Жанр: Драма
Повитель
...бя в компании с дочкой Евдокии Веселовой - в последний раз измолочу и выгоню из дома к
чертовой матери. Иди куда хочешь. Мое слово - кремень. Знаешь?
Отец громко хлопнул дверью. Вздохнув, Петька опустился на то место, где только что
сидел отец, и стал смотреть на озеро. Оно было разлиновано длинными розоватыми полосами.
За амбарами, кажется, ребята гоняли футбольный мяч. Петьке до смерти хотелось
побежать туда. Но он слышал, как повизгивали за амбарами девчонки, которые сидят, наверное,
кружочком на траве и наблюдают за игрой, и не решился. "Среди девчонок, конечно, и
Поленька, - думал он. - А отец... А может, там ее и нет вовсе?.." Петька встал, обернулся и
посмотрел на окна своего дома. Потом медленно побрел к амбарам.
Поленька была там. Она сразу заметила его, растерянно, но в то же время обрадованно,
как показалось Петьке, улыбнулась. Он подумал почему-то, что ее улыбку заметили все
девчонки, резко остановился.
- Иди, иди сюда, к нам, - звонко крикнул Витька Туманов. Но Петька постоял и пошел
обратно.
Ему было очень стыдно, точно он в чем-то обманул кого-то.
Глава вторая
После ухода в армию Веселова председателем колхоза в Локтях стал бывший шофер Егор
Тушков, освобожденный от призыва по болезни.
- Шея у него, должно, болит. Ишь красная какая, точно кирпич, немногим разве
потоньше бычачьей, - зло говорили бабы.
Избрали Тушкова председателем не от хорошей жизни. Что бы там ни говорили про него,
а руководить колхозом было некому: кроме Тушкова, пьяницы Мусы Амонжолова да двух-трех
подслеповатых стариков, мужчин в деревне не осталось.
- Руководи, мужик все же, - горько бросила ему в лицо после собрания Марья
Безрукова. - Хорошо хоть, что Евдокию Веселову в правление ввели. Все же следить будет за
тобой...
Иван Бутылкин, вернувшись из армии, стал правой рукой своего дружка-председателя.
Назначен он был кладовщиком.
- Что ты, Егор, делаешь, - возмутилась Евдокия Веселова. - Почему с правлением не
посоветовался?
- Чего советоваться... Время военное - не до разговаривания... Ты не мешай
руководить. За огородом лучше смотри. Капуста-то засыхает вон...
Капуста на огороде действительно засыхала, потому что лето стояло сухое, знойное.
Евдокия Веселова, Анисья Бородина и другие женщины, обламывая плечи, целыми днями
носили на коромыслах воду из речки.
- Из-за нашей лени, что ли, засыхает она! - обиженно сказала Евдокия
председателю. - Мы плечи коромыслами в кровь растерли. Да разве наносишь воды на такую
прорву. Дай еще с десяток баб ко мне в бригаду. Хоть помидоры спасем от зноя...
- Ладно, ладно. Баб пришлю тебе... - И Тушков поспешил отойти от Веселовой.
На первом же собрании Тушков и Бутылкин протащили Амонжолова в председатели
ревизионной комиссии. В день собрания Веселову услали навсякий случай в район продавать
соленые помидоры. Вернувшись и узнав о назначении Амонжолова, Евдокия насела на
Тушкова:
- Вон ты как руководишь, Егор! Всех своих дружков на теплые места рассадил... Всех
пьяниц...
- Ну, вот что! - взревел Егор, багровея толстой шеей. - Ты не кипятись тут зазря.
Насчет Амонжолова собрание решило. И не тебе отменять его решения. А мужнины
руководящие замашки брось. Ты хоть Веселова, да не Андрей, а Дуняха только... Веселовская
власть в Локтях кончилась. Мы еще посмотрим, стоит ли тебя в членах правления держать...
Капуста-то так и посохла...
Евдокия не удержалась, заплакала:
- Да разве мне власть нужна? Дурак ты...
Однажды во время ревизии в кладовой обнаружилась большая недостача различных
продуктов. Муса Амонжолов, руководивший ревизией, хотел ее скрыть, но вмешалась Евдокия.
Тушков зло сказал Бутылкину:
- Фигурально выражаясь: не умеешь, не бери. Придется сдать ключи от кладовой. На
всякий случай... пока.
