Жанр: Драма
Повитель
... до жены добираетесь?! Сперва сына, теперь жену отворачиваете от меня!..
Убери от сына руки!
- Григорий! - с мольбой воскликнула Анисья.
- Что Григорий?! - прорвало наконец Бородина. - Что Григорий?! Работать хочешь?
Да иди работай... Только не к ней, к воровке...
- Да ведь сам ты!.. - крикнула было Анисья.
- Молчи!
И, сжав кулаки, Григорий подбежал к Евдокии. Казалось, еще секунда - и он намертво
вцепится в нее своими страшными руками.
Веселова только чуть побледнела.
Петр, поднявшись, стал рядом с ней.
Григорий дернул усом раз, другой. Петр предупредил отца, сдерживая голос:
- Но, но!.. Отойди от нее...
- Не беспокойся, Петя... Он и так не тронет. Боится, - усмехнулась одними губами
Евдокия. И продолжала негромко, не спуская глаз с Бородина: - Ведь ты все уж испробовал,
чтобы в грязь втоптать меня... Даже сыну что-то наговорил... Теперь тебе ничего не осталось,
как воровкой называть... Эх, ты!..
В ограде снова залилась бешеным лаем собака.
- Но сейчас и этой возможности лишишься, - усмехнулась Евдокия. - Мы вот
проверим сейчас, кто вор...
Собака во дворе лаяла все сильнее. И вдруг лай стал удаляться от крыльца. Анисья
кинулась на улицу с криком:
- Господи, ведь сорвалась с цепи, однако...
- Скажи-ка, батя, пока матери нету, что ты говорил мне... о Поленьке, - рвущимся
голосом промолвил Петр. - Ну, говори, при ней... При... ее матери... Чего же ты?!
Григорий комкал ручищами шапку. Две пары глаз - сына и Евдокии Веселовой -
смотрели на него в упор, заставляли пятиться. Он хотел было юркнуть в горницу, скрыться там,
но Петр проскочил вперед, закрыл дверь и прижался к ней спиной.
- Нет уж, не выйдет... Ты говори...
Григорий отшатнулся от сына. Но возле дверей, ведущих в сенцы, стояла Веселова. А там,
на улице, все еще заливалась, визжала собака, кричала что-то Анисья. Она, видимо поймала пса
и тащила его к конуре. Раздавались мужские голоса.
Уйти было некуда.
На лбу у Григория выступила испарина, он тяжело дышал.
- Не хочешь говорить? - промолвил сын. - Тогда я сам. Ведь он что выдумал! Он
сказал мне... когда я к вам прибежал... Что Поленька... что она... сестра... мне!
Григорию казалось, что сын хлещет его ремнем по лицу, как он когда-то хлестал его...
Воздуха не хватало. Григорий только беззвучно открывал и закрывал рот да отступал к стенке.
Глаза его, по мере того как медленно приближалась к нему Евдокия, расширялись, делались
круглыми. Вот ее бледное лицо, ее сероватые, с голубым отливом, беспощадные глаза уже
совсем близко. Но сил отвернуться или хотя бы закрыться не было.
И только когда плюнула Евдокия ему в лицо, on смог поднять руки, вытереться шапкой.
- Тогда слушай... тогда слушай, - донесся до него голос Веселовой. Но кому она
говорит это: ему или сыну - понять не мог. - Слушай! Я даже дочери не рассказывала
этого... А тебе скажу...
"Петру, Петру говорит... - мелькнуло у Григория. - Да где же люди, на которых
кидался пес? При них, может, не решилась бы..."
- ...проходу не давал, на коленях передо мной ползал... Особенно когда деньжонки
вдруг появились ни с того ни с сего у них с отцом, - звучал в комнате грустный, спокойный
голос Евдокии, сидевшей теперь на стуле. - Дело до того дошло, что на Андрея, Поленькиного
отца, с ножом бросался... Ты веришь мне, Петя?
Дверь открылась, и вошел кузнец Степан Алабугин, выбранный год назад председателем
ревизионной комиссии колхоза.
- Здорово, хозяин, - проговорил он весело, со стуком прикрыл за собой дверь.
Бывший работник Бородиных при встречах с Григорием величал его только "хозяином".
