Жанр: Драма
Повитель
...м-давно известно, знакомо, устроено самым наилучшим для него
образом. Даже плохие дороги никогда не портили ему настроения. И чертыхался он только
потому, что не любил долго молчать.
Когда миновали половину пути, Петр сказал:
- И все-таки зря у нас с тобой расклеилась дружба. Я виноват, наверно.
- Приятно слушать самокритику, - насмешливо отозвался Виктор, не отрывая глаз от
дороги.
- Тебе легко жить, Витька. Ты все шуточками, смехом...
- Как-то в райцентре застрял на ночь, пришлось волей-неволей концерт смотреть. Там
один артист объяснял, что в смехе витамин есть.
- А, брось ты, - с досадой проговорил Петр.
- Ну брошу, ладно... А ты подумай, только ли со мной у тебя дружба расклеилась?
- А с кем же еще?
- Вот и говорю - подумай... Спутанный ты, вот что.
- Как это?
- Очень просто: как лошадь. Чтоб далеко не ушла, ее путают. Да еще ботало к шее
привязывают. Хозяин всегда слышит, что она рядом. Помнишь, около школы поговорили
как-то с тобой? - Петр кивнул: "Помню". - Я подумал: ладно, не хочет твой отец, чтобы мы
дружили с тобой, - черт с ним. Придет время - Петька сам поймет, что к чему. А ты... не
понял. Я не знаю, что там у вас с отцом, но вижу - надел он тебе путы на ноги. Чуть
прикрикнет, а ты и притих, как теленок.
- Не все так просто, как тебе кажется, - вздохнул Петр. - Тебе что? Чужую беду
руками разведу...
- Я тебе говорил уже - что...
- В комсомол, что ли, вступать?
- Хотя бы... Если примут тебя... такого.
В словах Витьки было что-то до слез обидное и в то же время... справедливое. Петр сразу
обмяк как-то, откинулся на протертую почти до дыр спинку сиденья...
Несколько минут ехали молча. Витька время от времени поворачивал голову к Петру,
секунду смотрел на него и отворачивался усмехаясь. Петр этого не видел, скорее чувствовал, -
он смотрел вперед, на стлавшуюся под колеса дорогу. По бокам ее стояли копны вымолоченной
соломы... И ему казалось, что по мере их приближения кто-то большой и невидимый брал эти
копны и швырял навстречу, пытаясь попасть в лицо. Копны пролетали мимо, а ему хотелось,
чтобы хоть одна попала в него, опрокинула бы, выбросила из машины, потому что молчание
Витьки и эти его усмешки становились уже невыносимы.
- Ты почему, Петя, в клубе перестал играть? - вдруг мягко спросил Витька.
Ну вот, заговорил Витька - и не о том. Ну как объяснишь ему, что хуже смерти для него
прищуренный отцовский взгляд, которым царапает тот Петра, когда он приходит вечерами из
клуба, что ему, Петру, и самому хотелось бы поближе сойтись со всеми колхозными ребятами,
да вот... Ну неужели Витька не знает, что у него за отец!
- Чего играть?! Не до веселья мне, - злясь на все и на всех, ответил Петр. Но тут же
прочувствовал, что неспроста заговорил об этом Витька, спросил: - Тебе-то что за дело?
- Да лично мне-то безразлично, комсомольцы просили.
Петр быстро повернулся к Туманову.
- Комсомольцы?
- Ну да... Особенно комсомолки. Им, видишь ли, под радиолу надоело танцевать - баян
требуется для разнообразия. Придешь в субботу?
Петр молчал.
- И Поленька просила.
Петру показалось, что какая-то копна все же угодила ему в лицо, откинула, прилепила к
спинке сиденья. Щеки Петра горели, голова гудела.
- Так как же? - снова глянул на него Витька. И вдруг вспылил: - Да неужели и тут не
можешь сказать ясно и понятно: да или нет?
Впервые за всю дорогу Витька крепко выругался. Потом сказал потише:
- И вот это... такое... - Он не мог подобрать слово и сплюнул в окно кабинки. - Черт
их поймет, девок. Последние недели мы на сушилке вечерами работали. Поленька мне про тебя
все уши прожужжала: что, мол, Петр да как?