- А как же... с этим, с нехваткой? - Бутылкин умоляющими глазами смотрел на
председателя.
- Придется погасить ее... от греха.
- Да чем? Ведь на двадцать тысяч почти, ежели считать по государственным ценам...
- Ну, чем... Корову продай, кабана заколи - и в район... Мясцо-то на базаре там
сейчас... хе-хе, не по государственным ценам... Еще и останутся деньжонки.
- Вот сволочь, вот сволочь какая, разорила ить она меня, - крутил Бутылкин головой на
длинной шее. - Долго ли, Егор Иваныч, терпеть ее... их, Веселовых, будем?..
- Осторожней с этим, Иван... Тут надо потихонечку затереть ее, без шума... Как-нибудь
выберем время...
Однако выбрать время, чтобы "затереть" Евдокию, было не так-то просто. Егор Тушков,
при всей своей ограниченности, понимал, что может сломать на этом себе шею и поэтому на
неоднократные напоминания Бутылкина о необходимости "заткнуть глотку Веселихе" отвечал
уклончиво:
- Погоди, Иван. И бог могуч был, да терпелив.
- Ну, годи, - нервно усмехался Бутылкин. - Годишь-годишь, да и в дураки угодишь.
Вспомянешь тогда Бутылкина. Веселова в каждое дело вон нос сует, будто... как вроде... эх, да
что!
- Не кипятись. Дурак сперва умного на кладбище свезет, а потом уже сам помрет.
Бутылкин, нахлобучив со зла шапку на самые глаза, оставлял председателя на несколько
дней в покое.
Однажды зимой Евдокии показалось, что в амбарах не хватает семенного зерна. Было это
примерно за полгода до возвращения Григория. Веселова, несмотря на сопротивление Тушкова,
настояла на том, чтобы перевешать все семена. Не хватало двести центнеров.
- Купим, - ответил Тушков. - До весны еще далеко.
- Далеко до солнца, а до весны близко, - возразила Евдокия и стала собираться в район.
Тушков обеспокоенно зашевелился.
- Узнают ведь в районе сейчас, что семян у нас не хватает, - головы снимут, - сказал
он Веселовой. - Ты что, не понимаешь? И ты в стороне не останешься - член правления все
же. А весной сымать уж некогда будет, сеять надо. И дадут семян.
- Эх, Егор, Егор, плачет тюрьма по тебе. Рано или поздно угодишь за решетку, -
проговорила Веселова и, не обращая внимания на его слова, продолжала собираться к отъезду.
- Тьфу ты, дьявол в юбке! - выругался Тушков. - Сколько там не хватает?
- Двести центнеров.
- Ладно, будут.
- Откуда, когда? - удивленно спросила Евдокия.
- Через неделю будут. А откуда - не твое дело.
Действительно, через несколько дней к колхозному амбару подошли три автомашины,
груженные зерном. Потом машины подъезжали еще дважды, Тушков достал каким-то образом
зерно в соседнем колхозе. Но как достал - этого Евдокия понять не могла.
- Ну, довольна? - зло спросил ее Тушков.
- Проверить надо, что за зерно. Может, еще не годится на семена.
- Я и без проверки знаю, что не годится. Обменяем, это легче. - Тушков помедлил и
добавил: - Вот ты и займись обменом. Тут тебе и карты в руки.
В локтинском колхозе была всего одна разбитая полуторка. Веселова до самой весны
ездила на ней в район, обменивала семена.
Потом Евдокия проследила, чтобы семена перед севом протравили. А когда наступил сев,
опять ее худенькая фигурка, обтянутая рваной одежонкой, маячила в поле то там, то здесь.
А после сева она потребовала у Тушкова созвать общее собрание, чтобы обсудить итоги
весенних полевых работ. И тогда-то поднялась Марья Безрукова.
- Не итоги сева, а вопрос о председателе обсуждать надо! - сразу закричала она, едва
Тушков открыл собрание. - Ну что же мы, так и будем держать Тушкова заместо иконы? Он,
как боров, заелся, глаза салом заплыли, а баба, - Марья ткнула пальцем в Веселову, - она вот
хлещется день и ночь...