Григорий каждый раз скрипел зубами да думал: "Ладно, ладно..." Но что "ладно" - и сам не
знал.
Едва услышав голос Алабугина, Григорий очнулся от оцепенения, обернулся к Степану.
Пытка Григория не кончилась, но Алабугин - это не Веселова, на которую он не
осмеливался прямо поднять руку, глаз которой он боялся всю жизнь. Бородин сорвал со стены
плеть и кинулся к опешившему в первое мгновение кузнецу:
- Сейчас я покажу тебе "хозяина"!
Степан уклонился от первого удара, схватил Григория за руку, которая сжимала
черемуховый черенок:
- Дурень ты... Дай-ка сюда плетку...
- Нет, врешь, - прохрипел Григорий. - Попробуй взять ее... Попробуй...
Однако Степан без труда разжал пальцы Григория (то ли не было в них уже прежней
цепкости, то ли Алабугин оказался сильнее), переломил черенок плети и бросил к печке, еще
раз повторив:
- Дурень... Пойдем-ка проверим, что у тебя в сусеках засыпано, в погребе запрятано.
Там ждут Ракитин с Тумановым да участковый. - И вышел.
Григорий не сразу понял, куда его зовут. Он как-то удивленно оглядел свою руку, из
которой Степан Алабугин вывернул плеть, вопросительно поднял глаза на Евдокию Веселову,
спокойно сидевшую на прежнем месте. И вдруг увидел бледную, как стена, жену, и сам начал
медленно бледнеть...
- Вон чю! - прохрипел он, нервно усмехнулся. И повторил: - Во-он что!..
Наконец Веселова поднялась. Григорий тотчас воскликнул зачем-то:
- Думаешь, опять стану на колени перед тобой? Врешь, врешь! - Но самому хотелось
встать, попросить защиты у нее. У нее, которую он ненавидел так давно с тех пор как перестал
любить. И Григорий еще раз крикнул: - Нет, врешь!
Кричал он уже затем, чтобы подбодрить себя, чтобы в самом деле не опуститься на
колени.
- Не задерживай. Люди ждут тебя, - сказала Евдокия.
Григорий покорно повернулся и вышел... Анисья, все время безмолвно стоявшая у стола,
рухнула на пол с криком:
- Пропали мы... Пропали!
Евдокия бережно подняла ее, посадила на стул.
- А может, наоборот, Анисья... Может, ты... и сын заново родитесь.
Анисья тяжело всхлипывала.
- А насчет фермы подумай. Я еще зайду к тебе, потолкуем обо всем...
Евдокия осторожно, как девочку, погладила ее по голове.
- Эх, Аниска, Аниска, не туда у тебя жизнь пошла! Ну ничего, хоть на старости лет себя
найдешь!
- Показывай сусеки. Отмыкай, - глухо сказал Ракитин, когда Бородин вышел в сенцы.
В лицо Григорию он даже не взглянул - противно было.
- Обыск?.. А кто... разрешил? Отвечать будете...
- Ответим...
- Давайте, гражданин, ключи. Иначе ломать будем, - сурово проговорил участковый.
Это официальное "гражданин" окатило Григория холодной волной. Он невольно полез в
карман, но передумал вдруг. И произнес, шевеля усами:
- Ломайте... раз имеете право...
Туманов взял в руки ломик, которым Бородины закладывали на ночь двери.
- Чудно... Сусеки - и под замком. Первый раз вижу...
Бородин выбросил на пол ключи.
- Замки хоть не ломайте... Старинные, теперь не найдешь таких.
Из первого сусека пахнуло прелью.
- Все сгнило здесь, заплесневело, - проговорил Степан, взяв горсть испорченного зерна.
- Мое гниет, не ваше...
Второе и третье отделения были почти доверху засыпаны отборной пшеницей.
- Откуда у тебя зерно? - строго спросил Алабугин. - На трудодни мы не выдавали
еще.
- Прошлогодняя...
- Чего мелешь? Не умеем, что ли, прошлогоднее зерно от нынешнего отличить...
- Когда покупал, говорили - прошлогоднее, - сжавшись, ответил Григорий. Но сам же
чувствовал, как жалка его ложь.
- У кого покупал?
- Там... - И задергал усами, без слов.
- Ясно, составляйте акт, - распорядился Ракитин.
