Жанр: Драма
Повитель
...ия Веселова, Анисья, Петька и
Поленька. Петька и Поленька держат друг друга за руки и смотрят встревоженными детскими
глазами, пытаясь понять, что же происходит. Возвращаясь домой, Григорий думал: "Анисья -
черт с ней, а сына не отдам... Глотку перегрызу за него..."
Сначала Петька, помня об угрозе, вроде безмолвно покорился отцу, притих, к Веселовым,
да и вообще никуда не ходил, целыми днями возился с баяном.
- Хорош мой подарок? - спросил как-то отец.
- Хороший.
- Вот видишь... Будешь слушаться - что захочешь, куплю.
Но через некоторое время Петька забросил баян и почти не подходил к нему, пропадал в
компании ребятишек где-то на озере. Григорий с удивлением присматривался к сыну. Однажды
спросил:
- Что же на баяне не учишься играть?
- Не хочу.
- Вон как! Это почему?
- Так... - Петька вытер нос рукавом, поднял глаза на отца, хотел что-то сказать, но не
осмелился, отвернулся. Вздрогнул, когда отец повысил голос:
- Ну-ка, ну-ка!.. У тебя вроде бы слова на губах висели?
- Ничего не висели, - начал Петька, запнулся и вдруг заявил: - А может, и висели,
тебе что? Раз не сказал, значит, передумал...
- Ты... ты как разговариваешь с отцом?! - рассердился Григорий. - Я тебе покажу
"передумал"! Опять, наверно, к Веселовым ходил? Говори сейчас же. Вот ремень, видишь?
И тогда в карих глазах Петьки вспыхнул злой огонек. Петька молча попятился в угол и
сжался там, как загнанный зверек.
Если бы не этот огонек, разговор, может, на том и кончился бы. Во всей сжавшейся,
испуганной фигурке сына только одни глаза и выражали непокорность. Григорий хлестнул
сына ремнем:
- Скажешь?! Говори, сукин сын...
Петька закусил вздрагивающие губы, закрыл лицо руками, но не заплакал. И Григорий
еще вспомнил: ведь и на берегу озера, когда он застал сына с Поленькой и ударил прутом, он не
заплакал. Это воспоминание привело Григория в бешенство. Рука его, сжимавшая ремень,
судорожно дрогнула...
- Ну и бей! - тоненько крикнул вдруг Петька. - Бей! Я ходил к Поленьке и к тете
Дуне, и все равно еще пойду...
Григорий избил Петьку. Вбежавшая с улицы Анисья, всхлипывая, подняла сына с пола и,
сгибаясь от напряжения, унесла его на кухню.
Часа через три Григорий зашел туда. Анисья загородила сына своим телом, с мольбой и
ненавистью прошептала:
- Уйди...
Григорий молча оттолкнул ее, глянул на Петьку. Он лежал па лавке красный, весь в огне.
- Ну, так что же? Еще пойдешь?
Петька шевельнул головой, открыл глаза, через силу проговорил:
- Ты баян привез мне, чтоб я к Поленьке и тете Дуне не ходил? А зачем мне баян? Мне
не нужно...
Григорий несколько минут стоял молча, удивленный, не зная, что ответить.
- И так все ребята дразнят: "Батьки испугался, за баян продался..." - добавил Петька.
- Вон как!
- Ну да!.. - Петька вздохнул глубоко, порывисто. - А Витька Туманов - тот совсем
дружить перестал со мной. Иди, говорит, пиликай на своей гармошке...
- Ну а ты? - не унимался Григорий.
- Я с Витькой помирюсь. А к Веселовым еще пойду... Все равно пойду. И ты меня...
Договорить Петька не успел. Григорий нагнулся, цепко схватил сына за худенькие плечи,
поднес его бледное лицо к своему, вдруг посеревшему, и прокричал, царапая щеки сына усами:
- А я говорю - не пойдешь, щенок! Понял? Не пой-де-ошь! Ноги выдерну!
Последние слова Григорий выкрикнул так, что в ушах у Петьки словно что-то лопнуло и
зазвенело. Он несколько секунд смотрел на отца широко открытыми глазами, потом
пронзительно закричал...
Ночью Петька заметался в горячке...