Петр, все еще растерянно, посмотрел на Виктора. Потом повернулся к нему всем телом,
затряс его обеими руками за плечо:
- Ну а ты? А ты что?
- Ого! Ты смотри-ка?! - вместо ответа протянул Виктор, искренне удивляясь. - А я и
не знал! Кстати, в кузове дождевик лежит. Поленька просила завезти его тебе в вагончик, да все
случая не было.
Петр распахнул дверцу машины, поставил ногу на крыло:
- Останови... Да останови же, черт!
Виктор, с лица которого все еще не сошло удивление, затормозил. Петр соскочил на
землю.
- Ты езжай. А я пройдусь...
И зашагал напрямик через луг к видневшемуся кирпичному корпусу мастерской МТС.
Виктор посмотрел ему вслед, потом присвистнул, захлопнул дверцу. Машина рванулась и
стремительно полетела вперед, высоко забрасывая на ухабах дребезжащий кузов.
Поленька вставала в лодке, подставляла свежему ветру разгоряченное лицо, смотрела
вдаль на желтоватые резиновые волны. Ветер плотно обтягивал платье вокруг ее худенького
тела, трепал платок, выбившиеся из-под него пряди волос, будто просил обернуться. Тогда
утихала немного боль в груди, и она думала, что все у нее складывается как-то не так.
Затосковало сердце по человеку, которого не надо бы замечать. Легко сказать - не надо бы! А
как его не заметишь? Вот он действительно не замечает ее. Дал тогда дождевик из жалости. А
может, затем, чтобы ушла скорей.
Ветер за спиной трепал платье, дергал за кончик платка, звал: обернись, обернись - и
забудутся думы...
Однажды вечером Поленька долго, слишком долго заплетала косы, пахнущие, казалось,
осенним солнцем, и пошла в клуб.
Виктор Туманов ставил на диск радиолы очередную пластинку, проворно спускался со
сцены, подходил к какой-нибудь девушке, танцевал с ней минуты две-три и снова бежал менять
пластинку.
Увидев, что Петра здесь нет, Поленька облегченно перевела дыхание.
Клуб до самых темных уголков был заполнен музыкой и смехом. В нем было даже тесно
всем этим звукам, и они щедро выплескивались наружу через раскрытые настежь двери и
плыли вдоль широких улиц, над притихшим озером.
И вдруг Поленька почувствовала, что Петр где-то здесь. Словно речной ветер ворвался в
окна клуба и затеребил: обернись, взгляни-ка.
Кончилась пластинка - и на миг установилась тишина. И вот тогда на сцену вышел Петр
Бородин без пиджака, в белой рубашке, с баяном в руках. Чуть наклонился вперед и
проговорил:
- Вальс "Дунайские волны"...
Поленька сама не понимала, почему так испугалась. Ведь шла в клуб с надеждой на
встречу. А теперь вдруг не могла сдвинуться с места.
Возле нее неожиданно вынырнул из толпы Виктор Туманов и пригласил танцевать.
Поленька положила руку ему на плечо...
Кончился танец, начался другой. Бросив взгляд на сцену, она увидела вдруг, что играет
уже не Петр, а Виктор Туманов. Петр же не торопясь спускается со сцены в зал. Поленька
кинулась к выходу.
В несколько мгновений она очутилась возле дома. Прижавшись щекой к росшему перед
окнами старому тополю, тяжело дышала, смотрела на поблескивающее голубоватыми
огоньками озеро. Оттуда наплывал на деревню, бесшумно струился по улицам и переулкам
влажный, теплый воздух. Ветерок чуть-чуть прикасался к листьям тополя, под которым стояла
Поленька, точно проверяя, крепко ли они держатся еще на ветвях, не пора ли дунуть изо всей
силы, в один миг сорвать их все, смешать с пылью и унести куда-нибудь...
А в следующую субботу Поленька снова долго и старательно укладывала перед зеркалом
косы...
5
Когда закончились танцы в клубе, Петр взял баян и вышел на крыльцо. Здесь он
остановился, всматриваясь в темноту. Поленьки не было.
А ведь только что она выбежала. В последнее время она каждую субботу ходит в клуб. Но
едва он захочет подойти, она, словно угадав его мысли, моментально исчезает. Походив по
залу, он поднимается на сцену, начинает играть. И Поленька снова появляется.