- Может, сначала в других местах посмотрим... В погребе он... Что-то запашок оттуда
напахивает.
- Идемте.
Кто-то подтолкнул Бородина. Он, как сонный, пошел вперед.
Едва спустился с крыльца, ветер ударил ему в правый бок, он не удержался, качнулся в
сторону сарая, припал на колени. За дверью сарая, запертая Анисьей, бесновалась собака, но,
учуяв Григория, стала нетерпеливо, радостно повизгивать. "Распахнуть бы дверь...
натравить..." - мелькнуло у него. И Григорий увидел уже, как собака опрокинула кого-то на
землю, на мерзлый снег, как раскатились в стороны хлебные корки...
- А замок на погребе ломать или ключи дашь? - спросил кто-то.
Видение исчезло. Григорий прошептал торопливо:
- Дам, дам...
Погреб был неглубокий, но просторный. Однако в нем ничего не обнаружили, кроме
кадок с соленой капустой, огурцами, помидорами, крынок с молоком. Хотели идти уже
обратно, да смущал всех тяжелый, гнилой запах, сочившийся неведомо откуда.
- Откуда же такие ароматы несутся? - проговорил Туманов.
В это время Степан Алабугин нечаянно уронил камень, придавливавший крышку кадки с
солониной. Камень гулко упал на солому, которой был устлан пол погреба.
- Что за черт! Там пустота вроде.
Тихон ногой разгреб солому. Оказывается, внизу был деревянный пол.
Продолжая раскидывать солому, Ракитин обнаружил в углу люк с кольцом.
- Вон тут что! Тайничок. И тут замкнуто.
На этот раз Григорий не дал ключа, будто не слышал даже голоса Ракитина. Алабугин
сбегал в сенцы и принес ломик.
Но едва Тихон приподнял люк, сколоченный из толстенных, обитых снизу железом плах,
снизу ударило таким смрадом, что все выскочили наружу.
У дверей погреба все невольно переглянулись, не понимая, что же произошло. Потом
Тихон воскликнул:
- А Григорий-то... Задохнется ведь там!.. - и скрылся в погребе. Вслед за ним туда
вошли и остальные.
Люк был закрыт, Григория в погребе не было.
- А ну, открывайте, - нахмурил брови Ракитин. - Фонарь бы...
- Вот...
Степан Алабугин снял со стенки "летучую мышь", зажег. Ракитин взял фонарь и первым
спустился вниз по крутой, заплесневелой лестнице.
Нижний этаж погреба представлял собою большую яму, стены которой были обшиты
полусгнившими досками. По земляному полу растекалась какая-то вонючая червивая жижа. В
этой луже стояли огромные дубовые кадки, лежали разложившиеся свиные и бараньи туши.
Ракитин увидел в углу какую-то старинную веялку, допотопный плуг.
Возле веялки были невысоким штабелем сложены набитые чем-то мешки.
- Ничего не понимаю! - проговорил Алабугин, стоя на нижней ступеньке лестницы, не
решаясь ступить в червивую жижу.
Рядом с ним стоял Ракитин.
- А я, кажется, догадываюсь, - ответил Тихон. - Вон та - веялка и плуг.., Помнится
мне... Постой, постой... Ну да, еще отец Григория, старик Петр, привез эту веялку из города...
И плуг. А потом Григорий, вступив в колхоз, передал инвентарь колхозу... Но, выходит, не
весь передал, утаил...
- А это что за гадость? - указал Алабугин под ноги.
- Это? Мясо гниет. Ворованное. - Тихон ступил в лужу и подошел к дубовым кадкам,
приподнял крышку. - И тут мясо - солонина. Давно засолено, лет пяток назад. Тоже пропало
уже... А вот тут что? - И ощупал туго набитый мешок. - Давайте-ка вытащим один мешок
наверх, посмотрим, что в нем. Не могу больше таким смрадом дышать.
Туманов хотел взвалить мешок на плечи, но в это время сверху, со штабеля, раздалось:
- Не трогай!.. Не твое... Не ваше!
Ракитин приподнял фонарь. На штабеле мешков, вниз лицом, лежал Григорий, тоже
похожий на туго набитый мешок.
- Вон он где! Слазь оттуда...
- Не трогайте меня... Задохнусь лучше здесь, - прохрипел Бородин.