- У нас же не отчетно-выборное собрание, товарищ Безрукова, - перебил Марью
Тушков. - Вот зимой соберемся на отчетное, там такую, значит, свою активность проявите.
Ему в ответ дружно закричали с мест:
- Правильно ставит вопрос Марья!
- Уже сейчас видно...
- Поворачивай собрание на отчеты-выборы...
Дед Демьян застучал костылем об пол.
- Ты нагрел место-то, знаем... Вот и виляешь хвостом...
- Пуще места руки нагрел! - крикнула Марья Безрукова.
Тушков растерянно посмотрел в угол, где сидели Иван Бутылкин и Муса Амонжолов.
Заискивающе улыбнулся растревоженному собранию и проговорил:
- Воля ваша, товарищи колхозники... Я, вы знаете, шофер, завсегда проживу. А насчет
виляния и этого... фигурально выражаясь, нагретия места - это вы зря. Я работал...
- Знаем... ты скажи лучше, сколь штанов протер, сиднем сидя в конторе... - опять
вскочила с места Марья Безрукова.
Старик Разинкин, выставив вперед острую бороденку, крикнул тонким фальцетом:
- Он экономный - штаны кожей обшил.
- Колхозной, - вставил Демьян Сухов.
- Да что толковать. Нового председателя надо... - неслось со всех сторон.
Тушков зачем-то перекладывал на столе с места на место обгрызенный карандашик и
повторял беспрестанно:
- Воля ваша... воля ваша... А только собрание-то не отчетно-выборное... Опять же с
районными властями не согласовано... Представителя нет.
- Согласуем задним числом. Не волнуйся насчет этого.
- Тише! Прошу слова!.. - это крикнул поднявшийся внезапно Бутылкин.
Раздались возгласы:
- Проверьте там, передние, - не пьяный он?
- Нет вроде... Ключи от кладовой не у него ведь...
- Ну, пусть тогда скажет...
Бутылкин пошарил глазами по залу, зло оглядел Марью Безрукову: тянули, мол, за язык
тебя! - отыскал недавно приехавшего из госпиталя Григория Бородина, мрачно сидевшего у
самого выхода, несколько секунд смотрел на него. Потом заговорил:
- Перво-наперво насчет кладовой, товарищи женщины... Был такой прискорбный факт.
Чистосердечно и со всей колхозной искренностью сознаюсь... Пережил свой стыд, внес
растрату наличными и уяснил окончательно... А насчет выпивки, - так ведь на свои кровные
если, это уж соответственно полному праву, потому как с точки...
- Ты кончай свою предисловию, давай про суть, если есть она у тебя. Нечего время
тянуть... - перебил его, стуча костылем, Демьян Сухов.
- Суть имеется. Колхоз мне тоже дорог, как вам всем, здесь сидящим... Егор Иваныч в
самом деле не того... Трудно ему, не по плечу должность. Правильно, нового председателя
надо, то есть лучшего. А кого? Одни бабы в колхозе.
- Так что с того, что бабы?! - метнулась посредине зала Марья Безрукова. - Так ведь я
и говорю...
- Ты сидела бы лучше, бабка, - осадил ее Тушков, а Муса Амонжолов зашевелил
широченными плечами, схватил ее за руку и потянул на место.
- Бабы, когда молчат, умнее, хе-хе, кажутся, - снова начал было Бутылкин, но Марья
закричала, будто ее резали:
- Да отпусти ты, дьявол косоглазый, - и вырвалась из рук Амонжолова. Тот буркнул
себе под нос:
- Не старуха - прямо черт...
- Бабы, говоришь, одни в колхозе. По многим деревням, слышно, баб командовать
колхозами поставили. И ничего... не в пример нам живут...
Иван Бутылкин дважды воскликнул:
- Ты кого имеешь? Кого имеешь? Евдокию Веселову, что ли? Навроде, значит, царицы,
что после мужа трон займет и корону наденет... - И добавил насмешливо: - Давайте, кому
желательно. Командовать она любительница...
Евдокия Веселова, вскочив, в первое мгновение ничего не смогла сказать.
- Я... Ты... говори, да не заговаривайся! - возмущенно крикнула наконец Евдокия. -
Эта корона не на голове у меня, а на плечах, в виде коромысла. Тяжело, а ношу ее, потому что
надо...
