Жанр: Драма
Повитель
...ем Амонжолов отвечает обидчику
не сразу. Некоторое время он сидит неподвижно и молча наливается кровью, а потом встает...
Муса не прощает никому. Это Бородин знал.
Муса действительно встал и сделал несколько шагов по комнате. Глядя на
приближающуюся исполинскую фигуру плотника, Григорий Бородин в ужасе взвизгнул:
- Петька-а-а!
И тотчас же в кухне вскрикнула Анисья:
- Господи!!
Однако Петр не пошевелился. Он видел, как Муса Амонжолов схватил отца за брючный
ремень и легко, точно мешок с сухим сеном, оторвал от пола, выдохнул ему в лицо:
- Сволочь ты... Зачем смеешься? Муса - пьяница, Муса - вор... Муса не может быть
бригадиром, но он лучше тебя... Ты людей ненавидишь, у тебя внутри все гнидами обсыпано...
Убью!
Амонжолов потряс Григория в воздухе и легко, словно котенка, бросил в угол.
- Я покажу "Амонжолку"! - задыхаясь, кричал Муса.
"Сейчас бросится на отца, растерзает, как коршун цыпленка", - подумал Петр, стоя в
дверях кухни. Но подумал спокойно, будто и в самом деле в углу лежал не отец, а цыпленок...
- Я покажу... К прокурору пойду. Скажу: я вор, суди меня, а главный вор - вот он...
Зерно машинами воровал. Да что - зерно. Он сам у себя душу украл и куда-то спрятал...
Обидно мне, вору, что такой человек по земле ходит... - продолжал бушевать Муса
Амонжолов.
Тушков и Бутылкиа с двух сторон прилипли к Амонжолову.
- Муса... Брось ты его, Муса. Пойдем отсюда. Пойдем...
Амонжолов резко повернулся, и Бутылкин с Тушковым отлетели в разные стороны.
Григорий вдоль стенки прополз к кровати, молча потирая ушибленные места.
Когда Амонжолова увели, Петр вышел из кухни, поднял перевернутые табуретки,
расставил их у стены и сел. В комнате несколько минут стояла тишина.
Петр смотрел на отца, на его вздрагивающие желтоватые усы ("А стружка отлетела, когда
Муса его бросил", - подумал Петр), на острое, все в крупных веснушках лицо; смотрел
презрительно и сурово.
Из кухни бесшумно вышла мать, пряча глаза, взяла в углу веник и стала подметать
рассыпанные по полу стружки.
Скрипнула деревянная кровать, и голос отца прозвучал, казалось, так же скрипяще:
- Вот так, сынок... Учись. Жизнь - она сверху только вроде ласковая и безобидная, как
годовалая телка. А на самом деле у нее копыта, что у твоего быка-трехлетка. Нет-нет да и
долбанет по башке своим копытом, скребанет по сердцу таких простаков, как ты. Долго болит
потом. Но ничего, загрубеет сердце, и копыто-то как бы полегчает.
- Чему учиться? - переспросил Петр. - Как хлеб колхозный воровать?
- Ах ты змееныш! - Григорий спрыгнул с кровати. - Ты воров в другом месте поищи!..
В отца пальцем не тыкай.
- У Веселовых, что ли?
- Вот-вот. Догадался. Средь бела дня - и то целых четыре мешка пшеницы зажулили. С
такой женой с голоду не подохнешь!
- Замолчи ты, отец! - не помня себя, крикнул Петр, вскакивая на ноги и подбегая к
кровати. Анисья - откуда взялись силы! - в один миг повисла у него на шее.
- Сыночек, сыночек мой...
Петр остановился. Он обнял одной рукой прильнувшую к нему мать, а другой стал
тихонько поглаживать ее мягкое плечо.
Так они, мать и сын, долго стояли посреди комнаты, прижавшись друг к другу. Григорий
смотрел на них с кровати исподлобья.
Наконец Петр осторожно посадил мать на табурет и обернулся к отцу:
- Не для того ли ты подставил в ведомости четыре лишних мешка, чтобы очернить дочку
Веселовой? А? Понял я все, батя!..
3
Над Локтями ныряла в облаках тяжелая, в червоточинах, луна. В просветах между тучами
робко вспыхивали и тотчас же гасли красноватые звезды, точно кто горстями бросал в небо
мелкие, моментально сгорающие искры.