Проболел Петька несколько недель. Когда встал с постели, на дворе было холодно и
мглисто, как осенью. Резкий ветер, дувший со стороны озера, срывал с кленов и тополей
тяжелые листья и кидал их вдоль улицы. Деревья махали черными, разлохмаченными ветвями,
словно отбивались от кого-то.
Вечером Петька оделся потеплее и вышел посидеть возле дома. Он смотрел, как по
низкому небу над озером метались последние чайки, небольшие, словно отлитые из твердого
металла, сильные птицы.
Из-за угла неожиданно вывернулся Витька Туманов. Он был в сапогах с высокими
голенищами, в черной рубахе и замызганной кепке с длинным козырьком, который торчал
намного выше головы. Пуговиц на рубахе не было, открытая грудь посинела.
- Во! - удивился Витька, увидев Петра. - Здорово, Петька. А я думал, ты еще
хвораешь.
Петька поздоровался. Туманов присел рядом.
- Холодно, черт. Нынче что за лето - не покупаешься даже в озере! Тебе-то хорошо -
вон какая фуфайка толстая. - И, помедлив минутку, спросил: - Тебя, говорят, отец бил?
- Тебе что?
- Да мне-то ничего, я так... Ты не сердись...
- Я с тобой помириться хотел, - сказал Петька.
- Ну что ж, давай, - солидно произнес Витька, громко шмыгнул носом и опять
проговорил: - Холодно ж, дьявол. А тебя за что отец бил?
- За что? Я не знаю.
- Я пойду, а то насквозь промерзну, - сказал Витька. - Ты приходи ко мне завтра.
- Ладно, приду.
Витька ушел, а Петька стал отыскивать в темно-синем небе над озером чаек. Но там
ползали только серые и тяжелые облака. Несмотря на лохматые тучи, небо казалось
пустынным.
4
В середине 1944 года один за другим возвратились в село по ранению Федот Артюхин,
Павел Туманов и Гаврила Разинкин. Каждого встречали чуть ли не всем селом. Прямо на улицу
вытаскивали столы и несколько дней подряд над деревней висели шум, крики, нестройные
песни.
- Пей, гуляй! - громко кричал пьяный Федот Артюхин, потерявший где-то костыль и
прихрамывающий сильнее обычного. В солдатской гимнастерке, с расстегнутым воротником,
без ремня, он в избытке чувств лез целоваться то к одному, то к другому колхознику. - Ведь
мы повоевали, да...
- Повоевали... - кивал головой старый, пьяный от счастья Кузьма Разинкин, ни на шаг
не отходя от сына. - Эвон, Гавря-то, сынок... Одних орденов да медалей фунта с два... А
раньше кресты давали. Те - легкие, без тяжести, - рассказывал зачем-то Кузьма.
- Да ведь и я... - доказывал Федот Кузьме. - Хоть и не имею орденов, а тоже...
Сколько раз в таком пекле был, что по сей день не верится - жив ли? А потому не грех сегодня
погулять нам... Теперь - заживем... Э-э, Григорь Петрович... Григорий Петрович! -
закричал Артюхин, увидев проходившего Бородина, - Выпей-ка со мной, уважь...
Бородин взял стакан пива, нехотя выпил, вытер усы.
- Так я и, говорю, Григорь Петрович... - начал было Федот, но Бородин отмахнулся и
пошел к Мусе Амонжолову, который стоял в сторонке возле амбаров и делал ему какие-то
знаки.
- Ты чего не пьяный? - спросил Григорий, подходя. - Дружок твой, Егор, без памяти
уже лежит.
- Причина есть - значит, не пил, - коротко ответил Муса. - Мне завтра лошадей надо,
председатель. Пару лошадей и бричку. На два дня.
- Зачем?
- Наше дело.
- Вот как! Да я кто - председатель или нет? - взбеленился Григорий.
- Свинью брал? - спокойно напомнил Муса.
- Ах ты... - Григорий не смог договорить.
- Меньше будешь знать - тебе же лучше, друг, - продолжал Муса. - Значит, я заберу
лошадей на конюшне.
Не ожидая ответа, Муса Амонжолов неторопливо пошел прочь, но, что-то вспомнив,
остановился и сказал, обернувшись:
- Завтра Ракитин приезжает.
- Что?! - челюсть Бородина отвалилась сама собой. - А п-похоронная?
Муса пожал плечами:
- Может, с того света возвращается. Жена его телеграмму получила...
