бога было. И все-таки Надежда Григорьевна поверила в существование Бога.
Случилось это в Армавире, куда она приехала на могилу мужа. Ходила с подругой по
кладбищу и никак не могла ее отыскать. Устали обе, и уже собирались уходить, но
душа тому противилась, и тогда Надежда Григорьевна взмолилась: "Господи, помоги
мне найти могилу Ивана Григорьевича!" И вдруг увидела знакомый холмик в двух
шагах от себя! И звездочка на памятнике была приметная, малинового цвета, а вот
поди-ка, словно леший их по кладбищу водил, пока она не догадалась обратиться к
Богу. С тех пора и верит в Бога, в квартире есть иконы, но отношения с церковью
все-таки "натянутые":
- Стыдно говорить, - призналась Надежда Григорьевна, - но мне в церкви тяжело
почему-то, тоскливо. На иконы могу сутками смотреть, а вот церковное песнопение
не могу слышать - сразу тоска берет и плакать хочется, не знаю, почему.
Наверное, это потому, что у Надежды Григорьевны есть своя вера - в
могущественную силу песни делать человека мужественным, щедрым, добрым. И в
самом деле, "нам песня строить и жить помогает", нам "легко на сердце от песни
веселой", и тот, "кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не
пропадет".
"Не женщина, а удар молнии!"
Я держала в руках юбилейный альбом - такие альбомы обычно оформляют коллеги по
работе своему товарищу-юбиляру. Тот, который я рассматривала, был вручен Марии
Яковлевне Федоткиной в день ее 55-летия. Он был незатейливо, но старательно
оформлен цветными фломастерами, и суть его - весь характер Марии Яковлевны: "Она
всегда элегантна, модна, уверена в себе. Не женщина, а удар молнии! Если хочешь
поплакаться в жилетку - иди к Марии Яковлевне Федоткиной, у нее на всех жилеток
хватит. Если хочешь занять денег - иди к Марии Яковлевне, отдаст последнее. Если
хочешь получить совет - у нее жизненный опыт и любовь к ближнему. Если нужна
помощь - бросит все и будет помогать".
О всех пунктах этой жизненной характеристики я судить не могу, скорее всего они
абсолютно правдивы, но что "отдаст последнее" подтвердилось тут же.
- Не знаете, куда можно определить двух беспризорных мальчишек? - спросила Мария
Яковлевна меня. - Тут ко мне прибились кормиться два мальчика лет четырнадцати.
Как-то раз позвонили, попросили поесть, с тех пор так и приходят. Ну, я кормлю
их, если есть чем. А мне их так жаль, мальчики, по-моему, хорошие. Куда
обратиться, чтобы их пристроить к месту? Пропадут ведь.
Такая обеспокоенность за судьбу не только близкого, а просто человека
свойственна почти всем представителям старшего поколения. Это не удивительно,
ведь все они прошли со своей страной трудный и долгий путь, сообща одолели
войну, понимая, что выжить можно было только вместе, помогая друг другу,
независимо от того, где был человек - на фронте или в тылу. Сейчас не война,
однако многим россиянам живется не легче, разве что фашист над головой не кружит
да не бомбит, и таким обездоленным, как эти мальчишки, чаще всего помогают не
состоятельные люди, а те, кто познал голод, лишения.
... Жила- была неподалеку от Камышина в селе Саломатино семья Серовых -Яков
Григорьевич и Ксения Захаровна. Было у них четверо детей - двое мальчишек да две
девочки. В 1936 году Серовы переехали в Астрахань, считая, что там будет легче
жить. И совсем не думали, что через шесть лет часть семьи вернется обратно, но
не в поисках лучшей жизни - по жестокой военной необходимости.
22 июня 1941 года Яков Григорьевич с женой был приглашен друзьями в ресторан по
поводу какого-то торжества. Ребятишки носились по улице - лето же, в школу не
надо, а родители отсутствуют. И никто еще не знал, что на западной границе уже
идет бой, что гибнут советские солдаты, рушатся города, а под руинами остаются
мирные жители.