Отворачивая лицо от ветра, Петр пошел на берег. "Отец родной - вор, вор, вор..." -
стучало у него в висках.
Озеро час назад только плескало волной, а теперь глухо и зловеще шумело, словно вместо
воды было доверху наполнено извивающимися, кем-то потревоженными змеями. Ветер еще не
успел как следует раскачать тугие, неподатливые волны, яростно схватывал с их верхушек
клочья пены и швырял в темноту. Прибрежные деревья были уже мокрыми.
Петр остановился среди сосняка и прислонился спиной к дереву. Водяные брызги сюда не
долетали. Когда сквозь разлохмаченные тучи проглядывала луна, Петр видел за деревьями
вспенившуюся пучину озера. На мгновение оно вспыхивало мерцающим голубоватым огнем, и
тотчас же смыкалась над ним непроницаемая мгла. Смыкалась, как чудилось Петру, с каким-то
тупым звуком, который резкой болью отдавался в его голове.
Постояв так немного, Петр отвернулся от озера, сел на землю. Опять что-то острое и
холодное сдавливало ему виски. Он долго тер их пахнущими керосином жесткими ладонями.
Скоро Петр окончательно продрог, а Поленьки все не было. Да он и понимал, что не
придет она. И не потому, что разыгралась непогода.
Невольно вспомнилось ему, как Поленька зимой в метель стояла за деревней, облепленная
снегом, ждала его. И он вслух сказал:
- И не потому...
Теперь сдавливало уже не виски, а сердце.
- Ну что же... Так и должно быть... Так и должно...
Петр медленно встал и зашагал к деревне.
В деревне ветер был еще сильнее, чем в лесу. Он подталкивал в спину, заставлял почти
бежать по улице... Петр слышал, как негодующе ревело за спиной озеро, грозя затопить
прибрежные леса, смыть деревушку, а вместе с нею и весь мир.
Петр уже занес ногу на правую ступеньку высокого крыльца, но внезапно вспомнил отца.
"Пойду в тракторный вагончик", - решил он, запахнул плотнее тужурку, нагнул пониже
голову и зашагал навстречу ветру, разрезая его плечом, по памяти сворачивая в переулки. Ветер
пронизывал насквозь старенькую тужурку, но зато освежал голову.
Впереди засветилось единственное окно. "Чье же это, никак, Настино?" - невольно
подумал Петр и замедлил шаг. Однако сворачивать, чтобы обойти Настин дом надо было
раньше. Потоптавшись на месте, он усмехнулся и пошел прямо.
Светящееся окно опять вернуло его к старым мыслям о Поленьке, о Насте, об отце.
Возле дома Насти Петр остановился. Ему вдруг захотелось зайти, сказать ей что-нибудь
обидное и злое. Так вот открыть дверь, бросить едкие слова прямо в круглое, как тарелка, лицо
и уйти. Это будет его местью за что-то. За что? За Поленьку? За себя? За то, что он в тот вечер
остался у нее?
Петр толкнул сапогом калитку. Она сорвалась с крючка, ветер громко хлопнул ею об
ограду... Так же резко толкнул Петр ногой дверь в сенцы. Из холодной темноты с визгливым
лаем кинулась к нему собачонка. Он отшвырнул ее ногой в угол, в несколько шагов прошел
сенцы и рванул на себя дверь...
В комнате за столом, заставленным бутылками, тарелками с огурцами и еще чем-то,
развалились Егор Тушков, Муса Амонжолов, Иван Бутылкин и... отец. Тут же была и Настя.
Она сидела возле разомлевшего шофера, который положил ей на плечи волосатые руки,
заливисто смеялась. Увидев Петра, бросилась к нему:
- А я ждала, я ждала...
- Устала ждать, чуть замуж не вышла, - пьяно хихикнул Тушков, наливая в стакан.
Настя пыталась схзатить Петра за руку, но он толкнул ее в грудь обратно к столу.
- Ну, проходи, сын-нок, - мотая головой, проговорил Григорий. - А то и в сам... деле
выд... выд... замуж за другого. Тов-варец не залежится...
Григорий положил руки на стол, опрокинув бутылку, тяжело уронил голову и не то
захохотал, не то зарыдал: согнутая спина его крупно вздрагивала.