- Шуточки Бутылкина полностью дурацкие и не к месту, - поддержал Веселову Демьян
Сухов.
- Тут все собрание не к месту. Для ради чего, спрашивается, Тушкова менять?
- Да ведь нельзя нам больше с таким председателем!
Евдокия Веселова, оскорбленная и возмущенная выходкой Бутылкина, не успела еще
сесть на место, как бывший кладовщик, не давая ей опомниться, боясь упустить время,
закричал:
- А я что говорю - можно? Нельзя, конечно. Но Веселова отказалась сейчас... ввиду
неподходящности. Она правильно сказала, по-честному: с коромыслом справляется, а с
колхозом - где ж... А что же нам делать, что делать? - Бутылкин на какую-то секунду умолк,
будто задумался, но тут же звонко хлопнул себя ладонью по лбу: - Ха, спрашиваю, что делать!
Да вот же он, Бородин-то! Давайте Бородина изберем! Григория Петровича, значит.
- Правильно! - крикнул со своего места Амонжолов.
Колхозницы молчали, будто всех сразу охватило недоумение. И в тишине еще раз
раздался неторопливый голос Амонжолова:
- Правильно, голова у Ваньки работает. Прямо черт!
- А чем не председатель? - закричал Бутылкин. - Фронтовик, знаем с детства...
- В том-то и суть, что знаем...
- А может, и в самом деле, а, женщины?
- На безрыбье и рак рыба. А на безлюдье, выходит, и Фома - дворянин.
Бутылкин волчком крутился перед колхозниками, сорвал с головы фуражку, прижал ее к
груди и подвел итог:
- Так ведь что делать-то?.. Евдокия Спиридоновна отказалась, сами слышали. Тушкова
- нельзя. А кроме Тушкова и Бородина - кто? А Бородин... Зачем старое вспоминать? Он
войну прошел все таки. Война - шутка ли! Она закалку дает...
Колхозники замолчали, подумали. Потом вздохнул кто-то:
- Сменяем свата на Ипата...
- Ну глядите, бабы... - тихо заметила Марья Безрукова, убедившись, что Бутылкина и
его друзей не перекричать, - как бы не пожалели потом...
- Хуже уж все равно не будет. Ведь все же фронтовик...
- Давайте голосовать.
Так Григорий Бородин, совершенно неожиданно для самого себя, стал председателем
колхоза.
Когда известие о событии в Локтях дошло до района, оттуда приехал представитель.
Разобравшись, в чем дело, он увез Григория Бородина в райисполком. Там покрутили,
повертели - и вынуждены были утвердить решение общего колхозного собрания, тем более
что Егор Тушков был как председатель не на хорошем счету.
- Что же, работайте, раз доверили колхозники, - сказали Бородину в райисполкоме. -
Хозяйство трудное, тяжело вам будет...
- Постараемся, - сухо ответил Григорий, подумал, что бы еще сказать более серьезное,
значительное, и добавил: - Опыта председательского нет у меня, вот что...
- С опытом руководства никто не рождается, Бородин, его приобретают в процессе
работы.
Григорий хотел усмехнуться, но не посмел. Только выйдя на улицу, скривил губы.
За годы войны обветшали избы колхозников, прохудились телятники и коровники:
соломенные крыши пошли на корм скоту, а покрыть заново после зимы еще не успели - не
хватало рабочей силы.
Все это Григорий заметил после того, как его избрали председателем колхоза. Нельзя
сказать, чтобы такая должность особенно обрадовала его. Новое положение Бородина вызывало
в нем скорее тихое недоумение. Как-то странно, непривычно было думать ему, что теперь он
хозяин здесь, что обо всем ему надо заботиться.
Вспоминались почему-то Григорию без всякой связи два далеких события. Вот стоит он
на коленях перед Дуняшкой, протягивая к ней руки... А вот стоит перед колхозниками и,
помимо своей воли, униженно просит принять его в колхоз... Может, потому вспоминалось,
что и в первом и во втором случаях видел он перед собой Дуняшку. И когда он, Григорий, стоял
на коленях и когда просился в колхоз, Дуняшка смотрела на него насмешливо, как понял он
только сейчас, презрительно, с каким-то превосходством...
Григорий думал об этом, сам не замечая, тихо улыбался: "Ну, ну, поглядим, как сейчас
ты... как сейчас посмотришь..."