Родители вернулись из гостей и сообщили, что началась война. Дети, конечно, не
понимали, что такое война, кроме старшего Виктора, который окончил школу и
собирался поступать в военное училище. А вместо этого пошел, как и Яков
Григорьевич, на фронт и офицером стал уже в военное время. Ушел, и больше
никогда родные не видели его. Последней весточкой от него было письмо из
Ростова, что выслал матери денежный офицерский аттестат, а его часть идет на
передовую. И лишь после войны Серовы узнали, что Виктор похоронен в братской
могиле. Он сложил голову в боях за Ростов, который тогда несколько раз переходил
из рук в руки: то фашисты займут город, то наши выбьют их оттуда. Погибли и два
брата Якова Григорьевича.
В 1942 году, как раз перед сражением за Сталинград, Ксения Захаровна отправилась
с детьми в Камышин - без родни трудно жилось им в чужом городе.
В Соломатино жили сестры Ксении и мать, Марфа Афанасьевна, которой пришлось
взять на себя все заботы о восьмерых внуках, потому что дочерей мобилизовали на
оборонные работы. В то время строилась спешно железная дорога Сталинград-Казань.
Там работали чеченцы-стройбатовцы. Память Марии Яковлевны в связи с ними
сохранила маленький, но весьма интересный факт.
Чеченцы жили во дворах местных жителей, естественно, имели военное обеспечение,
потому сами себе готовили пищу в котлах. Несмотря на то, что питались солдаты
лучше местных жителей, Марфа Афанасьевна, подоив корову, в первую очередь несла
молоко солдатам-чеченцам. Те охотно принимали угощение, часто молока не
доставалось и родным внукам. Бабушка это делала из милосердия. Во-первых,
потому, что на фронте были пять ее сыновей, и она думала, что, может быть, ктото
сейчас помогает им, как и она. Во-вторых, как человек набожный, считала -
надо помогать всем сирым и странникам. Чеченцы же были вдали от дома, вроде как
странники, вот и угощала их. А те принимали это как должное, мол, женщина и
должна угождать мужчине, и ни разу ни в чем не помогли бабушке - ни в хозяйстве,
ни продуктами.
Немцы почему-то днем не бомбили "железку", зато прилетали ночью. И тогда
бабушкин брат, нарывший вокруг дома окопов, хватал в охапку детей и с фонарем
устремлялся к этим окопам. Бабушка сердито кричала: "Ты чего ночью с фонарем
бегаешь? Хочешь, чтобы нас разбомбили?" Впрочем, фашистам вскоре стало не до
новой железной дороги - Сталинград упорно сопротивлялся, а в ноябре советские
войска начали операцию его освобождения.
Ксения Захаровна нашла работу в Камышине на стеклотарном заводе и переехала туда
со старшей Аней и младшим Ваней. Машу решили оставить у бабушки, потому что в
селе все-таки жилось легче - огород, корова. Зато продуктовую карточку Маши в
Камышине делили на троих - 400 граммов "иждивенческого" хлеба. Ксения по своей
карточке получала 600 граммов. Правда, Нюсю (так домашние звали Анну) после
освобождения Сталинграда взяли в фабрично-заводское училище для учебы на
помощника машиниста паровоза. "Фезеушников" кормили, обеспечивали формой, но
жили они в наспех сколоченных деревянных общежитиях, где во все щели свободно
задувал ветер. Ребята простывали, болели.
- Ну а мы, - вспоминает Мария Яковлевна, - жили с мамой. Видели ее редко. То она
на оборонных работах, то в поле работала. А с завода в Камышине не выходила по
двенадцать часов. Иногда даже нас, детей рабочих, звали на помощь. Мы грузили
стеклотару в вагоны. Платили нам натурой - джемом, растительным маслом, спирт мы
тоже брали и меняли потом на продукты. Жили голодно. Как-то потеряли хлебные
карточки на целую декаду, и если бы не заводские мамины друзья, не выжили бы -
они маме то кусочек хлеба дадут, то овощ какой-нибудь, а она все это нам
приносила.
Яков Григорьевич в это время воевал. Был ранен и лежал в госпитале в селе
Гусевка Ольховского района. Ксения Захаровна ходила к нему пешком вместе с
детьми. Раненых там было много, лежали они вповалку на соломе. Выздоровел - и
опять на фронт. Позднее был еще раз ранен, но вылечился намного быстрее, может
быть потому, что в кармане лежала небольшая иконка Божьей Матери.