На следующий день Бородин, внешне спокойный, рано утром явился в контору и приказал
сторожихе сбегать за Артюхиным и Тумановым. Когда те явились, Григорий мягко заговорил:
- Вот что, Павло... И ты, Федот. У нас обычно: приедет фронтовик - три-четыре дня
гулянка. А сейчас сенокос, каждый день на счету. Прошу вас, берите косы да в поле. Для
примера другим. Я сейчас на лошадь - и по домам. Всех выгоню на луга. Договорились? Тебя,
Павел, конечно, в кузню потом определю, на старое место...
Федот с готовностью встал со стула.
- Ну-к что! Крестьяне - понимаем. Голова только трещит. Придется стаканчик
ломануть для похмелья. А догуляем потом...
Павел Туманов ничего не сказал, только посмотрел на Бородина своим единственным
глазом. Второй глаз Туманов потерял на фронте и носил теперь черную кожаную повязку.
В этот день Григорий проявил такую расторопность, какой никто от него не ожидал. Через
час все, кто мог держать косу, были на лугах.
На станции Тихон Ракитин увидел какую-то машину и подошел к шоферу.
- Не в Локти?
- Нет. Из соседнего колхоза я. - И открыл дверцу. - Садись, от нас доберешься
как-нибудь. Там недалеко.
- Нет, я в кузов. Оттуда виднее, - ответил Тихон, кинул в кузов фанерный чемоданчик и
следом вскочил сам.
Всю дорогу он ехал стоя, держась за крышу кабинки. Ветер развевал его совершенно
белые, седые волосы.
До Локтей Тихон добрался под вечер. Ему навстречу из небольшого мазаного домишка
выскочили раздетые ребятишки, заплаканная женщина.
Ракитин бросил в дорожную пыль чемодан, схватил в охапку детей, поднял в воздух.
- Подросли, значит, без меня. Правильно сделали, - одобрил он. Потом поставил ребят
на землю, обнял плачущую жену и проговорил: - Ну, будет. Долго плачут только с горя...
А небольшая изба уже была битком набита колхозниками. Многие, узнав о приезде
Ракитина, с обеда побросали косы и прибежали в село. Тихон, переступив порог, окинул
взглядом людей и стал медленно снимать солдатскую шинель. Тогда все увидели орден Ленина
и несколько медалей на его полинялой гимнастерке.
Восхищенно загудели колхозники. Отовсюду посыпалось:
- Вот тебе и Тихон! А считали покойником...
- Знай локтинских! Кавалер! Как Гаврила Разинкин!
- А седой-то как лунь! Да что же это ты так?
- Чего же ты молчал? Где был? Написал бы хоть: так и так, орден дали...
- Нам бы это очень даже интересно знать... И для авторитета села Локти...
Тихон еще более смущался.
- Чего там хвастаться, дело прошлое... А не писал потому, что сам не знал: буду жить
или помру. Больше года в госпитале провалялся. Думал: семья давно меня считает мертвым.
Напишу, что жив, - обрадуются, ждать будут... А я тем временем в самом деле помру. Опять
слезы... Так вот и не писал.
Неожиданно гул голосов смолк. В комнату вошел Григорий Бородин, нагибая голову в
дверях.
- Здравствуй, здравствуй, Тихон Семенович, - как-то виновато улыбаясь, заговорил
Бородин. - Хе-хе, не смог я удержать народ на полях, как узнали, что ты едешь... Сенцо мы
косим... Ну что же, поздравляю тебя, Тихон Семеныч...
Ракитин при первых звуках голоса Бородина стремительно обернулся, невольно отступил
шага на два назад. Люди непонимающе переводили взгляды то на Ракитина, то на Григория.
- Ты?! - изумился Ракитин. - Ты... жив?
- Вроде бы, хе-хе...
- Председатель наш, - проговорил оказавшийся рядом Бутылкин. - Недавно избрали.
- Что? Как?! - воскликнул Ракитин еще более удивленно,
- Да что это вы, в самом деле? Не знаете, что ли, друг друга? - спросил кто-то.
Григорий Бородин продолжал заискивающе и виновато улыбаться.
- Значит, вернулся, Тихон Семенович, цел и невредим? То есть вижу, что э-э... Из
госпиталя, значит? Я тоже хлебнул... ранен в плечо был.