Через несколько дней после собрания и в самом деле пошел к Веселовой. Второй раз в
жизни он переступил порог дома Евдокии. Молча, не здороваясь, прошел к столу, накрытому
чистенькой старой скатертью, оглядел невысокие стены, железную кровать с тощей постелью, с
двумя подушками в цветастых ситцевых наволочках, марлевые шторки на окнах...
Евдокия, поглаживая голову испуганно прильнувшей к ней Поленьки, сидела у другого
конца стола, удивленно смотрела на Бородина.
- Ну вот, - сказал наконец Григорий. Помолчал и добавил: - Вот оно как в жизни-то
бывает...
Евдокия не ответила, ждала, что он скажет дальше. Григория словно давило это молчание,
он повел плечами и снова промолвил, ухмыляясь в усы:
- Отец мой говаривал когда-то: "Жизнь - завсегда игра: не то проиграл, не то
выиграл..." А? Проиграла ведь ты...
- Не пойму речей твоих, - спокойно произнесла Евдокия. И наклонилась к Поленьке: -
Иди, доченька, поиграй на улице.
- Не понимаешь. Нет, врешь, - усмехнулся Григорий. И крикнул: - Врешь! Вот оно -
богатство твое... вот, вот. - Встав, Григорий начал тыкать рукой в железную кровать, в окна с
марлевыми занавесками. - Обеспечил тебе Андрюха сладкую жизнь! Спите на голых досках.
Едите хлеб с водой...
- Ты что, издеваться надо мной пришел? - прерывающимся голосом спросила Евдокия
и тоже встала. - Если так, то... - она указала ему рукой на дверь.
- Обожди, хозяюшка, не гони. Один раз уж указала от ворот поворот, хватит... Гнули вы
меня с Андрюхой, унижаться заставляли. А верх-то в конце концов мой. Мой! Вот я и пришел в
глаза тебе посмотреть...
- Ну и смотри! Смотри!! Чего в них видишь? - с такой силой крикнула Евдокия, что
Григорий вздрогнул, поднял голову. А встретившись с глазами Веселовой, еще раз вздрогнул:
она смотрела на него насмешливо, презрительно, с тем же превосходством, что и всегда. И
видел он вовсе не Евдокию, а прежнюю Дуняшку, только более сильную.
Бородин несколько секунд стоял безмолвно. Потом усы его дернулись и начали как-то
странно шевелиться.
- Убирайся отсюда, - сказала Евдокия, продолжая жечь его глазами. Григорий не
выдержал ее взгляда, отвернулся и пошел к двери.
- Ладно. А из членов правления вывели тебя на заседании. Я настоял... Так что можешь
больше не заявляться в контору.
Как-то вскоре, в теплый солнечный день, Григорий, объезжая верхом на лошади поля,
недалеко от деревни встретил Ивана Бутылкина. Заложив руки в карманы брюк, тот шагал по
дороге, бормоча что-то под нос.
- Под мухой, что ли? - окликнул его Бородин, подъезжая.
Бутылкин глянул на председателя исподлобья, сплюнул на дорожную пыль и только
потом ответил:
- К сожалению - увы!
- Откуда шагаешь?
- Так... Вон оттуда, - кивнул Бутылкин назад.
Григорий слез с коня, надел повод на руку, сел на землю и стал закуривать. Молча
протянул кисет Бутылкину.
- Не балуюсь. Знаешь, Григорий Петрович, берегу здоровьишко.
Григорий сосредоточенно рассматривал лохматый, закручивающийся пепел на конце
своей самокрутки.
- Тогда на собрании ты здорово за меня агитировал. А почему - не могу понять.
- Подрастешь - уяснишь в полном соответствии, - ответил Бутылкин. - А пока в
долгу считай себя.
- Ишь ты!.. А почему на работу не выходишь?
Бутылкин пожал плечами, обтянутыми чем-то порыжелым, отдаленно напоминавшим
пиджак.
- Мне вредно на солнце. Раньше кладовщиком вот работал. Ничего - в тени-холодке...
В аккурат сейчас должность эта свободная.
- Пропьешь ведь все.
- Стопками-то? - В голосе Бутылкина прозвучало даже искреннее удивление. - Из
Алакуля воду ведрами черпают, а оно полнехонько...
