Жанр: Драма
Повитель
... мешками с галантерейным товаром, остальные пришли пустыми.
- Здравствуй, сынок! - бодро проговорил Петр, по-молодому спрыгивая с воза. -
Встречай купцов. Как живешь?
- Живу. Конюха вот нанял.
- Конюха? Молодцом. И я, брат, не зря съездил... Ну, присмотри, чтоб сгружали
аккуратно. А я побегу в тепло, продрог.
Вечером, сидя за пузатым, отфыркивающимся самоваром, Петр говорил Григорию:
- Нам, сынок, Лопатин не указ бы насчет лавки... Только правильно он, дьявол, насчет
товару говорил - нету галантереи в городе. Из-под полы торгуют ей, сволочи, дерут
втридорога. Я туды-сюды, хотел оптом закупить - где там! Вот и явился почти пустой.
Придется, видно, с лавкой погодить... А пшеничку хорошо продал. На хлебушке, брат, сейчас
озолотиться можно. И решил я: на следующий год еще землицы прикупим. Эвон, видел, плуги
привез да веялку? Ну и... пока ладно, хватит, на большее нам не подняться пока... А там
посмотрим... А?
- Угу, - буркнул Гришка, дуя на блюдце с чаем.
- Что "угу"? Не "угу", а покажем мы еще! Конюха вот ты взял - это правильно.
Малолетний, правда, он, ну да ладно. Меньше платить будем. Урожаишко бы вот только на
будущий год вышел, как нынче...
И отец заходил по комнате, размахивая руками.
- Тут ведь, в Локтях, можно как развернуться? Озеро - вот оно, под окном. Лопатин
словно не видит его... Хотя что, Лопатин - дурак. А из озера можно деньги почти руками
гресть... Рыбешки в нем - не выловить... Полдюжины лодок, десятка два сетей да коптильню
маломальскую... Город хоть и далеко, но доехать можно... А там рыбка копченая - я
посмотрел - в цене... Играет, брат, рыбка то... Одно вот только горе: стар я, помру ведь скоро.
Пожить бы еще годков двадцать...
Долго еще Петр Бородин шагал из угла в угол, развивая планы на дальнейшее... А между
тем истекал 1916 год.
4
Жизнь отца кончалась, а Гришкина только-только начиналась. Григорий понял это в тот
вечер, когда отец ходил из угла в угол и говорил о лодках, о сетях, о рыбе. Григорий невольно
прикрыл глаза, и представилась ему почему-то лесная лужайка, где сидят и обедают возле
сваленной сосны Андрей Веселов, Федот Артюхин и другие мужики. Вокруг стоят могучие
деревья, а сквозь них просвечивает синеватый, бескрайний простор, стелется под высоким
небом ровная, как озеро в тихую погоду, земля. И ему, Григорию, идти и идти по этой земле,
идти как хозяину...
Григорий даже почувствовал: разливается у него по животу легкий приятный холодок, как
у человека, застигнутого врасплох неожиданной великой радостью, и засмеялся тихо.
- Ты, Гришка, чего? - удивленно спросил отец, останавливаясь.
- Да так... В общем, правильно ты, батя, говоришь...
И Григорий будто сразу повзрослел.
На другой же день, рано утром, он обошел все хозяйство. Смотрел прищуренными
глазами на дом, на завозню, на двух черных свирепых псов, бегавших по двору. В только что
отстроенной конюшне, в которой сосновый запах перебивал еще запах конского пота, сказал
Степке Алабугину:
- Ты, немытая рожа... Смотри у меня за конями получше...
Сказал потому, что хотелось сказать что-то властное, хозяйское.
За завтраком Григорий говорил отцу:
- Анна чего прохлаждается? Уж день, а ее нет... зря хлеб жрет...
Петр быстро вскинул глаза на сына, но ничего не сказал.
Вылезая из-за стола, Григорий, не глядя на отца, промолвил:
- Я сейчас в завозне был. Овса маленько осталось... Попридержать бы его, ведь пахать
весной...
- Так, сынок, так... - с удовлетворением произнес отец.
- Что - так? - не понял Григорий.
- По-хозяйски, говорю, рассуждаешь... Вот ты и... распорядись. Привыкай, сынок. Твое
ведь все...
- А бабку-стряпуху, как ее? Зря ее все-таки держим, - сказал Григорий. - Анна
перешла бы к нам совсем... Молодая, чего ей... Управилась бы одна...