... Через несколько минут Павел Туманов и Степан Алабугин ввели, почти внесли в
кухню Григория Бородина.
После того как его вытащили из погреба, он перестал сопротивляться и теперь только
глухо икал да размазывал по лицу не то слезы, не то грязь.
Григория посадили на стул. Однако он свалился на пол, в самый угол, уткнулся лицом в
пол, а голову закрыл руками.
Анисья смотрела на все это безмолвно. Петр переводил недоумевающий взгляд с отца на
Ракитина, на мать, на Евдокию. Но ничего ни у кого не спрашивал. Анисья беспрерывно
крестилась. Только когда Туманов принес из погреба мешок и стал развязывать его, она,
задыхаясь, проговорила:
- Не при нем бы хоть... Петенька... Ты иди, иди...
- Ничего, пусть и он узнает, - жестко сказал Ракитин.
Туманов вытряхнул содержимое мешка. По полу рассыпались какие-то коробки, медные
позеленевшие пуговицы, проржавевшие иголки, пачки истлевших лент, кружев, цветных
тесемок...
Это была галантерея, закупленная отцом Григория в городе еще до революции,
галантерея, которой он намеревался торговать в своей лавке...
- А мясо зачем гноили в погребе? - спросил Ракитин у Анисьи.
Та не ответила, только помотала головой.
- Тут, кажется, не разобраться нам своими силами, - сказал председатель и обернулся к
участковому милиционеру. - Вам придется побыть здесь, пока из прокуратуры не приедут.
Павел, беги в контору, звони в район. А мы со Степаном и Евдокией к Бутылкину пойдем, к
Тушкову...
6
В конце октября постепенно начали терять силу северные ветры. Брызнули на обдутую от
пыли землю несколько капель дождя. Брызнули как бы нехотя или по ошибке, и сырые смятые
облака поплыли прочь от Локтей. Тихон Ракитин, только сегодня вернувшийся из районной
прокуратуры, куда его вызывали по делу Григория Бородина, стоял в конторе возле окна и
провожал их мрачным, ненавидящим взглядом.
- Не иначе - черт на небе поселился. Выгнал поди бога с его бывшей жилплощади - и
заправляет!
Жена Федота Артюхина, уборщица конторы, обиженно поджала сморщенные, бесцветные
от времени губы и жалобно проговорила:
- Господи милостивый, сколь ты беззлобен и терпелив. Как охальников таких на земле
держишь...
- Так ведь ты посуди сама, - когда не надо, дождь льет, словно небо надвое порвалось.
Нынче чуть хлеб не погноили. А сейчас бы самая пора ему пролиться под снежок, под урожай.
А он подразнил немного - и прочь...
В контору вошел Туманов, поздоровался и сел за стол.
- У бога забот много, а земля велика, - ворчала Артюхина. - А доберется он до тебя,
ох доберется. Как до Гришки Бородина.
- Да ну, неужели доберется? - обернулся к ней Тихон. - Я ведь хлеб не ворую.
- А Григорий воровал? Того никто не видел. А бога хулил при каждом слове. Вот и
объявились к нему следственники...
Ракитин улыбнулся над заключением Артюхиной, Сердито бросив в угол тряпку, которой
стирала пыль с окон, она направилась к выходу.
- Ну, рассказывай, что там с Бородиным? - попросил Туманов, когда Артюхина вышла.
Тихон перестал смеяться.
- "Следственники"... (Ракитин кивнул головой в окно на проходившую Артюхину, и
крупные губы его опять дрогнули в улыбке) долго не могли прижать его. Говорят, прямых
улик, доказательств, что воровал хлеб, мясо... нет. А Бородин одно твердит: купил - и все. "У
кого?" Молчит. "Зачем в ведомости подставил лишних четыре мешка Веселовым?" Молчит...
- Ну а сын его что, жена? Их, кажется, тоже допрашивали?
- Жена что? С перепугу все время одно сперва твердила: ничего не знаю, не видела. А
сын какую-то чепуху порол: не то во сне, не то еще черт знает как показалось ему, будто ночью
Тушков привозил им хлеб на машине. И, кроме того, слышал, как Муса Амонжолов попрекал
отца воровством. А точно, говорит, ничего не могу сказать.