Петр молча переводил удивленный взгляд с одного на другого. Слишком неожиданной
была вся эта картина, чтобы он мог что-то сказать в первую минуту.
- Вы... что же это? А? - выдавил наконец из себя Петр.
- А что? Гуляем...
- Помирились мы, - пояснил Тушков, который казался трезвее остальных. - Нам что
ссориться, что головой в Алакуль с камнем на шее. Выражаясь фигурально, один результат
будет.
Петру хотелось теперь не только Насте, всем им бросить в лицо что-то тяжелое и
оскорбительное. Но нужные слова в голову не приходили. Не разжимая зубов, он произнес
только:
- Эх, вы-ы!..
И, помолчав, повторил еще раз:
- Эх, вы!
Повернулся и вышел из комнаты. Настя кинулась за ним. В сенцах она повисла ему на
шею, быстро зашептала:
- Это они все, Петенька... Пришли с водкой, давай, говорят, соленых огурцов... А с
Тушковым я... Ты не думай, я просто так. Тебя ждала, ждала... люблю ведь.
Петр резко сбросил со своих плеч ее руки.
- Петенька-а, - тяжело крикнула Настя и замолкла.
Несколько секунд они стояли в темноте молча. Петр совсем рядом слышал ее чистое,
отрывистое дыхание. Вдруг, размахнувшись, он со всей силы ударил ее кулаком по лицу. Настя
без крика села на пол. Потом бесшумно поднялась, и снова он услышал рядом ее дыхание.
Только теперь оно было еще чаще и отрывистей, будто Настя пробежала без передышки много
километров. Тогда Петр ударил ее еще раз...
Выйдя из дома, Петр тщательно запер за собой калитку и затаил дыхание, точно все еще
надеясь услышать, не плачет ли в сенях Настя. Но скрипуче плакала только под напором ветра
старая высохшая береза на Настином огороде.
Шагая к тракторному вагончику, Петр всю дорогу усмехался, не замечая, однако, этого.
Настя будет думать, что ударил он ее за Тушкова, за то, что обнималась с ним. Она не поймет, и
никто не понял бы, за что он ударил ее.
В доме Веселовых стояла напряженная тишина.
Евдокия и Поленька, обе заметно похудевшие, бесшумно ходили по тесной комнатушке.
Поленька беспрерывно наглухо задергивала ситцевые занавески на окнах, точно боялась, что
кто-то увидит их с матерью с улицы. Но Евдокия каждый раз открывала, чтобы в комнату
хлынуло как можно больше света.
- Что ты, что ты, мама, закрой... Мне стыдно теперь при свете... будто и в самом деле
я... будто мы...
- Дурочка ты... - ласково говорила мать, привлекая к себе Поленьку. - Зачем же так
переживать? Никто ведь на нас не думает. Так мне и председатель сказал, когда я была в
конторе... А ведомости бородинские в район послали, чтоб выяснить...
- А чего же ты похудела тогда за эти дни? - спрашивала Поленька.
- Я такая же, как была...
Помолчав, Поленька опять вздыхала и шептала сквозь слезы:
- Правильно ты говорила мне, мама. Обманулось мое сердце. Ненавидят они нас лютой
злобой...
- Не они, Поленька, а он, отец его, - мягко говорила Евдокия.
- Если в только отец! - голос Поленьки захлебывался. - Ведь он бросил мне в лицо:
купить, мол, можно... Значит, он... он верит... что мы можем такое... сделать!..
И Поленька тяжело вздыхала, вытирала платком мокрые глаза и щеки.
На другой день после случайной встречи с Петром на берегу озера утром кто-то сильно
застучал дверью в сенцах. Может быть, не так уж и сильно, как показалось вконец измученной
своими думами Поленьке. Она испуганно взглянула на мать.
- Зачем же закрылась-то? - спокойно промолвила Евдокия. - Открой.
Поленька, прижав руку к сердцу, пошла открывать. Через порог, нагнувшись в дверях,
шагнул Ракитин.
- Здравствуйте, - проговорил он.
- Здравствуй. Проходи, Тихон, - ответила Евдокия.
Ракитин сел к столу.
- Сегодня с рассвета на ногах, продрог. Погрейте-ка чашкой чая. Ветер с ног бьет, прямо
беда. Как бы не лег снег на сухую землю. Не жди тогда урожая на будущий год.
Евдокия молча налила стакан чая, поставила на стол хлеб и сахар.