Вдруг ему показалось, что за редкими деревьями мелькнуло в темноте платье Поленьки.
Он остановился и крикнул:
- Поленька!
Еще раз мелькнуло что-то белое в темноте и пропало.
"Может, там действительно кто-нибудь был", - думал он, шагая к дому.
На другой день Петр пахал зябь. Сидя в кабинке, он размышлял о вчерашнем: показалось
или не показалось? О том, что за деревьями могла быть и не Поленька, он почему-то не думал.
Опять вспомнился кружок девчонок на лужайке, розовое небо над ними, Поленькин
взгляд. Почему же сейчас она так не смотрит на него? Как бы тогда было все просто и
хорошо...
Неожиданно раздались тревожные свистки над ухом: прицепщик отчаянно дергал за
сигнальный шнур, требуя немедленной остановки.
Петр выключил скорость, недовольно высунулся из кабины:
- Ты чего?
Прицепщик Федот Артюхин, размахивая руками, подбежал к трактору, вскочил на
гусеницу и заглянул зачем-то в кабину.
- Ты что, заснул? Я уж думал, в самом деле постель тут у тебя. Не видишь, куда едешь?!
Петр посмотрел назад.
- А, черт!
Трактор вышел из борозды и прочертил лемехами в сторону от края пахоты метров
десять.
Воспользовавшись случаем, Артюхин сел возле гусеницы на теплую землю, намереваясь
спокойно покурить. Петр послушно заглушил мотор, выпрыгнул из кабины и присел рядом.
- Удивительно мне прямо, - уже добродушно начал Артюхин, свертывая папиросу. -
Сколько раз бывал на этой самой должности, а в первый раз вижу, чтобы трактор из борозды
вышел. Может, ты и впрямь вздремнул?
- Нет... Задумался просто.
- Ну, ну... Я тоже перед женитьбой думал, как бы не прогадать... Я один в своем роде, а
девок кругом - как звезд в ясную ночь: все блестят, все хороши... - начал Артюхин заход для
длинного, очевидно, разговора. - Тракторов вот только в те поры не было...
Петр быстро поднялся и уже из кабины бросил отрывисто:
- Ладно!.. Чего расселся. В один момент на прицеп... Живо, говорю!
Федот несколько раз хлопнул глазами, открыл рот, хотя слова еще не пришли на ум...
Заревел трактор.
В субботу, возвращаясь с работы в деревню, Артюхин поглядывал на угрюмо шагавшего
Петра.
- Молчишь, значит, всю неделю?.. А я ведь не могу без разговоров. Мне лучше не
поесть, чем не поговорить...
Петр зашагал шире. Федот приговаривал:
- И что ты за человек! Мне, брат, в этом разе лучше на ферму пойти работать. Там хоть
коровы мычат...
Петр по-прежнему не отвечал.
Вечером все повторилось, как и в прошлую, как и в позапрошлую субботу. Едва он,
отложив баян в сторону, сделал шаг со сцены в зал, Поленька юркнула к выходу.
Когда загремела радиола, Петр тоже вышел из клуба. В бледно-синей вышине прямо над
ним висела отколотая половинка луны. Петр осмотрел небо, будто надеясь отыскать на нем
вторую половинку, потом медленно пошел по дорожке.
На том месте, где заметил в прошлый раз белое пятно за деревьями, Петр всмотрелся в
темноту, точно надеясь снова что-то увидеть.
Но там ничего не было. Он постоял-постоял и пошел обратно в клуб.
У крыльца Петр чуть не столкнулся с кем-то.
- Поленька!
Она отскочила в сторону, в темноту. Петр заметил только, как блеснули в полосе
падающего из открытых дверей электрического света ее перепуганные большие глаза.
- Поленька!
Держась за березу, она стояла к нему спиной, покачиваясь, будто хотела оторваться от
дерева, но уже не могла. Потом резко обернулась, прижалась спиной к дереву, не поднимая
головы, прошептала:
- Чего тебе?
- Так я...
Говорить Петр, оказывается, мог. Он сам удивился этому и совсем не к месту рассмеялся.