Но Ракитин не стал больше слушать Григория, отвернулся. Тотчас обступили его
колхозники, заговорили все разом, оттерли от Бородина.
На другой день Тихон уже вышагивал по улицам деревни, заглядывая в каждый уголок,
точно, уходя в армию, он оставил там что-то, а теперь ходил и смотрел - уцелело ли? Потом
часа два сидел на берегу озера, молча смотрел вдаль, на зеленоватые волны.
Вечером зашел к Веселовым. Поленька метнулась в дальний угол, сорвала со стены
полотенце, вытерла стул и подвинула его Ракитину.
- Спасибо, - проговорил Ракитин. - Вот ты какая стала! Сколько тебе уж лет-то?
- Двенадцать, - ответила Поленька и смутилась. - Вы подождите, мама сейчас придет.
Она вечерами, после работы, сено для нашей коровы косит. Нынче председатель далеко нам
покос отвел, возле Волчьей пади. Как вот вывозить будем - и не знаем... Уж вы подождите.
- Я подожду, подожду... Как живете-то?
- Ничего, живем. Мама всю войну огородной бригадой руководила... А недавно
председатель снял ее. Сейчас она на разных работах...
Евдокия действительно скоро пришла. Увидев Ракитина, подбежала к нему, уткнулась в
плечо и беззвучно заплакала.
- Ничего, ничего... - говорил Тихон, неумело поглаживая ее по спине. - Может, еще и
жив Андрей... как я вот...
Евдокия без слов покачала головой. Да и сам Ракитин понимал: то, что случилось с ним,
бывает редко, настолько редко, что успокаивать сейчас этим Евдокию бессмысленно.
На следующее утро Тихон пошел в колхозную контору. Бородин, увидев его через
открытую дверь своего кабинета, поспешно вскочил из-за стола:
- Заходи, заходи, Тихон Семенович.
Ракитин поздоровался со счетоводом Никитой - племянником Демьяна Сухова,
сидевшим в бухгалтерии между двух облезлых столов, кивнул Павлу Туманову, завернувшему
в контору, чтобы попросить наконец у Бородина работы в кузнице. Туманов проводил Тихона
взглядом до тех пор, пока за ним не захлопнулась дверь председательского кабинета.
Григорий Бородин, собственноручно прикрыв дверь, пододвинул Ракитину старенькое,
скрипучее кресло:
- Садись, садись, Тихон Семенович... Значит, ты, я полагаю, насчет работы пришел?.. -
говорил и избегал смотреть в лицо Тихону.
- А ты, значит, жив все-таки? - опять, как в день приезда, спросил Ракитин, усаживаясь
в кресло.
Григорий попытался улыбнуться, но улыбки не вышло. Тогда он отвернулся и стал
смотреть в окно.
- А ты что, думал меня... одним выстрелом прихлопнуть? Бородины живучи, хе-хе... -
Но и шутки не вышло. Григорий обернулся, поворошил бумаги на столе, скользнул взглядом,
будто невзначай, по лицу Ракитина и опять отвернулся. - Меня простили, потому что...
кровью заслужил потом это... Так что... все в порядке по этой линии.
- Как же все-таки от суда отвертелся? Тебя ведь судить надо было...
- Не стали судить, простили... - опять повторил Бородин. - Сказали: иди на
передовую, искупай свою вину. И я пошел...
- Врешь!
- Ей-богу...
- Ладно, - махнул рукой Ракитин. - А все-таки я напишу в военкомат, пусть-ка они
еще раз проверят.
Григорий вскочил, потом сел, вернее, упал на стул. В голове у него промелькнуло: "Что
же делать? Ведь расскажет Тихон, как на фронте я отказался в решающий момент выполнить
приказ командира. Расскажет, что собственноручно стрелял в меня... Тогда не только с
председателей снимут - судить еще вздумают... Хотя..."
И, вспомнив, видимо, что-то, поднял голову, прищурив глаза, чуть-чуть усмехнулся.
- Не боишься, что ли? - спросил Ракитин, внимательно наблюдавший за Григорием
- Нет, - ответил уже спокойно Бородин. - Когда по разным госпиталям валялся,
встретил бывшего однополчанина. Он-то и рассказал: не только от нашего взвода, от полка
горсточка людей осталась после того боя... Рассовали, говорит, кого куда по разным частям...