- Можно и так... Только платить Анне надо будет... Ты подумай-ка, сынок. - Помолчал
и добавил: - А старуха - что? Много ли съест она? А все-таки... копошится, кормит вовремя
нас. Не украдет ничего - куда ей, одна на земле! Пусть уж...
- Ну ладно, пусть, - нехотя произнес Григорий, чувствуя, что отец прав. - А что лавку
не думаешь открывать - зря.
- Это как? - не понял отец.
- Война что - вечно будет? Кончится она - и товаров станет сколь тебе надо.
- Ну?
- Вот тебе и "ну"! Товары будут, а об лавке у нас - одни разговоры. Строить ее загодя
надо, пока есть на что.
- Внизу дома тогда и откроем.
Григорий поморщился, как бы дивясь непонятливости отца:
- Сюда, на край деревни, кто придет? В середке надо где-нибудь строить. А пока хлеб в
нее сыпать. Завозня-то мала.
- А ить верно, ешь тебя волк! Скумекал. А мне, старому дураку, подумать бы сразу... А
теперь - новый расход на постройку лавки. Вот ведь, а? - стонал старик до самого вечера.
С этого дня Петр Бородин делал вид, что фактическим хозяином в доме является Гришка.
Между ним и отцом установилось полное согласие. Петр Бородин даже заметил как-то, в
минуту откровения:
- Вишь, Гришенька, как все у нас с тобой - по-ладному, по-родски... А ведь был ты как
волчонок, - по шерсти, бывало, не гладь!.. И с язвецой...
- Ну, вспомнил... - поморщился Григорий.
- А что? Ведь зарубил бы тебя тогда в сердцах я... Вот и думай. Я хоть и отец, да
человек... А человек - зверь. Зачем сердить его да наперекор открыто лезть? Надо всегда
так... по согласию, по выгоде... Да-а!
В другой раз Петр Бородин заговорил, пряча от сына глаза:
- А что этот... Старик одноногий, новый коновал... Не видно его что-то с тех пор, как
мы в новый дом перешли. Разлюбил сивуху он, что ли...
Григорий тоже почувствовал неловкость от речей отца, зябко, испуганно поежился,
ответил глухим голосом:
- Брось ты, батя, это... Раз сошло, так...
- Дурак ты, - беззлобно сказал отец. - Старичонка гол как сокол. Я к тому, что...
Выпил с человеком - он тебе уж кум и брат... В черный день может и пригодиться.
После долгого молчания Петр Бородин добавил:
- Коль увидишь его, спроси, что не заезжает...
Григорий промолчал.
Хорошо, удобно, уютно чувствовал теперь себя на земле Григорий Бородин. Ходил по
деревне не торопясь, вразвалку, спрятав руки в карманы тужурки. Но замечал: если идет кто
ему навстречу, обязательно постарается свернуть в проулок, будто дорога до того узка, что
нельзя разминуться. Понимал Григорий, что не любят его односельчане. Хмурил узенькую
полоску лба и думал с угрюмой злостью: "А ты говоришь, батя: к людям с лаской - и живи без
опаски... Как же! Зазевайся только - в землю втопчут".
Никогда у Григория не было друзей. А сейчас сошелся он с сыном Гордея Зеркалова -
Терехой, бледнолицым, остроносым парнем с черными густыми волосами, с вечно
обсыпанными перхотью плечами. Выпив самогонки, Тереха лез целоваться, радостно
выкрикивал:
- Гришка, черт!.. Мы с тобой друзьяки, как хошь!.. Мы с тобой... Вот что, Гришка, -
вдруг переходил на шепот молодой Зеркалов. - Дочка попа Афанасия - Мавруха - какова?!
Как арбуз налитая: помни ее - так же треснет...
- Да знаю, сто раз говорил ты о ней, - с досадой отвечал Григорий, сбрасывая руки
Зеркалова со своего плеча. Тереха не обижался, только тряс гривастой головой и выталкивал из
себя слова по одному:
- Ну, как хошь, как хошь... Только... она, Мавруха, боится меня одного. А вдвоем бы
вызвали погулять ее, ну и... Поп - чего он сделает нам? У моего бати все - вот где... У нас
ведь не только в волости сила, где дядя сидит, а и в городе...