- Чего это вы обе такие... неразговорчивые? - опять промолвил Ракитин. - Случилось
что нибудь?
Ответа он не услышал.
Тихон отставил недопитый стакан чая, нахмурился.
- Я же сказал тебе, Евдокия Спиридоновна, чтоб ты даже...
- Да знаю, Тихон... И понимаю... Спасибо тебе за... все. А все-таки, сам подумай,
каково нам... От Поленьки вон одна тень осталась Клевета как сажа: не обожжет, так
замарает... - Евдокия сдержанно вздохнула и продолжала: - Всю жизнь так: чуть
зазеваешься, повернешься к Бородину боком - он подскакивает крадучись, рвет клочьями
живое мясо. И тут не упустит случая... Все ждет, когда обессилею, упаду в грязь ему под ноги,
чтоб растоптать мог...
Голос Евдокии звучал сухо и жестко. Она подошла к окну, которое Поленька снова
плотно задернула ситцевой занавеской, и, сдвинув ее в сторону, долго смотрела на улицу.
- Но не дождется! - обернулась она наконец к Ракитину. - А тебе еще раз спасибо...
- Да ну тебя, - недовольно отмахнулся Тихон. - Что ты в самом деле? За что?
- За то, что пришел вот сейчас к нам... За то, что слышала я, с Петром ты...
- Петра мы не отдадим Бородину, - просто сказал Тихон. - Выправим парня.
- Анисью еще бы... Ох, тяжело бабе! Хоть под старость дать бы вздохнуть ей...
- Тут посложнее, Евдокия Спиридоновна. Не будешь же разводить их... Тут твоя
помощь потребуется, может быть...
Молчавшая до сих пор Поленька вдруг быстро заговорила, подступая к Ракитину:
- Да кто же записал в ведомости, что мы десять мешков пшеницы на просушку брали?
Ведь я сама смотрела в ведомость, там стояло шесть. Где справедливость? Где?
- Ты подожди-ка, Поленька. Давай разберемся по порядку. Значит, ты сама видела, что...
Ого, еще гость идет!..
В сенях снова кто-то стучал. Дверь открылась - и в комнату вошел Петр. Поленька
отскочила в самый дальний угол.
Евдокия тревожно посмотрела на дочь, потом на Бородина. А он, не ожидавший увидеть
здесь Ракитина, растерянно топтался у порога, забыв даже поздороваться.
- Ну что ж, проходи к столу, - сказал ему председатель.
- Нет, я лучше потом... Я думал...
Он уже было повернулся к двери, но в это мгновение заметил, что Евдокия встревожена, у
Поленьки заплаканы глаза, и остановился, невольно спросил у Ракитина:
- Вы что же тут... делаете?
- А тебе зачем это знать? - насторожился Тихон.
- Вижу, разговор у вас неприятный вроде идет... - промолвил Петр, опустился на стул
возле двери, снял шапку, облокотился на колени и стал смотреть в пол. - Допрос снимаете, что
ли? Ну, ну, я послушаю...
Ракитин посмотрел на Евдокию, потом на Поленьку, прижал палец к губам, прося их
молчать.
- Допрос, не допрос, а... Четыре мешка пшеницы надо найти. Воров, как ты знаешь,
судить положено...
Тяжело и медленно выпрямился Петр, посмотрел на Тихона сразу остекленевшими
глазами.
Потом быстро вскочил со стула, шатул вперед и прохрипел:
- Кого это вы судить собираетесь? Кого судить собираетесь, спрашиваю? С кого допрос
снимаете?! Вы в другом месте воров поищите, в сусеках отца моего пошарьте, там много
наворованного гниет... Вы у Бутылкина, у Тушкова проверьте... Вы что же это, а? Что?! Что, я
спрашиваю?!
- А ну-ка, сядь, сядь, говорю! - крикнул, в свою очередь, Ракитин, сажая Петра на свое
место. - Так-то вот. - Тяжело дыша, взволнованно заходил по комнате, повторяя: - Так...
так... так...
Откуда-то издалека доносился до Петра голос Тихона:
- Видишь, Евдокия Спиридоновна, какие дела... Значит, говоришь, ворует отец зерно
помаленьку? Ладно, мы проверим. Сейчас приглашу кого-нибудь из правления, участкового
милиционера - и к Бородиным. Проверим...