Поленька быстро подняла голову, а он еще быстрее схватил ее за руку, но тотчас отпустил и
торопливо проговорил:
- Ты не уходи, пожалуйста... Ты извини...
Потом стало очень тихо. В этой тишине неизвестно отчего заскрипела вдруг береза, под
которой они стояли.
- Пойдем на берег, Поленька, - несмело попросил Петр.
Поленька ничего не ответила, еще постояла и медленно пошла вперед, чуть наклонив
голову, в ее косах, уложенных вокруг головы в несколько рядов, переливался едва уловимый
серебристо-голубоватый свет.
Камни ступенями спускались к берегу озера. Подойдя к ним, Петр еле слышно
промолвил:
- Посидим здесь немного...
Поленька послушно, но так же молча села и стала смотреть в черную холодную глубину
озера. Петр взял ее за руку:
- Хорошо здесь?
Она чуть помедлила, осторожно отняла руку и ответила:
- Хорошо... Очень...
Осень баловала людей последними теплыми днями, отцветала безветренными вечерами,
когда Петр Бородин понял, что пришла к нему любовь.
Каждый день, закончив работу, торопливо шагал он теперь в село, далеко оставляя позади
обиженного Федота Артюхина.
Наскоро проглотив приготовленный матерью ужин, шел на берег.
Поленька часто запаздывала, потому что с рыбалки возвращались иногда уже ночью. Петр
нетерпеливо шагал взад и вперед по небольшой площадке, зажатой между скалами, и думал,
что время остановилось или идет по крайней мере вчетверо медленнее обычного.
... Настал вечер, когда чьи-то руки впервые обняли вздрагивающие Поленькины плечи.
Впервые в жизни ее губ несмело коснулись чьи-то чужие горячие губы. Неуловимый уголек
прокатился по всему телу, обжигая внутри, а в сердце вошло, да так и осталось там, обломилось
что-то острое, холодное.
Было мучительно стыдно открывать глаза, стыдно смотреть не только на Петра, но и на
знакомые с детства камни на берегу озера.
Она выскользнула из его рук, не разбирая дороги, прибежала к дому, закрыв ладонями
пылающее лицо...
Всю ночь Поленька пролежала в постели без сна. В голову лезли обрывки каких-то
мыслей: они путались, перебивали друг друга, не давая ей возможности разобраться в
происшедшем. Не мигая, она смотрела, как медленно рассеивается в окне иссиня-черная мгла.
Утром мать, приготавливая завтрак, часто поглядывала на Поленьку, тихо вздыхала.
- Ты плохо спала, доченька?
- Нет, мама, хорошо.
Мать отворачивалась к печке, почему-то тише, чем обычно, гремела сковородками.
Поленька сделалась еще более задумчивой, ходила, будто присматриваясь ко всему.
Однажды вечером Евдокия негромко спросила:
- В клуб сегодня-то пойдешь?
Поленька быстро взглянула на мать, но ничего не сказала.
Евдокия тихонько погладила голову дочери.
- Скажи, доченька, что у тебя на сердце? Ты последнее время на себя непохожа.
Поленька по-прежнему молчала.
- Может, плохо тебе? Болит что?
И Поленька спрятала лицо в колени матери, тяжело зарыдала.
- Не знаю, мама... Ничего я сейчас не знаю... Не спрашивай, пожалуйста.
Евдокия, продолжая ласково гладить Поленьку по голове, проговорила тихим, чуть
печальным голосом:
- Ну, поплачь - и легче станет. Я тоже, бывало, плакала так вот, когда Андрея, отца
твоего, полюбила... Уйду за поскотину и плачу...
Поленька быстро вскинула голову, посмотрела на мать мокрыми, испуганными глазами:
- Ты знаешь... знаешь, мама?
- Дурочка ты моя... Тут и узнавать-то нечего, все у тебя на лице написано.
Евдокия не шевелясь, молча и терпеливо ждала, пока Поленька успокоится, потом
проговорила тихо и медленно:
- А потом убить его собрались. Иду с водой, слышу - сговариваются... Побежала к
нему - тяжело по снегу. Вижу, что не успеть. Полушубок сбросила - легче стало. Успела
предупредить. Спрятался он, знала, что не найдут, а всю ночь проревела, боялась...