Эта иконка попала к Серову случайно. Шли однажды маршем три дня - голодные,
истомленные, кухня где-то затерялась, И вот набрели на какой-то сарайчик, вроде
курятника - неказистое зданьице, куда можно было проникнуть только бочком. Да
еще яблони вокруг росли. Яков зачем-то полез в сарайчик, ноги как бы сами
понесли. Еле-еле протиснулся туда, и видит - маленькая иконка Божьей Матери
висит! Взял он эту иконку, положил в карман и хранил ее до самой демобилизации,
с ней и домой вернулся. Наверное, эта иконка, как считают Серовы, хранила не
только его, но и всю семью.
- Однажды, - вспоминает Мария Яковлевна, - сидим дома с братом Ваней и режем
себе хлеб ниточкой на обед. Отрезали, съели. Еще отрезали. Не заметили, как всю
булку съели. И так нам стыдно стало! Мама в это время была на работе. А потом
должна была пойти на бахчи - у нас был участок, там, где сейчас построен
текстильный комбинат. На участке росла кукуруза, арбузы, картошка, еще что-то.
Вот мы и решили пойти туда и все прополоть. Пропололи, как смогли. Тут заводской
гудок загудел - пять часов вечера. Смотрим - мама идет. Усталая, изможденная,
худая, идет - шатается. Мы к ней: "Мама, мы все сделали!" Она похвалила: "Ой,
какие вы молодцы!" Вот идем домой, ведем ее с двух сторон, я и призналась:
"Мама, мы съели весь хлеб". - "Ну что же, - отвечает. - Съели так съели, вот
придем да кипяточку соленого попьем". Приходим домой, а там перевод на столе
лежит. Откуда? Это мы потом узнали, что папа был в командировке, а он у нас
практичный был, сумел заработать, вот и прислал деньги. Мы побежали на почту,
получили деньги и пошли на вечерний рынок, купили там два стакана кукурузной
муки, пол-литра растительного масла и две буханки хлеба - всю тысячу потратили.
Ой, какой у нас праздник был! А потом, помню, вдруг стали к нам проситься на
постой экспедиторы, которые приезжали с фронта за стеклотарой. Мама говорит, что
у нас тесно, живем в одной комнате втроем. А те - мол, ничего, продержимся, вы
лишь нам еду готовьте, глядишь, и дети будут сыты. Давали масло, солонину,
сгущенку. Вместе с ними и мы ели. А какой большой урожай на бахче был -
картошка, кукуруза, арбузы! Потом и папа вернулся. Привез нам в подарок отрез
темно-синего штапеля. Мама сшила нам с Нюсей юбочки в складочку, мы такие были
довольные. Мы уже тогда с ней в художественной самодеятельности участвовали, так
что обновки были очень кстати.
Окончив школу-десятилетку, Маша решила вместе с подружкой Зоей поехать учиться в
Ташкентский учетно-кредитный техникум. Отец сопротивлялся, ведь такие техникумы
в Мичуринске были, в Ульяновске, а девчонкам приспичило ехать в Ташкент.
Заладили: "Там тепло, фруктов много, и вообще, Ташкент - город хлебный!"
Отправили документы и забыли про них, а как пришел вызов, отступать уже было
некуда - поехали. Правда, Зоина мать наотрез отказалась помогать дочери - не
было возможности, а Яков Захарович пообещал Маше помогать.
Кой- как девчонки добрались до Куйбышева и смогли достать билеты лишь на поезд
"Ташкент-Москва" по прозванию "пятьсот-веселый".
В поезде том и впрямь было ехать "весело" - вагоны товарные, нары двухярусные,
гомон, тяжелый воздух. Поезд возле каждого столба останавливался, подбирал всех
желающих, потому что в нормальные пассажирские поезда невозможно было попасть -
не было билетов. А "добрый" пятьсот-веселый брал всех. Один остряк-узбек сказал:
"Кому нарам - хорошо, кому низам - не дай Бог". Девчонки ехали "низам" - на
своих чемоданчиках. Ехали восемь суток, в пути питались тем, что могли купить на
остановках, да еще их угощал один молодой мужчина, который всю дорогу опекал их.