А лейтенанта еще при мне в живот... Так что пиши не пиши - концов не найдешь теперь... А
по-хорошему бы мы с тобой...
Тихон молчал, не спуская с Григория глаз, ждал, что он еще скажет.
И Григорий осекся под этим взглядом, опустил глаза. Уже другим голосом, жалким,
сломленным, он промолвил:
- Я прошу тебя - не поднимай старого, не... А на тебя зла не держу, что было, то
прошло... Даже... даже спасибо тебе могу сказать... за науку...
- Ну, тогда рассказывай, - еле расслышал Григорий, хотя Ракитин произнес это
обычным голосом.
- Чего? - вздрогнул Бородин.
- Все, что дальше было, после того... - Тихон приостановился, снова пристально
посмотрел Бородину в глаза. И тот не нашел в себе сил отвести их в сторону. - Только честно.
Ежели почувствую ложь, то...
- Ладно, слушай, - тихо, обреченно произнес Бородин. - Ты в плечо мне, навылет...
Ну, и сам вместо меня, значит, уполз к доту, забросал его гранатами. Все в атаку кинулись, я
остался лежать на земле. Сколь лежал, не помню, но, должно, долго. Открыл глаза, вижу,
звезды... ночь. А бой все идет. Кто-то подобрал меня, ну и уволок в санчасть. Потом
артиллерийский обстрел. Санитарные палатки разнесло. Помню еще: забросили меня прямо с
носилками в кузов автомашины. Больше ничего не помню. Очнулся - палата. Как принесли в
нее - не знаю. Лечили, конечно... как раненного в бою. Ну, так вот и провалялся в госпиталях
полгода. Затем признали негодным к службе и... вот приехал в Локти...
Рассказывая, Григорий чувствовал, как постепенно холодеют у него руки, ноги, спина,
сердце. Казалось ему, что он не просто рассказывает, а сам себя закрывает крышкой гроба. С
каждым словом щель остается все уже и уже. Но прервать рассказ или попытаться что-то
выдумать более или менее правдоподобное в свою пользу Григорий уже не мог. Он чувствовал
на себе властный и цепкий взгляд Тихона и знал: одно ложное слово - и тогда Ракитина не
уговорить.
Кончив, Бородин сидел несколько минут не шевелясь. Наконец вымолвил:
- Вот и все...
Тихон встал. Григорий также поспешно поднялся, опираясь обоими кулаками о стол.
Может, затем, чтобы скрыть дрожь в руках.
- Вот и все, Тихон Семенович, - повторил Григорий. - Начистоту выложил. Не
пощадил себя... Знаю, ты поймешь, вот и рассказал... Колхозники оказали честь,
председателем избрали...
При этих словах Тихон удивленно повел плечами:
- Вот этого-то я никак и не могу понять. За какие таланты тебя избрали?
- Что же... у каждого есть свой талант, - проговорил Григорий, а сам смотрел на
больное плечо Ракитина и вспоминал почему-то, как давным-давно Тихон подставил его под
накренившийся воз, задрожал всем своим могучим телом, но приподнял все-таки бричку с
соломой и держал многопудовую тяжесть до тех пор, пока он, Григорий, не надел слетевшее
колесо. - Только люди не видят их друг у дружки иногда...
- Ладно, - тяжело произнес Ракитин, поднимаясь. - Чувствуешь, гад, что не взять тебя
сейчас ни с какого боку. Ускользнул...
- Что ж, оскорбляй... Снесем и это, - обиженно качнул головой Григорий. - А уж
ты-то должен понять, что я благодарность к людям за доверие чувствую. Работать хочу, чтоб
оправдать... все.
- Что ж, работай пока... оправдывай. Работа тебя сама покажет.
- Постой, постой, Тихон Семенович! - крикнул Бородин. - Насчет твоей работы
потолкуем.
- После зайду, - уже на ходу сказал Ракитин. - Надо вот мне на партийный учет
определиться куда-то, поскольку у нас в Локтях нет парторганизации. Дай-ка лошадь, в райком
съезжу.
- Ты же... беспартийным был, - упавшим голосом промолвил Григорий.
- На фронте вступил. Так дашь лошадь?
- Бери, - махнул рукой Бородин.