Петр, не сознавая, что делает, резко поднялся.
- Что же, беги с обыском, мол, идут. Успеете еще припрятать, - насмешливо сказал
Ракитин.
Петр постоял, покачался из стороны в сторону и опустился на стул.
- Вот и молодец, Петя... Так-то оно будет лучше, - совсем другим голосом сказал
Тихон.
Когда ушли из дому Ракитин и Евдокия, Петр не заметил. Он очнулся от знакомой уже
боли в висках. По комнате ходила Поленька. За стеной жалобно и протяжно завывал ветер.
Петр прижался спиной к стене и почувствовал, что весь дом мелко-мелко дрожит.
- Я говорил вчера, ветер будет, - произнес он неизвестно для чего, не узнавая своего
голоса. Потом долго ждал, не ответит ли Поленька.
Поленька молчала. Только ветер продолжал бесноваться за стеной.
И неожиданно в этот вой вплелся еле слышный голос Насти Тимофеевой:
Изменил мне милый мой,
А я засмеялася-а-а...
И пропал. Петр закрыл глаза, напряг слух и понял: почудилось.
И сразу почувствовал себя легче. Будто мимо прошла какая-то страшная беда.
Поленька все ходила и ходила зачем-то по комнате. Он хотел спросить, почему она ходит
взад-вперед, но вместо этого произнес:
- Куда же ушли они... мать и Ракитин?
- Мама на работу пошла...
- Ага, знаю... А Ракитин туда, с милиционером. Ну что ж, ну что ж...
- Ты пьяный, что ли?
- Я? Нет. Я ведь не пью... - Петр помолчал и добавил: - А может, и пьяный... Я ждал
тебя вчера... Ты не пришла. А ведь мне такое... такое надо рассказать тебе.
- Ну, говори.
Вот и наступила решительная минута. Губы не разжимались, язык отяжелел, прилип к
нёбу.
Петр долго молчал, слушая, как воет за стеной ветер.
- Ты думаешь, я не люблю тебя? - наконец тихо заговорил он. - Так люблю... без тебя
жизни нет. И весь мир - темный, холодный какой-то. Только я был будто связанный. Хочу
идти и не могу, не пускает что-то... А вот... - он вдруг совсем охрип, - а вот... к Насте
Тихоновой... пошел... Ночевал у нее... Страшно сказать... а не могу с предательством в душе
жить. Ведь предал я тебя и... любовь свою... А все равно... любовь во мне... И я, Поленька...
я...
Он замолчал.
Поленька была где-то далеко, в самом углу.
- Ну, что еще? - еле услышал он шепот.
- Все. Больше ничего. Все сказал. И знаю, что ты мне этого не... Тогда как жить мне?
Петр чувствовал: стоит пошевелиться, как что-то произойдет, может быть, обвалятся
стены. И опять вспомнил насмешливый Настин голос:
... Я в тебя, мой дорогой,
Вовсе не влюблялася-а-а.
Петр невольно вздрогнул, пошевелился. И сейчас же услышал:
- Уходи.
Стены закачались, но пока еще стояли.
- Но... как же теперь...
И снова услышал в ответ чей-то шепот:
- Уходи... Ну?
Петр встал, застегнул на все пуговицы тужурку и потихоньку, словно боясь, чтобы
качающиеся стены и в самом деле не рухнули, вышел.
Поленька лежала на кровати лицом вниз.
Она плакала безмолвно и даже не вздрагивая, плакала где-то внутри. Не глазами а
сердцем.
Заметив, что у порога Евдокия бросила ободряющий взгляд дочери, Тихон, уже на улице,
проговорил:
- Не мое это дело, но... Вижу: тяжело ей, должно быть... И ему. Запутались оба.
- Ничего, распутаются, Тихон Семенович. Оба с каждым днем взрослее становятся.
Холодный ветер рвал платок с головы Евдокии. Она завязала его потуже и спрятала руки
в карманы ватника.
Они вышли за калитку. Веселова затворила ее, закинула крючок и посмотрела на окна
своего дома. Занавески не были задернуты, и Евдокия чуть-чуть улыбнулась.
- А нельзя ли, Семеныч, как-то ускорить... с этими злосчастными мешками пшеницы.
Попросить, чтоб в районе побыстрее... Сам понимаешь, какая тяжесть упадет с моих плеч...