Тереха долго вертел перед носом Григория кулаком. Потом подносил к своему,
рассматривал со всех сторон и говорил:
- А то еще Дуняха... Эх, полторы жизни отдать можно.
- Ну-ка, ты... Заткнись, - тотчас обрывал его Григорий.
Тереха Зеркалов поджимал узкие губы и качал головой:
- А зря ты... Для кого берегешь ее? Для Андрюшки... Бабье сказывает - лечится где-то
Веселов, скоро приедет... И спасибо тебе скажет - сберег...
- Болтун ты... иди спи, - говорил Григорий, вставая из-за стола.
После таких разговоров с Терехой Зеркаловым Григорий делался мрачным, ходил по
комнатам, по двору злой как черт, кричал на Анну Туманову, прибиравшую в комнатах, на
Степку-конюха...
Дуняшка жила в его мыслях постоянно, хотя с того дня, когда Андрей Веселов выбросил
его из сенок, он больше с ней и не виделся, если не считать двух-трех случайных встреч на
улице. Но Дуняшка быстро проходила мимо, опустив голову, даже не отвечая на его
приветствия.
"Ну, погоди, погоди, - думал Григорий, провожая ее взглядом. - Мы вот скоро... не так
еще покажем себя. Поласковее будешь, сама придешь... А Андрюху, пожалуй, и не увидишь
больше..."
Однажды Григорий успел даже крикнуть Дуняшке:
- В любое время, Дуняшка... приходи, как надумаешь... В тот же час хозяйкой
станешь... Не пожалеешь...
Но сколько ни "показывали себя" Бородины, сколько ни ждал Григорий Дуняшку, она не
приходила Гришка еще надеялся на что-то, пока не пошли слухи, что Андрей скоро приезжает
домой.
Вскоре у Дуняшки померла бабушка. В это время Григорий был один дома - отец уехал
в город продавать пшеницу.
Узнав о смерти старухи, Григорий послал Анну к Дуняшке помочь обмыть и собрать
покойницу. Потом спустился вниз и сказал конюху:
- Поди... сними мерку и гроб сделай. А то... - Григорий усмехнулся. - На что им
купить-то?..
Степка, однако, быстро вернулся, заявив:
- Она сказала - ничего не надо ихнего, даже гроба. И... это...
- Что? - стиснул зубы Григорий.
- И Анну, которая от нас... тоже погнала. А она - я, дескать, сама по себе пришла
помочь, помимо хозяина.
Григорий повернулся к работнику спиной, стоял, покачиваясь, не вынимая рук из
карманов.
- Вот, значит, - потоптался Степка, не зная, можно ли ему идти.
- Пошел, - тихо, сквозь зубы, процедил Григории не оборачиваясь.
Примерно через неделю после похорон Григорий все-таки не вытерпел, пошел к Дуняшке.
Было утро морозное, розовое, снежок звонко похрустывал под сапогами, желтогрудые жуланы
суетились в кустах палисадников, обклевывая мерзлые почки. "Батя не застрял бы в городе.
Того и гляди оттепель ударит..." - подумал Григорий.
Солнце, еще по-зимнему бледноватое, большое, стояло уже высоко над землей, обливая ее
мягким прозрачным холодноватым светом. И земля, притихшая, покрытая крепким,
утрамбованным снегом, отдыхала, чтобы потом в несколько дней сбросить его, зазеленеть
всходами, зашуметь деревьями, расцвести пышным разнотравьем, пахнущим медом и знойным
солнцем.
... Когда он постучал в тонкую дверь сенок, Дуняшка, не открывая, спросила:
- Зачем ты?
- Открой, чего боишься, - тихо попросил Григорий.
Дуняшка несколько секунд помедлила, как бы соображая, что ей делать.
- Погоди, выйду сейчас. - И через минуту действительно вышла, завязывая на ходу
платок. - Что надо? - Она стала на низком порожке спиной к двери, смотрела на него прямо и
смело, чуть-чуть сузив глаза. Где-то там, в глубине ее глаз, была спрятана не то насмешка, не то
едва заметная искорка презрения. Григорий заметил все же эту искорку и опустил голову.
- Значит, так... не хочешь даже в избу пустить?... - спросил Гришка
- И тут хорошо... На виду у людей спокойней.
Григорий втянул голову в поднятый воротник тужурки, оглянулся, поворачиваясь всем
туловищем, и спросил:
- Почему человека отослала обратно тогда? Я ведь думал помочь... Гроб бы сделал...