Едва захлопнулась за Ракитиным дверь, Григорий глубоко, часто и жадно задышал, будто
при Тихоне ему не хватало воздуха.
Дверь в кабинет снова приоткрылась, и Муса Амонжолов, войдя со своим неразлучным
топором на плече, сказал:
- Телятник почти построили, плотнику там делать нечего. Какое задание теперь
будет? - И, оглянувшись на дверь, добавил тише: - За лошадей спасибо, председатель. Вот...
- И, еще раз оглянувшись на дверь, приоткрыл ящик письменного стола, бросил туда
несколько смятых тридцатирублевых бумажек.
- Вон! - сначала прошептал Бородин, поднимая на Амонжолова маленькие глаза, а
потом рявкнул что есть силы: - Во-он!
И трахнул кулаком по столу.
Муса Амонжолов от неожиданности попятился, уронил топор на пол. Но поспешно
схватил его и выскочил из кабинета.
А Григорий долго еще сидел за столом и смотрел на то место, куда упал топор Мусы
Амонжолова. Потом перевел взгляд на открытый ящик, где лежали деньги, медленно задвинул
его. И, снова вспомнив, как Тихон Ракитин поднимал когда-то чуть не опрокинувшуюся его
бричку с соломой, подумал: "Лучше уж не становиться теперь поперек дороги ему".
Тихона Ракитина назначили заведующим молочнотоварной фермой и ввели в правление
колхоза.
После приезда Ракитина Григорий энергично взялся за дела. Задолго еще до уборки он
начал беспокоиться о жатве, с утра до вечера носился по бригадам, проверяя, как готовятся
амбары под зерно. Однажды при всех крепко отчитал Мусу Амонжолова за то, что тот,
ремонтируя пол в амбаре, поставил несколько сырых плах.
- Ты, дурья башка! - орал Григорий, наступая на Мусу. - Плахи высохнут - щели
будут. Зерно под амбар поплывет. Сам же, дьявол, меньше на трудодни получишь...
- Чего ты кричишь? - обиделся Муса. - Возьми топор да работай сам...
- Ну и возьму!.. Давай сюда! - Григорий выхватил из рук вконец опешившего Мусы
топор и скинул пиджак. - Иди отсюда к чертовой матери... Явись вечером в контору, я с тобой
поговорю еще
И принялся выворачивать сырые доски...
Вечером Муса зашел. Григорий поднял на него прищуренные глаза, потам бросил взгляд
на ящик письменного стола, куда Муса кинул несколько недель назад деньги. Амонжолов
молчал, прислонившись к косяку двери.
- Зачем лошадей тогда брал? Куда гонял? - спросил Бородин.
- Так, недалеко... Ну... Ругай, что ли, коль вызвал.
- Дурак ты... Понимать надо... Отправляйся...
- Мы понимаем, что ты... ой, прямо черт! - ухмыльнулся Муса. - Потому и обижаемся
не всерьез.
Григорий несколько раз ездил в МТС и требовал быстрейшей отправки комбайнов на
локтинские поля. Однажды потащил с собой Туманова и Ракитина.
- Вот, полюбуйтесь... - сказал он, подводя их к старенькому, расшатанному комбайну
"Коммунар". - Гроб рассохшийся, а не комбайн. Чтобы отвязаться от меня, решили в Локти
эту телегу направить. Да на черта она нам?! Толку с такой машины! В другие колхозы
новенькие дают, а нам... Айда в контору, возьмем директора за жабры...
А когда возвращались обратно в Локти, Ракитин сказал:
- Насчет нового комбайна ты, Григорий, зря пока... Не дадут нам новый... МТС всего их
два получила в этом году. И директор правильно сказал: покрупнее локтинского в районе есть
колхозы, туда в первую очередь...
- Всяк о своем горе в первую голову беспокоится, - буркнул Григорий, перебив
Тихона. - У меня на руках тоже колхоз, а не что-нибудь.
- Надо, Григорий, на комбайны нынче меньше всего надеяться, - проговорил
Туманов. - Старенькие они все, день покосят да три стоять будут. Самим надо что-то думать...
- Тут думай не думай - около тыщи гектаров. Зубами их, что ли, рвать?!
- Лобогреек сколько у нас?
- Две. Вот и вся наша техника. - Григорий усмехнулся.