Особенно с ее, - она кивнула назад, на окна.
- Вроде можно. Без помощи экспертизы. Вот сбегаю за участковым. За Тумановым...
- Ладно. Беги, а я пока... раз помощь моя, как говоришь, требуется... Я пока к Анисье
схожу...
- Так! Вот это так, Евдокия Спиридоновна.
Они разошлись. Ракитин пошел в контору, а Веселова направилась к Бородиным.
Ветер хлестал прямо в лицо, опрокидывал назад, словно не хотел пускать ее к дому
Григория. Порой у Евдокии перехватывало дыхание, она поворачивалась к ветру спиной, чтоб
передохнуть. Тогда ветер в бессильной ярости выхватывал из-под платка пряди черных, с
заметной уже проседью, волос, больно хлестал ими по лицу, по глазам. Евдокия убирала
волосы под платок, а ветер снова выхватывал их...
... Едва Веселова открыла калитку бородинского дома, навстречу ей кинулся огромный
рыжий пес. К счастью, цепь была короткой, и собака не могла достать до крыльца. Она высоко
подпрыгивала, становилась на задние лапы, натягивая цепь, как струнку, и казалось, вот-вот
порвет ее. Хриплый от бешенства лай и рычание сливались с неистовым воем ветра.
Опасаясь, как бы пес в самом деле не сорвался с цепи, Евдокия торопливо вбежала на
крыльцо, ухватилась за резной столб, поддерживающий, навес, секунду передохнула...
Веселова никогда не была у Бородиных. Очутившись в темных сенях, она долго не могла
найти ручку двери. Но дверь кто-то отворил изнутри. Потом Григорий просунул в щель
всклокоченную голову и крикнул в темноту:
- Кого там дьявол принес? Заходи, что ль...
И скрылся, оставив дверь приоткрытой.
Когда Евдокия переступила порог, Григорий шлепал босыми ногами по полу, направляясь
из кухни в комнату, откуда, очевидно, вышел, чтобы выглянуть в сенцы. Но вдруг, точно
почувствовал укол в спину, резко обернулся.
- А-а!.. - И челюсть его отвалилась сама собой. - Вот так... пригласил... гостя!
Григорий был в своей обычной черной рубахе, в военных галифе, туго обтягивающих
ноги. Не заправленная в брюки помятая рубаха висела складками чуть не до колен и делала
Григория похожим на обрубок.
Войдя, Евдокия прежде всего увидела тонкие ноги Григория, его огромные плоские
ступни с длинными пальцами, на которых желтовато поблескивали крепкие пластинки ногтей.
Потом скользнула глазами по всей фигуре Бородина, встретилась с его недоумевающим
испуганным взглядом и отвернулась к Анисье, чистившей за столом картошку.
- Я ведь к тебе, Анисья. Здравствуй.
Григория всего передернуло. Анисья, едва раздался голос Веселовой, украдкой бросила
взгляд на мужа и только потом ответила несмело:
- Здравствуй, здравствуй... Проходи, чего же ты, Спиридоновна? Садись...
Григорий продолжал истуканом стоять посреди комнаты. "Пришла... Вот и дождался:
пришла в мой дом... Сколько раз звал. На коленях просил! Пришла... да не ко мне".
- Куда же садиться-то приглашаешь? - улыбнувшись, спросила Евдокия.
- Ох ты, господи! И вправду стула-то нет! - воскликнула Анисья, бросила нож, вытерла
о передник руки. - Я сейчас принесу.
Анисья кинулась из кухни в комнату, принесла стул. Но Григорий вдруг молча вырвал его
из рук жены, бросил обратно в комнату и шагнул к Веселовой:
- Вот что... - Григорий указал рукой через плечо в угол на образа. - Вот бог, а вот
порог... Не все тебе выгонять меня из дома...
Евдокия не торопясь обернулась к Бородину и вдруг сама шагнула ему навстречу:
- Отойди-ка в сторонку.
Снова взгляды их встретились. Глаза Григория понемногу расширялись, словно он с
каждой секундой все более ясно различал что-то страшное, смертельно опасное для него.
Потом дрогнули усы и по всему лицу прошла судорога...
Перед ним стояла Дуняшка. Лицо ее, нарумяненное ветром, было таким же молодым и
привлекательным, как много лет назад. Из-под платка, совсем как у девчонки, свесилась
непокорная прядка волос, чуть-чуть тронутая изморозью. И лился из ее чистых по-девичьи и
уверенных по-женски глаз тот самый свет, который надеялся потушить Григорий.