Евдокия долго смотрела в окно на темные сосны.
- С тех пор и мучаюсь. Застудила, видно, все внутри. Потом ведь и валенки пришлось
сбросить. А случись сейчас - опять побежала бы. За таких людей, как наш отец, жизни не
жалко. Подняли бы его сейчас, сказали: ложись за него в могилу, он жить будет, - легла бы.
Поленька слушала, вытирая слезы кофточкой матери.
- Зачем ты об этом, мама?
- Да вот вспомнила. Раз в жизни такой человек встречается. К нам, бабам, дважды
счастье, видно, не приходит.
Поленька вдруг поняла, к чему мать завела такой разговор, и после минутного молчания
тихо проговорила:
- И я, мама, отдала бы жизнь... Только... только он... Ты знаешь его, мама?
Евдокия снова положила мозолистую ладонь на голову дочери:
- Знаю, доченька. И, что мучает тебя, знаю. - Она вздохнула. - Да ведь и так бывает:
от кривого дерева прямые сучья отрастают. Ты не торопись только, доченька... Время сейчас
такое: само выправляет людей. Я верю: Петр будет человеком. Мягкий он, податливый, как
воск на огне, - лепит его отец в одну сторону. Но придет время - и поймет Петр: сам он себе
хозяин на земле, ступать по ней может вольно, говорить громко, дышать полной грудью. Не
поймет сам - люди помогут ему понять. Вот за это, доченька, и отец твой всю жизнь
боролся... Только ты не торопись. А так - что же могу посоветовать тебе? Смотри сама. Будет
у тебя счастье, и мое сердце возле согреется...
Раза два-три вспоминала Поленька после разговора с матерью ее слова: "Мягкий он,
податливый, как воск на огне". Тень тревоги и раздумья набегала на ее лицо Но быстро
исчезала.
Мало-помалу слова матери растворились в том новом, необычном, чем жила теперь
Поленька.
Петр приходил иногда на свидание рассеянным, часто хмурился.
Поленька понимала его по-своему. Тревожно заглядывала ему в глаза, спрашивала:
- Ты устал сегодня, Петя?
- Немного, - отвечал Петр, улыбался и крепко прижимал ее к себе.
Она слышала, как бьется его сердце, - и этого было достаточно, чтобы почувствовать
себя самой счастливой на свете.
Так уж водится: каждый влюбленный не допускает мысли, что кто-то есть на земле
счастливее его.
Однажды Петр и Поленька сидели на берегу до самой полуночи. Расстались, когда
поднялась над озером яркая луна.
Григорий Бородин курил, сидя на крыльце. Он насмешливо оглядел с головы до ног
торопливо возвращавшегося домой сына и спросил:
- Где был?
- Так... у товарища, - неумело соврал Петр и совсем растерялся. - Чего тебе?
- Этот товарищ, случайно, не в юбке ходит?
- Хоть бы и в юбке... Что тут плохого?
- Что плохого? - опять переспросил отец и бросил ему под ноги незатушенный
окурок. - Смотря на ком юбка...
Петр быстро взглянул на отца.
На коленях у него лежал кисет, на который сыпались табачные крошки из вновь
свертываемой папиросы. Прямо на Петра, не мигая, в упор смотрели два маленьких круглых
глаза. Давно он не ощущал на себе этих глаз...
Потом он услышал голос отца, спокойный, будто уговаривающий:
- Ты, Петро, послушный сын, хвалю. Только вот глаза у тебя в последнее время стали не
свои... Я слежу за тобой, тревожусь. Давай-ка, сынок, поговорим начистоту...
- На работу мне завтра рано.
- Гм, - промычал Григорий Бородин, прикурил, выпустил дым сразу изо рта и из
ноздрей. - Значит, не хочешь поговорить с отцом по-хорошему? Некогда? Ну, тогда я сразу,
без вступлений, чтоб не задерживать тебя... Не с дочкой ли Евдокии Веселовой снюхался?
Смотри у меня! Ну, ну, чего морду воротишь? - повысил голос отец. - Не так выразился, что
ли?
Петр, не отвечая, медленно пошел в дом.
Как и в детстве, между Петром и Поленькой стоял Григорий Бородин.