Доски у нас свои.
- Гроб? - переспросила Дуняшка. - Гроб?
И что-то страшное почудилось Григорию в ее голосе, в этом слове, дважды
произнесенном Дуняшкой.
А она смотрела на него все так же прямо, открыто, и та же искорка проблескивала в ее
глазах.
Еще глубже Григорий втянул голову в воротник. И заговорил, боясь поднять глаза:
- Ты знаешь, я к тебе всегда по-хорошему. И сейчас вот... зову - пойдем ко мне...
Заживем - на зависть всем...
- Ну?.. Как картинку оденешь? - насмешливо спросила Дуняшка.
- Что ж... и одену.
- И на руках носить будешь?
- Буду, - тихо сказал Григорий, голос его дрожал. - Смейся, ладно... не понимаю, что
ли? А... буду... - Неожиданно Григорий подступил к ней вплотную, схватил за руку и
зашептал: - Ты пойми только, жизнь у тебя впереди... И у меня! Ты одна осталась - куда
податься? Андрея нет. Помер, может, где... А и придет - что тебе за жизнь? Что тебе в нем?
Согнет вас нужда обоих.
Но Дуняшка уже сильно отталкивала его обеими руками, отталкивала молча, крепко сжав
побледневшие губы.
- Ну, и толкай, ну, ударь меня. Бей!.. Хочешь, на колени стану перед тобой, - быстро
говорил Григорий, цепляясь за ее старенькое пальтишко. Громко, с булькающим звуком
проглотил слюну и, замолчав, впервые поднял влажные глаза на Дуняшку. Верхняя губа его, на
которой пробивались редковатые рыжие волосы, подрагивала. - Я, неприглядный из себя,
знаю... Тем пуще беречь тебя буду... И... вот...
Григорий быстро оглянулся - не идет ли кто по улице - и упал на колени, не сводя уже
с Дуняшки заискивающих, преданных по-собачьи глаз. Она отскочила как ужаленная и хотела
бежать, но остановилась, прижалась спиной к изгороди из березовых тонких жердей и тяжело
задышала. Григорий, помедлив, поднялся и опять растерянно осмотрелся вокруг.
- Не подходи! - крикнула наконец Дуняшка, хотя Григорий стоял на прежнем месте. И
повторила уже тише, почти шепотом: - Не подходи...
- Я не подхожу... - промолвил жалобно Григорий, пряча голову в воротник.
Так стояли они молча несколько минут. Наконец Дуняшка проговорила:
- Отойди-ка от дверей.
Григорий покорно сделал два-три шага в сторону. Тогда Дуняшка осторожно, не спуская
глаз, с Бородина, опасаясь, что он может неожиданно кинуться на нее, стала подвигаться вдоль
изгороди к дверям. Потом стремительным рывком бросилась к дому и, чувствуя себя в
безопасности, остановилась на пороге, готовая каждое мгновение юркнуть в сенцы и
захлопнуть дверь. Но Григорий неподвижно стоял на прежнем месте.
- С любимым-то и нужду легче переносить, - промолвила Дуняшка, поглаживая
покрасневшими от холода руками дверную скобку. - А твоего богатства не надо мне... -
Помедлив, добавила еще: - Люди и так говорят про вас - с чего это разжились вдруг?
Ипоспешно скрылась в сенцы, стукнула дверью, потому что Бородин стал тяжело и
медленно поднимать голову...
А Григорий еще постоял, тупо глядя на то место, где только что была Дуняшка. Медленно
повернулся и так же медленно пошел прочь, поняв, что здесь ему больше делать нечего.
Шагая по улице, Григорий ни о чем не думал, в голове было пусто и гулко звенело, как в
дырявой, рассохшейся бочке.
Подойдя к дому, он увидел, что у окна стоит нищенка с грязной заскорузлой на морозе
сумкой из мешковины через плечо.
- Что тебе тут? - : не думая, спросил Григорий.
- Подайте милостыньку ради Христа, - проговорила нищенка.
И Григорий узнал ее.
- А-а... Аниска. Ты опять забрела к нам...
- Опять... подайте...
Но договорить Аниска не успела. Вдруг Григория захлестнула страшная, ничем не
сдерживаемая злоба на эту оборванку, на самого себя, на весь мир.