Смотреть в эти глаза ему было больно. Он отвернулся... и посторонился. Евдокия
неторопливо прошла мимо него в комнату, взяла брошенный им стул, вынесла в кухню и села
возле стола. Бородин не то рассмеялся, не то всхлипнул и, сгорбившись, поплелся из кухни.
Анисья, спрятав руки под передником, облегченно вздохнула, когда Григорий закрыл за собой
дверь, перекрестилась и прислонилась к стене.
- Ты что, в бога веришь? - спросила Евдокия Спиридоновна.
- Так... Легче как-то...
Евдокия мягко и тихо смотрела в грустное, немного оплывшее не то от старости, не то от
слез лицо Анисьи, в ее синие, не потускневшие с годами глаза, в которых по-прежнему бился
пугливый огонек, и ловила себя на мысли, что старается что-то вспомнить. И вдруг почудился
ей робкий, тоненький голосок, готовый каждое мгновение прерваться:
"Ради праздничка... подайте корочку..."
И вот уже смотрела Евдокия Веселова на прислонившуюся к стенке постаревшую
Анисью, а видела сквозь густой туман прожитых годов подростка Аниску, грязную,
оборванную нищенку, которая так же вот стояла в их избушке, робко прислонясь к дверному
косяку. На кровати сидела слепая бабушка, а у стола - Гришка Бородин со свертком в руках.
Вот он пошарил в кармане и бросил что-то нищенке:
"На... Убирайся только..."
И Дуняшка увидела, как на пол, к ногам девочки, падает смятый рубль... Нищенка
смотрит на Григосия широко открытыми, испуганными синими глазами:
"Не... Мне бы кусочек хлебца... И ладно... А деньги не надо. Ведь спросят - где взяла
столько? Украла, скажут..."
Григорий встает со стула и подбирает деньги... Потом тяжело поднимается бабушка с
кровати, перебирается по стенке, подходит к совсем оробевшей Аниске, ощупывает ее
восковыми, просвечивающими насквозь руками.
"Сиротинушка ты моя... Есть, поди, хочешь, доченька..."
"Нет... Не сильно... Я вчера ела..."
"Как звать-то тебя?"
"Аниска..."
- Эх, Аниска! - Евдокия быстро поднялась со стула. - А годы-то...
- Годы... Прошла жизнь... Пропала... - почти беззвучно прошептала Анисья, каким-то
чутьем понявшая, о чем думает и говорит Евдокия Веселова, и прижала к глазам передник.
Минуты две в кухне стояло напряженное молчание. Продолжать разговор было очень
трудно.
Может, женщины, думая каждая об одном и том же, и разговорились бы наконец. Но
вошел Петр, взглянул удивленно на Евдокию. Повесил на гвоздь фуражку, снял тужурку и
молча сел на стул, с которого только что поднялась Евдокия, поздоровался и угрюмо стал
смотреть в окно. Веселова, понимая его состояние, невольно погладила Петра по голове, как в
детстве:
- Это ничего, Петенька, ничего... Все еще хорошо будет у вас... - Она хотела сказать:
"С Поленькой", но вместо этого произнесла: - ...с матерью.
Петр с благодарностью взглянул на нее, потом на мать. А Евдокия добавила со вздохом:
- Только время, Петенька, нельзя назад вернуть...
"Только время нельзя назад вернуть", - думал Петр, соображая, что же этим хотела
сказать мать Поленьки, но догадаться никак не мог.
- А к тебе я, Анисья, вот зачем, - снова проговорила Веселова. - Мне на ферму люди
нужны. Пойдешь?
Губы Анисьи задрожали, она опять потянула к глазам передник.
- Спасибо на добром слове... Неужели не пошла бы?! Да вот... - Она кивнула на дверь
горницы. И, как бы в ответ на этот кивок, дверь распахнулась, оттуда вышел Григорий в
фуфайке, в сапогах, только без шапки. Шапку он держал в руке.
- Куда ты в такую погоду? На работу, что ли?
Григорий оставил вопросы жены без ответа, полоснул взглядом Евдокию, рука которой
лежала теперь на плече Петра.
- Так... И
...Закладка в соц.сетях