Рассказывая, Тихон прошел к столу и стал перебирать там какие-то бумажки.
- Потом дружки его запутались и выдали, - продолжал Ракитин, посасывая
огромнейшую самокрутку. - Амонжолов все выложил. "Следственники" опять к Анисье: "Что
ж ты, бабка, скрываешь? Нехорошо". В течение всех допросов держалась Анисья, а тут
заплакала: "Сама, говорит, знаю, что нехорошо. Он, ирод, свет от солнца мне и сыну на всю
жизнь заслонил... А жалко его, муж все-таки... Сына, говорит, берегла, как умела,
предупреждала не раз Григория: "Привезут колхозное зерно или мясо при Петре - заявлю в
милицию". Вот они и выбирали время, когда Петра дома не было... Раз или два все-таки при
нем привозили, ночью, когда тот спал... Следователь спрашивает: "Куда же ваш муж
наворованное сбывал?" - "Никуда, говорит, зерно в сусеках гнило, а мясо в погреб сбрасывал
целыми тушами. Когда сгнивало, все тем же зерном засыпал. Нынче тоже засыпать собирался,
да не успел..."
Ракитин замолчал.
- Зачем все же тебя-то вызывали? - напомнил Туманов.
- Зачем? Страшно даже и говорить. Недавно я рассказывал тебе, что Бородин
проговорился возле тракторного вагончика про какой-то обрез.,. Я в районную прокуратуру об
этом написал. Меня вызывают, значит, спрашивают про Гнилое болото, про тропинку через
Волчью падь, часто ли я хожу по ней... Что, думаю, к чему? А следователь: "Припомните:
прошлой осенью не приходилось возвращаться вам из летнего лагеря для скота вдвоем с
Бородиным?" - "Приходилось... Только втроем. Доярка Тимофеева была еще с нами". -
"Так, так... А потом что произошло?" Рассказываю, что Бородин хотел ехать на ржище, я на
полдороге слез с ходка и пошел к деревне напрямик через Волчью падь, но через пять минут
Бородин догнал меня, говорит, передумал ехать на ржище. Я вернулся, сел в ходок. В деревню
мы приехали все втроем... "А вы не заметили, в каком состоянии был Бородин, когда догнал
вас и позвал обратно?" - "Заметил, - отвечаю. - Взволнован был чем-то, возбужден... Да в
чем дело, все-таки?" Следователь отвечает: "Ваше счастье, что нервы у него не выдержали... на
тропинке, по которой вы хотели идти в деревню, он самострел насторожил, как на медведя..."
Потом я узнал, - помолчав, продолжал Ракитин, - каким образом всплыл на
следствии... этот вопрос. Оказывается, когда Бутылкина приперли к стенке, он заявил: "Да,
брал из кладовой все, что хотел, Бородин на это сквозь пальцы смотрел... Почему? Думал:
запутаюсь я, окажусь в его руках, и тогда он может приказать мне все, что угодно. И намекнул
однажды: Ракитина надо убрать с дороги, чтоб не мешал. Чего, говорит, ждать, когда сам он
подохнет. То есть на убийство подговаривал..." Следователь и уцепился за это. А тут мое
письмо. Бородин, конечно, долго отказывался... А потом признался: "Да, подговаривал. Когда
не вышло, решил сам". И рассказал все... Вот и вызвали меня, чтобы проверить, так ли все
было на самом деле...
- Черт возьми! - воскликнул Туманов. - Аж волосы дыбом встают!
Ракитин вышел из-за стола, прошелся по комнате, присел на подоконник, стал хмуро
глядеть на тяжелые, набухшие водой облака, уплывающие куда-то на озеро.
- В общем, на днях сюда привезут его. Открытым судом судить будут.
Дождь, которого ждали колхозники, за несколько дней превратил улицы деревни в
непролазные, чуть не до колен засасывающие ноги, болота. Скоро он надоел всем, даже
Ракитину, однако все шел и шел, не усиливаясь и не ослабевая, равнодушный ко всему на свете.
И казалось, не будет конца-краю этому дождю, никакая сила не остановит его, он будет идти
еще месяц, два, год.
И, может быть, шел бы, если в неожиданно под утро не начался густой, тяжелый
снегопад...
Петр с матерью приехали из района под вечер, мокрые и молчаливые.