И вот на девятые сутки в четыре утра добрались до Ташкента. Тут к ним с верхних
нар спустился их "опекун", спрашивает: "Девочки, а куда вы едете?" - "В Ташкент,
учиться в техникуме. Адрес - Советская, 12", - "А как добраться туда, знаете?" -
"Спросим, расскажут".
Попутчик в Ташкенте сошел вместе с ними с поезда и предложил, мол, давайте,
багаж ваш сдадим в камеру хранения, возьмите только белье да во что потом
переодеться, а я вас в баню свожу. Предложение было очень кстати, потому что
девчонки - чумазые, платьица на спинах разорваны жестяными полосками, которыми
были обиты чемоданы, ведь спали-то на чемоданах в буквальном смысле. Дождались
рассвета, пошли в баню.
- И вот приходим мы туда, - неспешно рассказывала Мария Яковлевна, - а там -
красота, зал зеркальный, я такой роскошной бани никогда не видела. Он сказал,
чтобы мы, если вперед его вымоемся, никуда не уходили, и вот вышел из мужского
отделения и не узнал нас - Зоя симпатичная была, да и я не жаловалась на свою
внешность. "Ой, - говорит, - какие вы красавицы! Я вас и не узнал".
После бани он девчонок накормил, да еще, как девчонки не отказывались, дал им
пятьдесят рублей. Выяснилось, что он был главным инженером кирпичного завода в
другом городе, возвращался из командировки, однако доставил девчонок в техникум
и лишь тогда поехал дальше.
В техникуме девочек приветливо встретили, дали комнату в общежитии, с удивлением
повторяли: "О, Сталинград, Сталинград!" - про Камышин там не слыхали. Но
завершить учебу им в Ташкенте так и не удалось - не подошел климат, обе
заболели, когда студентов послали на уборку хлопка. Местным узбечкам норма была
- 150 килограммов за день, а студенткам - 45. И никто с поля не уходил, пока не
была выполнена норма. Маша, заболев, попала в больницу, отец сразу же приехал и
забрал ее домой. Зоя тоже уехала из Ташкента в Казань, там и завершила свое
образование. А Маша поступила в Сталинградский учебный комбинат и стала
бухгалтером, уехала по распределению работать на строительство Цымлянского
гидроузла, там и познакомилась со своим будущим мужем - Николаем Григорьевичем
Федоткиным. Он тоже был бухгалтером.
Николай был инвалид войны - у него были ампутирована кисть руки и стопа.
Федоткины жили у подножия Мамаева кургана. Уйти не могли, потому что Николай и
его племянник с другом были оставлены на заводе "Баррикады" для эвакуации
оборудования. Так вот и оказались в зоне огня своих и немцев. Разрывная пуля
попала Николаю в живот, даже внутренности вывалились. Мать взяла их, обмыла
кипяченой водой, вправила, перетянула рану простыней, перекрестила с мыслью:
выживет - хорошо, а умрет... Ну что же - рана такая страшная.
Николай от боли кричал: "Пристрелите меня!" И тогда его племянник (он хорошо
знал немецкий язык) с другом поползли на Мамаев курган, попали к немцам,
объяснили, что парень умирает, нужна помощь. Среди немцев тоже были сердечные
люди, вот им как раз такой фельдшер и попался - дал какие-то таблетки. Николай
выпил и впал в забытье, на третьи сутки выплыл из темноты, а в блиндаже, где они
находились - никого, только рядом еды немного: хлеб да конина. "Бросили, -
подумал, - умирать, а сами ушли". Однако пожевал пищу, удалось проглотить,
подумал, что назло всем выживет, и опять потерял сознание.
А родные, оказывается, ходили за мясом - неподалеку лежала убитая лошадь. А как
Николай вновь очнулся - пошел на поправку, рана удивительно быстро затянулась.
Тогда решили, что надо выбираться из города.
Николай уже мог ходить, потому ему поручили толкать нагруженную вещами тележку.