Долго мучился Петр, не зная, как рассказать Поленьке о своем разговоре с отцом. Да и
нужно ли рассказывать? Может, лучше, чтобы ничего она не знала?
... Поэтому, когда Поленька тревожно смотрела ему в глаза, он только грустно улыбался и
крепче прижимал ее к себе.
Снег выпал в середине ноября. Побелели улицы, помолодела земля. Лишь незамерзшее
озеро зловеще чернело, курилось по утрам тяжелым сероватым туманом.
В Локтях в это время только и было разговоров, что о предстоящем отчетно-выборном
собрании.
Готовить его приехал первый секретарь райкома партии Семенов. Сдвинув лохматые
брови, он ходил в сопровождении Бородина и Ракитина по скотным дворам, по амбарам,
проверял бухгалтерские документы. Счетовод Никита запарился, делая бесконечные выборки
цифр урожайности, денежных доходов и расходов, пополнения неделимого фонда и т. д.
Бородин все эти дни упрямо продолжал думать: может, еще вспомнят люди, что это он,
Григорий, построил электростанцию, организовал рыболовецкую бригаду, хорошо оплачивал
трудодни. Но когда увидел, как Семенов подолгу беседовал о чем-то с Евдокией Веселовой,
Павлом Тумановым, Степаном Алабугиным и многими другими колхозниками, - эта
последняя надежда, последняя соломинка переломилась. Вдруг больно застучало в голове: ведь
не зря сопровождал их с Семеновым по хозяйству Ракитин! А потом усмехнулся зло, с
презрением к самому себе: "Дурак! Как будто раньше не знал этого".
И до самого собрания не показывался на людях.
Наконец наступил день собрания.
Вопрос о работе Бородина и замене председателя обсуждали бурно. Едва Ракитин
сообщил о мнении парторганизации, как уже с мест посыпались возгласы:
- Нахозяйствовал Бородин. Хозяйство-то у нас - дыра на дыре...
- А электростанция? А сушилку вон какую построили?..
- Зато долгов одних - день считать надо...
- А насчет трудодней правильно, хорошо давали...
- Что трудодни? Брюхо сыто, да ничем не прикрыто. Вот те и трудодень...
Бородин, насупившись, крепко стиснув зубы, смотрел в бушующий клубный зал. В самом
дальнем углу сидели Иван Бутылкин, Егор Тушков, Муса Амонжолов. Сидели тихо, безмолвно,
настороженно прислушиваясь к голосам.
Только один раз Бутылкин, привстав, подал голос:
- Заменить председателя легко, а жалеть не будем?
Ему ответила Евдокия Веселова:
- Ты, конечно, пожалеешь: из кладовой-то выпрет тебя новый председатель...
- Кого это ты в новые председатели наметила? - с издевкой спросил Бутылкин. -
Ракитина, что ли?
- Ракитина, угадал, - вставая, звонко сказала Евдокия.
Бутылкин, сверкнув в ее сторону глазами, втянул голову в плечи.
- Чего нахохлился? Да с таким председателем, как Ракитин, мы бы разве так жили...
- Верно. Видим, как работает! - пробасил в углу Степан Алабугин.
Сидевшие в первых рядах Кузьма Разинкин и Демьян Сухов, оба согнувшиеся, седые, оба
с костылями в руках, враз поднялись со своих мест.
- Вот ведь какое дело... - дребезжащим, износившимся голосом начал дед Демьян. -
Ракитина, Тихона то есть, мы все знаем. И он нас знает... Его бы не только в председатели - в
ноги надо ему поклониться каждому. - Поморгал слезящимися глазами, погладил голову и
закончил: - Вот такое и мое мнение. Остальное он скажет, Кузьма...
И кряхтя, точно гнулся со скрипом, опустился на стул. А Кузьма Разинкин, глянув на
сына, который сидел как представитель от МТС в президиуме собрания, промолвил:
- Так а я что? Я с Демьяном согласный. Чего тут много говорить.
- Давайте Ракитина, Тихона то есть, якорь вас, - взмахнул над головой костылем
Демьян Сухов.
Многие одобрительно засмеялись.