Утром, выглянув в окно, Петр увидел, что на всю улицу, где лежала вчера размешенная
сотнями ног грязь, накинул кто-то белое пушистое одеяло. Оно было неровным, в желтых
пятнах от проступившей снизу воды. Но сверху сыпались и сыпались большие белые хлопья,
желтые заплаты быстро таяли на глазах, бледнели, одеяло выравнивалось, будто кто натягивал
его со всех сторон.
Странное чувство охватило Петра. "Вот и снег, вот и снег выпал", - мысленно повторял
он, стараясь вспомнить что-то важное и необходимое. Ему казалось, что стоит он у окна уже
давно-давно и готов стоять целую вечность. Было легко и немного грустно, точно снег засыпал
вместе с грязью что-то родное и милое, жить без которого будет тяжело и неинтересно.
А в ушах звучал почему-то по-матерински теплый голос Евдокии Веселовой: "Только
время нельзя назад вернуть".
"Время действительно не воротишь, - думал Петр. - А можно ли вернуть ушедшую
вместе с ним Поленькину любовь? И если можно, то как?"
Но ответа на свои мучительные вопросы Петр пока не находил.
В конце пустынной белой улицы показался человек. Проваливаясь в засыпанную снегом
грязь, он оставлял позади себя черные следы. Когда человек подошел поближе, Петр узнал
уборщицу колхозной конторы Артюхину. "Куда это она?" - невольно подумал он.
Однако Петр тотчас же забыл про Артюхину, хотя она подходила все ближе и ближе. Он
смотрел уже не на нее, а на оставляемые ею черные следы. Они дымились, как большие рваные
раны на белом теле неведомого животного, растянувшегося вдоль домов.
Улица неожиданно постарела, потеряла свое очарование.
Артюхина между тем подошла к дому Бородиных, помешкала у ворот и толкнула калитку.
Когда вошла в комнату, Петр все еще смотрел в окно.
- Повестка вам, - строго проговорила Артюхина от порога. И, помолчав, добавила: - В
суд.
- На стол положи, - сказал Петр, не оборачиваясь.
Артюхина долго шелестела бумажками, потом подошла к Петру и вздохнула.
- Ты погляди их сам, Петенька, выбери, какая тебе, какая матери. Тут у меня их много.
О-хо-хо, чем пришлося на старости лет заниматься.
Вручив повестки, старуха медленно поплелась обратно, снова оставляя после себя
дымящиеся следы. Петр все стоял у окна и смотрел, как черные ямки следов постепенно
затягиваются, бледнеют. Скоро их совсем завалило крупными и тяжелыми хлопьями. Улица
была теперь снова ровной и чистой, как лист бумаги.
"Вот и снег выпал", - опять подумал Петр, стараясь забыть про лежащие на столе
повестки. Ему хотелось выскочить из дома и бежать, бежать по этой улице куда-то. Может
быть, к тому домику, окошко которого сиротливо светилось недавней осенней ночью.
Судили Григории Бородина в колхозном клубе. На сцене, где не раз играл Петр на баяне,
поставили столы, застелили их красной материей. Один конец материи был облит химическими
чернилами. Темное пягно выделялось на ярком фоне, и из глубины зала казалось, что скатерть
порвана.
Все происходило как-то слишком обычно, думал Петр, будто люди сходятся в клуб на
обыкновенное собрание. Даже вот скатерть с чернильным пятном была, как обычно, снята с
бухгалтерского стола в колхозной конторе и принесена сюда.
- ... Судебное заседание считаем открытым. Свидетелей (судья, пожилой мужчина с
седеющими волосами, перечислил несколько фамилий, в том числе его и матери) прошу
выйти...
И только теперь, медленно подняв голову, Петр увидел отца и обомлел: не отец это. Он
почернел, сгорбился, высох, оброс. Втянув голову в плечи, жалкий, сжавшийся, он сидел на
скамье отдельно от Бутылкина, Тушкова и Амонжолова. Припухшие красноватые веки
закрывали ему глаза. И усы, взбившиеся, спутанные, тоже казались припухшими... Под ними
виднелись белесые, бескровные губы.
- Пойдем, мама, - тихо сказал Петр, наклоняясь к матери, но она сидела не шевелясь.