- Я тебе подам!.. Я тебе сейчас подам! Взять ее! Ату!
Подбежал к крыльцу, спустил с цепи собак и сразу успокоился, обмяк. Присел на
ступеньку и стал смотреть, как собаки кинулись на Аниску, как нищенка, отбиваясь, упала на
дорогу и из ее сумки вывалились и раскатились камнями мерзлые куски хлеба.
Потом мимо Григория по ступенькам крыльца мелькнули чьи-то ноги. Он увидел, как
Анна Туманова, раздетая, с подоткнутым подолом, побежала к нищенке и мокрой половой
тряпкой стала разгонять собак.
После обеда Григорий сидел в кухне и смотрел на Анну. Стоя к нему боком, она стирала
белье в большом, почерневшем деревянном корыте, время от времени вытирая фартуком
потное, раскрасневшееся лицо. Григорий раньше никогда не обращал внимания на Анну. А
сейчас ему бросились в глаза ее крутые полные плечи, туго обтянутые ситцевой кофточкой,
оголенные выше локтей руки, большая рыхлая грудь. Он встал, подошел к ней и начал молча
ощупывать ее, как хороший хозяин ощупывает лошадь, прежде чем купить.
- Да ты что, Григорий Петрович? - проговорила Туманова, выпрямляясь. С рук ее
капали вода и хлопья мыла.
- Ну-ка, иди... в ту комнату, - кивнул головой Григорий. И, не давая ей опомниться,
добавил, чуть повысив голос: - Да иди же...
Анна стряхнула над корытом руки.
- Господи, дай хоть руки вымыть.. В мыле ведь...
...А потом Григорий почему-то долго думал о том, что, хоть Анна и вымыла руки, они все
равно пахнут мылом.
- Вот ты какая, оказывается... Не знал, - проговорил он наконец, чтобы отогнать
неотвязчивую мысль.
- А что же? - отозвалась Анна. - Ведь не покорись тебе - прогнал бы. А жить надо...
Может, и отблагодаришь когда...
- Пошла вон! - вдруг с раздражением сказал Григорий.
И Анна покорно вышла, принялась за стирку.
Григорий, сидя на кровати, опять смотрел на Анну в открытую дверь. Смотрел и думал:
"Перед этой незачем становиться на колени... Эх, Дуняшка, Дуняшка!.."
После того, что случилось у дома Дуняшки, Григорий несколько недель глушил тоску
самогоном. Напившись, посылал Степку Алабутина за Анной Тумановой.
- Тьфу! - плевался отец, которого Григорий уже нисколько не стеснялся. - Срамота-то
какая! А коли мужичонка ее из солдат вернется? Убьет ведь обоих вас...
- Ты молчи, батя, - рычал на него Григорий. Отворачиваясь, добавлял: - Особенно
насчет убийства...
- Что! Ах ты!.. Вырастил тебя!.. - прыгал вокруг сына Бородин, как петух, однако
быстро утихал.
Однажды Терентий Зеркалов, встряхивая головой, из которой все сыпалась на плечи
перхоть, сказал Григорию:
- А зря ты, Гришка... Надо с Дуняшкой - как с поповой Маврухой...
Дочку попа Мавру Григорий с Терентием все-таки заманили как-то в сосновый бор,
заткнули рот и изнасиловали.
И пригрозили, если скажет кому - завяжут в мешок и бросят в озеро.
- Что ты понимаешь? Спрашиваю, что па-ни-ма-ешь!!! - Григорий смотрел на Тереху
мутными глазами и усмехался. - Как Мавруху!.. Кабы так все просто...
- Очень даже, - облизнув тонкие губы, опять затряс головой Зеркалов. - Мавруха
теперь... Свистну вечером под окном - идет как теленок. И Дуняшка бы так же... А Андрюха
Веселов приедет, не посмотрит на нее после... этого.
Григорий схватил Зеркалова за отвороты пиджака своими огромными ручищами и,
притянув к себе, закричал в перепуганное лицо:
- Она и так придет!.. Придет! Потому что... Не могу я без нее. Понял?
Зеркалов, пытаясь оторвать его руки от себя, зло проговорил:
- Но, ты!. Пиджак-то новый... Распустил слюни. Да пусти ты, дьявол!
... А через несколько дней, торопясь в лавку Лопатина за солью, Григорий, едва пройдя
сотню шагов от дома, почувствовал, будто в ледяную воду свалился: навстречу ему, чуть
прихрамывая, шел в солдатской шинели без ремня Андрей Веселов.