- Тем более надо сейчас крепко подумать обо всем, - продолжал Ракитин. - Бригады
косарей организовать. Те же лобогрейки должны круглосуточно работать. Короче - надо
составить подробный план уборочной, обсудить...
Григорий, не поворачивая головы, покосился на Ракитина и проговорил:
- Что ж, давайте помаракуем, обсудим...
Потом несколько минут ехали молча. Плыли навстречу зеленовато-желтые волны
поспевающей пшеницы. Глядя на них, Ракитин вдруг спросил Туманова:
- Ты, Павло, беспартийный, кажется?
- Беспартийный.
- А почему?
- То есть как - почему? - удивленно спросил Туманов. - С моим образованием, да в
партию? Читаю-то по слогам.
- Я тоже когда-то так думал. Потом понял. Не важно, как читаешь, важно, как
понимаешь прочитанное. Ну, да потолкуем как-нибудь еще об этом.
Ракитин помолчал и задумчиво произнес:
- Я на партучете в станционном поселке состою. На собраниях коммунисты там о
каких-то браках говорят, врезах стрелок, графике движения. Спорят, критикуют... А я сижу -
и ничего не понимаю. Все время думаю: в нашем бы колхозе парторганизацию создать. Ведь
какую бы помощь в работе председателю она оказывала! Но, выходит, не создашь пока... Был
еще один коммунист у нас - Гаврила Разинкин, но в МТС уехал.
Григорий снова покосился на Ракитина и Туманова, но и на этот раз промолчал.
- Гаврила, слышно, бригадиром тракторной бригады там? - спросил Туманов.
- Бригадиром.
И больше не говорили до самой деревни. Каждый думал о своем.
Когда началась уборка, Григорий по-прежнему проявлял большое беспокойство. Теперь
уж многие говорили меж собой:
- Григорий-то в самом деле того... болеет за хозяйство. А мы ведь что думали...
До Бородина доходили такие разговоры. Доносил о них чаще всего Бутылкин.
- Поневоле заболеешь, коли за каждым шагом следят... Партийную организацию вот
хотят создавать, слыхал? - раздраженно спросил однажды Григорий.
- Ну?! - спросил Бутылкин и пожал плечами. - Пусть создают.
- Дуур-рак! - негромко произнес Григорий и отвернулся. - Тогда ведь... труднее тебе
воровать будет. Да и вообще кончается твое время, Бутылкин. Поймают тебя, тогда что
запоешь?
- Кому ловить-то? Кругом свои.
- А Ракитин? Туманов? И эта... Веселова?
- Конечно, на щуку ловцов много, - вдруг согласился Бутылкин. - А она до старости в
тихом омуте живет...
Оставаясь наедине с самим собой, Григорий хмурил узкий лоб, будто все время старался
вспомнить что-то важное, но не мог и, глядя в окно на пустынное озеро, думал: ведь отец
мечтал поставить на берегу рыбокоптильню. В последнее время эта мысль приходила каждый
раз, едва Григорий бросал взгляд на озеро, вызывала другие воспоминания: о старом цыгане, о
Лопатине, о Гордее Зеркалове и о его сыне Терентии. Жили люди, ходили по земле - и вот
давным-давно нет их... Вспоминался даже бывший ссыльный Федор Семенов, который во
дворе веселовского дома рассказывал мужикам о Временном правительстве. "А этот жив,
однако... - подумал однажды Григорий. - Глаза-то под бровями, как ножи, сверкнули, когда
встретились..." И снова: отец, расхаживающий по комнате, строящий планы об открытии
лавки, о рыбокоптильне, о богатстве... Давно все было это - и вроде недавно, будто вчера...
Между тем шла уборка. Локти опустели, Григорий всех отправил в поле. Теперь кое-кто
ворчал даже, что вот, мол, председатель лютует, в субботу помыться в бане не дает.
- Что ты в самом деле, - заметил как-то Ракитин. - Мера ведь нужна во всем.
Григорий вскипел, чуть не крикнул: "Чего ты суешь все время нос в чужое дело?!" Но
сдержался.
Ночами к дому Бородина иногда подворачивал на машине Егор Тушков.
Однажды Григорий сказал Бутылкину:
- Вот что, друг сердечный, хватит...
- Как тебя понять? - насторожился Бутылкин.
- А зачем мне все это? Все равно сгниет, попортится.
...Закладка в соц.сетях