Через неделю Бородин назначил Бутылкина кладовщиком.
Колхозники заволновались:
- То ли делаешь, Петрович!
- Опять разворует он все!
- Примется за старое - под суд отдадим, - успокоил колхозников Бородин. - Я ему не
Егор Тушков.
- Ну, гляди, гляди...
Вскоре бывший председатель Егор Тушков, ставший снова шофером, завез ночью на
машине Бородину свиную тушу. Муса Амонжолов легко закинул ее на плечи, отнес в погреб и
положил на лед.
Все это было проделано быстро, без суеты. Тушков и Амонжолов ходили по двору
уверенно, точно весь век жили в доме Григория.
Когда Григорий, услышав заливающийся лай собаки, вышел из дому, Егор Тушков, сидя
уже в кабине, проговорил:
- Бывай здоров, председатель.
- Бывай, да друзей не забывай, - добавил Муса Амонжолов и восхищенно прищелкнул
языком. - Собака у тебя - прямо черт...
Машина уехала. Григорий сходил в погреб, чиркнул там спичкой. Потом принес из дома
замок и повесил его на тяжелую, из сосновых плах, дверь погребка.
Утром, зайдя в кладовую, сурово двинул бровями:
- Ты что же это, а?
- Ну, чего там! Все на одной земле живем... Ты будь спокоен, Григорь Петрович. Не
перевелись пока в Локтях хорошие люди.
И Бутылкин рассмеялся нахально, уверенно, далеко закинув маленькую голову с редко
торчащими волосами песочного цвета. Григорий шагнул, наклонился к самому лицу
Бутылкина:
- Не скаль зубы, выбью!
Бутылкин резко оборвал смех. Голова его в тот же миг приняла нормальное положение.
Зеленоватые глаза обожгли Бородина, а тонкие длинные губы несколько раз дернулись,
приоткрывая зубы - белые, только редковатые и неровные.
- Я тебе выбью! - раздельно произнес Бутылкин, опять приоткрыл на секунду зубы и
продолжал: - Я так скажу... Председателем кто тебя сделал? И за что? За красивые глаза, что
ли? Невыгодно - отваливайся. К нему - с сердцем, а он в сердце - перцем... Я, брат ты мой,
любитель выпить и... да и украсть, пожалуй. Но оскорблений не терплю...
- Так. Значит, колхозным добром промышляешь?
- Видишь ли... У людей не краду, за это - очень даже в тюрьму легко. Да и жалко их,
людей-то...
- Колхозное воровать - безопаснее, что ли?
- Проверено на практике, - уже мягче проговорил Бутылкин. - В кладовке - усушка,
утруска, мыши, язви их... Особенно если с руководством по совести...
- Так, - снова повторил Бородин, сев на мешок с отрубями. - Ну и жулик ты...
- Я полагал, это вам известно, - уже с издевательской улыбкой проговорил Бутылкин.
- Что, что известно? Ты еще что-нибудь сочини! - повысил голос Бородин. Но сам
понимал, что Бутылкин чувствует в его окрике фальшивые ноты.
- Ты не волнуйся, Григорий Петрович... - тихо, успокаивающе заговорил Бутылкин,
расхаживая по кладовой. Правое веко у него подрагивало, точно он беспрерывно
подмигивал. - У нас будет порядок. Жизнь - она что? Она всегда в тягость, если в ней
правильную дорогу не нащупать...
Григорий от неожиданности даже привстал:
- Что, что?
В ушах опять гудели слова отца: "Каждый живет по своей линии, топчет свои
тропинки...". И казалось уже, будто отец сказал их, эти слова, совсем недавно, может быть,
вчера.
- Правильную дорогу, говорю, иметь нужно в жизни, - повторил Бутылкин. - А ты не
нащупал пока свою. Вот и топай по нашей, а?
... Вечером, перед тем как лечь спать, Бородин долго сидел на кровати, чесал волосатую
грудь, жевал губами. Вот, оказывается, зачем избрали его председателем. "Топай по нашей
дорожке..." Так... Вот тебе, батя, и своя тропинка...
Вошла Анисья, бросила на кровать свежие простыни.
- Ну-ка встань, застелю.
Григорий покорно поднялся. Переменив простыни, Анисья выпрямилась, спрятала руки
под фартук и спросила:
- Откуда мясо у нас в погребе?