- Ты?! - задохнулся Григорий.
- А это - ты? - спросил, в свою очередь, Веселов. - Вон ты какой стал!
Но Григорий не заметил или не хотел замечать насмешки в голосе Андрея. Как ни в чем
не бывало промолвил вроде даже радостно, возбужденно:
- Я и не знал, что ты приехал... Когда же?
- Сегодня ночью. Отвоевался вот.
- Ага, - сказал Бородин и быстро пошел дальше.
Вечером Григорий вытолкал из комнаты на кухню Анну Туманову, бросил ей в лицо
смятое платьишко, заорал на весь дом:
- Уходи ты, стерва!.. Совсем уходи, чтоб духу твоего не было у нас... Переступишь
порог - убью, насмерть исполосую... - В нижнем белье бегал по кухне, тряс плетью.
- Обожди, соберусь вот. Не так же пойду, - тихо, не выказывая ни удивления, ни
страха, проговорила Анна. И своим спокойствием, своей покорностью обезоружила Григория.
Он тяжело опустился на табуретку, бросил плеть и попросил:
- Да растолкуй мне - что ты за человек?!
Анна, видимо, не поняла, чего он хочет. Взялась за дверную скобку и толкнула плечом
дверь...
В тот же вечер Андрей Веселов, прихрамывая, расхаживал по Дуняшкиной избушке.
- В общем, досыта я погулял по России, - говорил он. - Думал - не увижу ли ту
землю, про которую Федька Семенов рассказывал... Ну да ладно... Как жила-то? Перестань,
чего же теперь плакать?
Полчаса назад увидев входящего в избушку Андрея, Дуняшка без крика поднялась со
скамейки и окаменела. Только глаза в одно мгновение наполнились радостными,
облегчающими сердце слезами. С тех пор они не высыхали.
- Я не плачу, Андрюша... Это от радости. Ну, рассказывай, рассказывай.
- Да что - все равно не перескажешь всего.
- Ну хоть немножко. Самое главное.
Андрей приостановился, ласково глянул на Дуняшку. Потом усмехнулся:
- Кто его знает, что главное, что неглавное... Как забрали нас - месяца три обучали
военному делу. Потом вместе с Тихоном Ракитиным приписали к части - и на фронт. Суток
двадцать тряслись в телячьих вагонах. На двадцать первые объявили - завтра утром станция
выгрузки... Да не дожили многие до завтра.
Дуняшка молча, со страхом смотрела на Андрея.
- Ночью поезд сошел с рельсов. Почти половина вагонов разбилась в щепки, -
объяснил он. Помолчал и продолжал: - Очнулся я и не могу понять, где нахожусь. Так же
покачивается вагон, так же стучат внизу колеса. Но попробовал подняться - и... в общем,
голова у меня была пробита да сломана рука. Еще дешево oiделался. Голова зажила быстро, но
рука что-то все гноилась. Возили меня из лазарета в лазарет, из города в город, хотели даже
отрезать руку.
Дуняшка побледнела, а Веселов поспешно сказал:
- Ну, нет... лучше уж подохну, думаю, а руку отрезать не дам. Но все-таки отрезали бы,
да, на счастье, снова перевели в другой госпиталь. А там то ли лечили лучше, то ли врачи
меньше ковырялись в ране - рука быстро стала заживать. Через месяц выписали, а через два -
уже в окопе лежал, рядом с Ракитиным.
- С Тихоном! - невольно вырвалось у Дуняшки.
- С ним, - кивнул Андрей. - Тоже удивился я. "Ну и чудеса, - говорю, - ведь сколь
мыкался с рукой по разным городам - и опять мы вместе с тобой". А он отвечает: "Тут чудес
много. К примеру, Федька Семенов тут где-то. Тот ссыльный, что у нас жил..."
Вообще Тихон сердитый был все время. Почему, думаю, он такой? Рассказал я ему о
своих мытарствах. Он послушал-послушал и отрезал: "Зря тебя вылечили. Все равно тут
добьют. - И усмехнулся: - А ты не нашел землю ту... сказочную?"
Веселов устало опустился на табуретку возле Дуняшки.