Тогда Петр приподнял ее и повел.
Из дальнейшего Петр запомнил только мокрое от слез лицо матери да глуховатый скрип
беспрерывно отворяемой и закрываемой двери, в которую вызывали свидетелей. В комнатушку,
где они сидели, заглядывали какие-то люди, но он не обращал внимания. А когда поднимал
лицо, то все равно не мог различить, кто заглядывает.
- Свидетельница Бородина! - крикнули из дверей.
Петр довел мать до двери, но прикрыл ее, загородил спиной. Анисья была ему по плечи.
Она уронила голову на грудь сыну, и он вздрогнул от этого прикосновения и сильнее прижал ее
к себе. Погладив горячую голову матери, он проговорил:
- Ты не плачь, мама... И не волнуйся. Ты скажи все, что знаешь. Говори, как и в районе,
всю правду. Тогда тебе легче будет... нам с тобой легче будет...
Сам открыл дверь и осторожно притворил ее за матерью.
Потом опять сидел, смотрел в мутный просвет окна. Там что-то чернело и покачивалось
- должно быть, ветви дерева от тихого ветра. Сколько так прошло времени - не знал.
Наконец, скрипнула дверь, и позвали его. Переступив порог, он увидел, как все головы
сидящих в зале, словно по команде, повернулись к нему. Но тотчас закачались, заколыхались, и
все слилось в неясное пятно.
- Свидетель Бородин, что можете пояснить по данному делу?
Это обращались к нему. Петр медленно ответил, не думая:
- То же, что пояснила мать...
По залу прошел гул, звякнул где-то колокольчик.
- То есть, вы подтверждаете, что подсудимый Бородин, ваш отец, занимался хищением
колхозной собственности?
- Не знаю... Не видел.
- Так как же вы подтверждаете показания свидетельницы Бородиной? - спросил все тот
же голос.
- Я верю ей... Раз она сказала, значит, так все и есть...
- А видели вы когда-нибудь у отца оружие, обрез?
- Нет, не видел...
Затем судья задавал еще какие-то вопросы. Петр отвечал, не понимая, зачем это нужно:
ведь такие же вопросы задавали ему и в районе во время следствия. Все и так давно ясно.
- Вопросов больше нет, можете присутствовать, - услышал он наконец, облегченно
вздохнул и сел в заднем ряду, возле матери, не заметив, что с другой стороны его сидит
председатель колхоза Ракитин.
- Подсудимый Бородин, где вы взяли оружие? - спросил судья.
Григорий поспешно вскочил. Но головы поднять не мог. Она свисала у него на грудь,
будто шея была переломлена...
- Я же говорил на следствии: в лесу нашел...
- Нашел?! - крикнул Артюхин. - Ишь ты!.. Не такие это штучки, чтоб терять их...
- Разрешите-ка мне слово сказать...
Это подала голос Евдокия Веселова. Услышав ее, Григорий дернулся, будто коснулся его
электрический провод. И только ниже опустил голову.
- Товарищи, тут вот какое подозрение у меня есть, вот что выяснить надо, -
продолжала Евдокия, когда судья дал ей слово. - Тут говорил кто-то, что Григорий, мол, на
печи всю колчаковщину пролежал. Не всю! Однажды ночью видела я Григория в лесу. Шла в
деревню из партизанского отряда, а он навстречу крадется. Еле-еле успела под куст присесть. А
вскоре после этого напали на отряд колчаковцы. Не так-то просто было напасть на нас,
тропинок по болоту враги не знали. Значит, кто-то показал их. Кто? Спрашиваю прямо: не
Бородин ли?
В голову Григория словно кто стучал молотками: "Отца... отца в горнице запирал...
уморил, чтоб не выдал... А вот... через столько лет все открывается, открывается..."
- Пусть все же скажет суду: что ночью в лесу делал, кого искал? - снова потребовала
Евдокия Веселова.
- Подсудимый Бородин, вы подтверждаете, что ходили ночью выслеживать отряд
партизан? - спросил судья, когда Веселова кончила говорить.
В зале установилась мертвая тишина. Петр увидел, как согнулась под тяжестью этой
тишины спина отца, точно опустили вдруг ему на плечи невидимый жернов. Анисья растерянно
обводила
...Закладка в соц.сетях