- Какое мясо? А-а... Наше, стало быть.
- Наше?.. Я ведь слышала, как ночью машина приезжала.
- Ишь ты... Бабы, говорят, дуры, а ты у меня понятливая. - И предостерегающе
добавил: - Сыну еще расскажи, что и как... У тебя ума хватит.
Анисья покачала головой и вышла. И почти сразу же в комнату забежал с улицы
раскрасневшийся Петька. И Григорий тотчас вспомнил, что, проходя сегодня в конце дня мимо
Веселовых, он видел сына, который, сидя за столом, вытащенным из избы под старый,
развесистый тополь, рассматривал вместе с Поленькой какую-то книжку. Головы детей почти
соприкасались. Евдокия, стоя спиной к плетню, за которым остановился Григорий, возилась у
летней печки-времянки, готовя ужин. Потом она подошла к столу, тоже нагнулась к книжке и
погладила по голове дочь, потом Петьку.
Григорий хотел перемахнуть через плетень, схватить Петьку за руку и там же избить его,
чтоб раз и навсегда забыл он дорогу к Веселовым. Но по улице шли люди. Григорий зашагал к
своему дому, повторяя: "Ладно, приди домой, шкуру спущу..." И вот теперь оглядывал сына
прищуренными глазами.
Петька, как только увидел отца, притих, в нерешительности топтался на одном месте.
- Рассказывай, откуда идешь, - сердито и многозначительно сказал Григорий. - Ну...
Григорий ждал, что сын смутится, может быть, даже заплачет. Однако Петька чуть
приподнял голову, посмотрел на отца исподлобья. И Григорий испуганно подумал вдруг: "Чего
больше в его взгляде: робости или упрямства?"
- Чего же ты? Язык проглотил? Говори!..
Но Петька опять не ответил и тихо попятился к выходу.
- Куда, щенок? Назад!
Мальчик остановился, переступая с ноги на ногу.
- Ну и ладно. А чего кричать-то?
И опять Григорий не мог понять: что же прозвучало в словах сына? И потому, что не
понял, разозлился еще больше, потянулся за ремнем, висевшим на стене. Петька тотчас
отпрянул в сторону, сжался там в комочек, испуганно, без звука, завертел головой из стороны в
сторону, точно ища спасения от отцовского гнева.
Видимо, Петькина беспомощность, заметавшийся в его глазах испуг привели Григория в
себя. Он швырнул ремень в другой угол, тяжело опустился на лавку, отвалился к стене и закрыл
глаза.
Когда открыл их, Петька все еще был на прежнем месте. Рядом с ним стояла теперь
Анисья и молча смотрела на мужа. Смотрела с немым укором, с жалостью.
- Угробишь ведь мальчонку, - еле слышно произнесла Анисья. - Долго ли детский
умишко свихнуть...
- Ему свихнешь, как же... Упрямство бы сломить, и то ладно.
- Господи! Какое у ребенка упрямство! Задергал ты его.
- Какое? - Голос Григория приобрел прежнюю твердость. - Какое, говоришь? А ты не
замечаешь? А я вот замечаю, вроде... Э-э, да что...
Григорий накинул на себя пиджак, сорвал с гвоздя фуражку, у порога обернулся:
- Тебя вон я тоже хотел пригнуть к себе. Ломал что есть силы, до хруста. Да не доломал.
Чужая ты все равно. И Петька, чую, в тебя, стервец, растет.
Вдруг Григорий снова вспомнил, как склонилась над дочерью и Петькой Евдокия
Веселова. "Да, пожалуй, еще и та его на свой манер воспитывает..." И сорвался, заорал Петьке:
- Места живого на тебе не оставлю, если еще раз там увижу!..
Жена беспокоила Григория меньше. И до ухода в армию она была какая-то странная,
непонятная, безмолвная. Иногда неделю-две он не слышал от нее ни слова. Она жила в доме
незаметно, бесшумно, вынашивала в себе какие-то, известные ей одной, думы. Но о сыне
Григорий думал теперь каждый день.
В течение всей службы в армии жила в его памяти почему-то одна и та же картина: стоят
вчетвером на вокзале перед уходящим эшелоном Евдок
...Закладка в соц.сетях