Иван Бутылкин тоже усмехнулся, но по-своему - ядовито, презрительно: хохочете, мол, а
над чем? Но, заметив, что Семенов смотрит на него, хотел спрятать эту усмешку, отвернуться и
почему-то не мог. Повинуясь взгляду секретаря райкома, встал против своей воли и сказал:
- А что? И скажу... Такой-сякой, говорят, председатель у нас... А тут разобраться надо.
Сколько лет мутим-крутим его... То есть некоторые, я хочу сказать, мутили. И подсиживали -
все знают. Только возьмется Григорий за работу - его бац по рукам. Конечное дело, Бородин
- человек, обидно. Пока очухается... Вот. Разобраться, говорю, надо... с недостатками,
конечно, Григорий, а колхоз-то все же рос. Откуда бы тогда электростанция... и так далее...
Семенов нагнулся к Павлу Туманову, председательствующему на собрании. Тот встал и
четко объявил:
- Слово имеет секретарь районного комитета Коммунистической партии товарищ
Семенов.
Секретарь райкома подошел к фанерной пошатнувшейся трибуне.
- Товарищи. Разобраться тут действительно надо, - начал он и посмотрел на
Бутылкина. Тот опять усмехнулся, но, испугавшись этого, тотчас смахнул с лица смешок. -
Колхоз, вот говорят, рос... Я неплохо познакомился с вашим хозяйством. Да, урожайность
немного повысилась, особенно за последние годы. Да, животноводство стало кое-какие доходы
давать. Я думаю, всем вам ясно, товарищи, кроме разве вот этого гражданина, - Семенов
вскинул бровями на Бутылкина, - чья здесь заслуга...
- Ракитина...
- Евдокии Веселовой, - раздалось несколько голосов.
- Да, Ракитина, Веселовой, - подтвердил Семенов, - и других членов правления. Но их
успехи сводились на нет неправильным и, я бы сказал, преступным руководством артелью.
Давайте-ка совместно разберемся, кто кого бил по рукам - Ракитин Бородина или Бородин
Ракитина...
Семенова слушали с напряженным вниманием. Он приводил пример за примером
неправильных действий Григория Бородина, бесхозяйственного расходования им трудодней,
необоснованно высокой их оплаты деньгами и натурой, в результате чего неделимый фонд
артели не увеличился, долги государству возрастали с каждым годом.
- Вот так "рос" ваш колхоз. Вот так "руководил" артелью Бородин. Вот куда вел он
ваше хозяйство, - закончил свою речь Семенов. - А здесь раздавались возгласы снова
оставить председателем Бородина. Допустим, оставите. А дальше что будет? Через год, через
два? Вот думайте, товарищи... И давайте выкладывайте свои мысли вот отсюда, с трибуны. А
кто хочет - прямо и со своего места. Только пооткровеннее.
Бородин плохо слышал, о чем говорили Алабугин, Ракитин, Туманов. До сознания дошли
вдруг слова Евдокии Веселовой:
- ...конечно, снимать надо с председателей. Да не просто снимать, а выгнать с треском,
чтоб не путался под ногами, не мешал жить нам. Все мы будем голосовать за это обеими
руками.
Евдокия замолкла, зал недружелюбно смотрел на Григория.
- Оно правильно...
- Хватит, похозяйствовал...
- У него что-то все свое на уме, это факт!
- Иной раз находило на него - заботился вроде о хозяйстве. А посмотришь - как
волком был, так и остался...
Григорий сидел за столом президиума, положив огромные узловатые руки на стол. Лицо
его было красным, даже темно-багровым, а руки, наоборот, бледные, бескровные. Длинные
пальцы вдруг конвульсивно сжались, кожа на кулаках натянулась и стала еще белее. Он
почувствовал, что кто-то смотрит на его руки. Чуть повернул голову и увидел - Семенов
смотрит из-под своих густющих бровей. Григорий, не разжимая губ, усмехнулся, встал и,
согнувшись, пошел между рядов колхозников к выходу.
- Или нервы не выдержали, сбегаешь? - крикнула вслед ему Евдокия. - Ну и
скатертью дорожка...
... После собрания Григорий целые вечера молча просиживал в комнате, поглаживая по
спине огромную собаку.
А однажды, тихим и теплым зимним вечером, жители Локтей удивленно прислушались:
над не замерзшим еще Алакулем долго п
...Закладка в соц.сетях