И тут ему в позвоночник попала шальная пуля, он ее, обжигаясь, вытащил рукой и
далее его уже везли на тележке. Добрались до Кривой Музги, там Николай вскоре
выздоровел - организм молодой, сильный, ведь парень спортом занимался, хорошо на
лыжах ходил, и через четыре месяца оказался на фронте. Его взял к себе в
ординарцы командир, увидев как-то раны Николая, он удивился, зачем парень, такой
израненный, на фронт пошел. Лейтенанта вскоре убило, а Николая вновь ранило.
Несколько суток он лежал на морозе без сознания, спасло то, что был в теплом
полушубке, ватных штанах и в валенках - обмундирование у солдат было добротное.
Может быть, так и умер бы, но, видимо, и его хранила Божья Матерь, прочила его в
мужья Маше Серовой, поэтому Николай пришел в сознание как раз тогда, когда мимо
проползали двое бойцов. Говорить он не мог - тихонько свистнул, его обнаружили и
отправили в госпиталь, где он провалялся полтора года, там ему и ампутацию
сделали.
В Волжский Федоткины попали в 1951 году после завершения строительства
Цымлянского гидроузла. При распределении на дальнейшую работу Николай попросил
направить их на строительство Сталинградской ГЭС, на свою родину.
Поселились Федоткины сначала на квартире в селе Погромное - дочери Олечке было
всего восемь месяцев. С ними жила мать Николая, а мать Марии из Камышина на
машине привезла козу. Свекровь рано утром поднималась, доила козу, кормила
Олечку. Но все-таки девочке нужно было и материнское молоко, а Мария (тогда не
давали декретных отпусков на полтора-два года) работала, возвращалась поздно,
кормила дочь своим перегоревшим молоком, оттого девочка заболела токсической
дипсепсией и умерла.
Вскоре Погромное стали готовить к затоплению, а жителей переселять. Дома
покрепче хозяева перенесли на новое место, а развалюхи - просто сносили.
Переехали и Федоткины. Поселили их сначала в палатках неподалеку от 13-го
лагеря, где они работали экономистами. Лагерь был расположен в квартале "Б". В
квартале "А" располагался десятый лагерь. Условия, конечно, были не ахти какие,
в баню мыться ездили в Сталинград. А зимой день и ночь в палатке топил печьбуржуйку
один из заключенных по фамилии Чаплыгин. Он и еду готовил. "Словом, -
пошутила Мария Яковлевна, - жили как при коммунизме - на всем готовом".
Сколько бы они еще прожили в той палатке - неизвестно, если бы не холодная зима
да снегопады. Однажды выпал такой снег, что палатку засыпало с маковкой, еле
откопали их из снежного заточения. Руководство как узнало про такой казус - тут
же приказало переселить всех из палаток в настоящие дома. Вот тогда от основного
лагеря отгородили дом, отремонтировали его, и вскоре Федоткины оказались в
коммунальной квартире вместе со своими друзьями-коллегами по работе. Случилось
это как раз 3 марта, в день смерти Сталина.
В 1954 году лагерную систему расформировали. Мария Яковлевна стала работать на
машиносчетной станции (за ней был закреплен бетонный завод), участвовала в
субботниках по очистке дна котлована от мусора перед заполнением, при закладке
парка, на строительстве дворца культуры "Сталинградгидростроя". С 1964 года она
- экономист центрального ремонтно-механического завода, ныне это "Энерготехмаш".
30 лет жизни ему отдала, двадцать из них - бессменный председатель профкома
сборочного цеха.
Профсоюзная работа еще больше развила творческие способности Марии Яковлевны:
сочиняла здравицы в честь именинников, пела в хоре, которым руководили Тамара
Семеновна и Михаил Федорович Игнатовы. Но хор развалился в период "великой
перестройки", а без песен Мария Яковлевна жить не может.
В их роду и Ксения Захаровна была певуньей, и сестры ее, которых в деревне,
признавая их бесспорный песенный талант, в шутку звали сестрами Федоровыми, были
в то время знаменитые в стране певицы. Поэтому, как только узнала, что
существует хор "Зоренька", тут же пошла туда с приятельницей Марией Ильиничной
Лебедевой. В "Зореньке" приня
...Закладка в соц.сетях