- Ну а потом разное было... Я все думал: встречу Федьку Семенова - спрошу, где эта
самая страна. Да не успел. Встреча наша, понимаешь, была короткая. Увидел я его ночью. Сижу
в мокром окопе, слышу - хлюпает какой-то человек ко мне. Увидал меня и быстро юркнул
обратно. "Семенов, - кричу, - Федька. Не узнал, что ли?"
Тогда он подбежал ко мне, схватил за плечи и встряхнул: "Тише, Андрей! Понимаешь, не
шуми..." - "Да что ты? - спрашиваю. - Прячешься здесь от нашего Гордея, что ли? Все
равно Гордей далеко..."
Вместо ответа Семенов прижал меня к стене, в тень, и сам прижался.
Посидели мы с минуту молчком. Что, думаю, за человек этот Федька? Наверное, из тех,
что по ночам появлялись у нас в части, вели разговоры с солдатами о какой-то революции. И
точно - только подумал, Семенов спрашивает: "Ну, как тут у вас? Что солдаты о войне
думают, о революции?" - "Да что, - отвечаю, - не понимаю я, что это за революция, где она
произошла". - "Не произошла еще, Андрюша, - говорит он, - но произойдет. Царь
последние дни доживает. Клокочет все в стране. А в армии, сам видишь, что делается..." - "А
что? Ты растолкуй понятнее", - попросил я его. "Растолкую, я частенько буду теперь бывать у
вас... Но ты и сам, Андрюша, приглядывайся ко всему, прислушивайся... А сейчас я пойду,
прости, светает уже, хватятся меня в роте. Голову не подставляй под пулю, она еще пригодится.
Да смотри не проговорись, что меня видел..."
Поднялись мы. Только-только я хотел спросить у него, где, мол, все же та страна, о
которой ты рассказывал нам в Локтях, а в это время и рвануло неподалеку... Раз, другой...
Упали мы на дно окопа. Сначала снаряды рвались саженях в двадцати. Потом все ближе и
ближе. Слышу, по спине заколотили комья земли. И вдруг враз все стихло: ни звука, ни голоса.
Только чую - сверху надо мной словно кто поставил большую воронку, потому что комья
земли ударяли теперь в одно место: в ногу, чуть повыше колена...
Андрей замолчал. И проговорил совсем другим голосом:
- Ну вот и все. Остальное - не помню. Правда, еще голос Семенова услышал как из-под
земли. "Не уберегся все-таки, Андрей. Санитар! Санитар!" Потом сплошная ночь, густая, без
луны, без звезд...
Дуняшка молча уткнулась горячей головой в грудь Андрею. Он поглаживал рукой ее
вздрагивающее остренькое плечо, обтянутое тоненькой, насквозь простиранной кофточкой.
- Еще слава богу, что пришел... - воскликнула она. - Господи, какая же я счастливая!..
Андрей задумался, глядя в окно.
- Вот так и дослужился, - тихо проговорил он. - Когда из госпиталя домой
пробирался, в городе Петербурге чуть не две недели сидел. Город, знаешь, такой, что.. Может,
самый большой город в мире. Поездов нет и нет. Вышел как-то на улицу - народ с заводов
толпами валит, с красными знаменами. Солдат в городе полно. Увидели эти знамена и к ним с
криком: "Ура! Долой войну!" Потом песню запели какую-то. И полиция ничего, не видит
будто. Потом высказываться многие от рабочих и солдат начали. Слушаю - против царя
говорят...
- Неужели против царя?! Что же это будет? - испуганно спросила Дуняшка.
- Не знаю я, Дуняша. А что-то будет, ей-богу. - Помолчал и сказал то, что слышал в
армии от агитаторов: - Должно, царя все-таки свергнут... Ну, то есть с престола сбросят.
- Что ты говоришь-то, Андрей! - вскрикнула Дуняшка. - Ведь тогда... Господи, еще
услышит кто! - И она бросилась запирать дверь.
- А что? Если все сразу поднимутся, то оно, может, и хорошо будет, - проговорил
Андрей, не то отвечая Дуняшке, не то рассуждая сам с собой. Он присел на краешек кровати. -
Семенова вот нет, тот все растолковал бы нам. Может, погиб где...
Дуняшка, закрыв дверь, вернулась к Андрею. Тот встал с кровати, надел шинель.
- Ну, пойду я, Дуняша. Поздно уже. Как все-таки жила-то? Гришка Бородин как тут?
...Закладка в соц.сетях
